Гарри никогда не...

      Эггзи был неправ. Десять, сто, миллион раз неправ — как это вышло, если мысль была всего одна, да ещё и мелькнула от силы на полсекунды? Она мелькнула, а он за неё так быстро ухватился, что она и через фильтр не прошла, хотя джентльмену стоило бы, конечно, прежде подумать. У него до сих пор в голове не укладывается, как он вообще осмелился Гарри в лицо сказать, что не доверяет? Гарри же ещё не восстановился, у Гарри же бабочки перед глазами. Только вот единственный, у кого проблемы с головой, — это Эггзи. Эггзи, который почему-то решил, что он умнее всех.       Хотя ладно, он умнее многих, спасибо Кингсману, но уж точно не умнее Гарри Харта. Да, ученик может иногда превзойти своего учителя — и это явно не их случай. Чтобы превзойти Гарри, Эггзи стоит почаще включать мозги, а ещё действовать так, как от него требуют инструкции, а не эмоционировать, где не надо. В общем, Галахадом он стал, но второго Гарри Харта из него не получится.       Ему и не надо. Эггзи первому рад так, что иногда стыдно становится. За то, что постоянно ищет Гарри глазами, будто проверяя, не провалится ли он сквозь землю, не стала ли иллюзия его возвращения защитной реакцией мозга, который не смог до конца оправиться от потери. За то, что коснуться хочется до зубовного скрежета, лишь бы убедиться, что тот ещё здесь. Эггзи никак не может поверить, что Гарри правда рядом, живой и почти здоровый. Чёрт побери, да он же оплакал его и, стиснув зубы, изо всех сил старался стать тем, в кого Гарри так старательно его превращал. Идеальным агентом, совершенным джентльменом и дальше по списку. У него даже получилось. Он так думал, во всяком случае, пока снова Гарри не увидел.       Его смерть стала для Эггзи падением с горы. В глубокую пропасть, дна которой не видно: Эггзи летел вниз и уже привык, что постоянно цепляется за выступы, — боль стала такой привычной, что он научился с ней жить.       И это тоже оказалось неправдой. Он увидел Гарри в Стэйтсмене и думал, что с ума сойдёт от счастья, но эта амнезия вдарила под дых так, что Эггзи подумал: кажется, он наконец достиг дна этой пропасти, в которую летел со дня убийства Гарри. Его раскидало по камням и острым наростам, а потом собрало в кучу и на этот раз медленно, старательно, со смаком размазало по скалистому дну.       Но Эггзи всё равно считает, что больно было после гибели. После встречи стало сверхгалактически больно, настолько, что у Эггзи словарного запаса не хватало, чтобы даже самому себе объяснить то, что он чувствует.       Ему просто вдруг показалось, что терять больше нечего. Перестали иметь значение друзья, Кингсман и собственная жизнь. В один момент растворились в прошлом, которого никогда не существовало.       Эггзи думает об этом, сидя в баре с Мерлином и Виски.       Эггзи ловит нехилый флэшбэк, когда Гарри слово в слово воспроизводит сцену их знакомства.       Эггзи с такой силой сжимает бокал с виски, поняв, что Гарри растерял всю сноровку, что Мерлин ненавязчиво стучит его по запястью и качает головой, когда Эггзи поднимает взгляд.       «Всё в порядке, Гарри и не в таких передрягах бывал. Ему просто нужно время на восстановление», — почти слышит он, хотя Мерлин молчит.       Эггзи просчитал уязвимые места каждого из нападавших, пока те мутузили Гарри. И он не испытывает и капли благодарности к Виски, когда тот наконец поднимается и пускает в ход лассо: сука, ты чем раньше думал?! Нашёл шоу!       Гарри в порядке, даже эго не пострадало. Эггзи хлопает его по плечу и, убирая руку, пальцами легонько гладит шею над воротом рубашки. Гарри не замечает, потому что у него эти чёртовы бабочки, ему не до ерунды, а Эггзи становится немного спокойнее: кожа у Гарри горячая и мягкая. Знакомая. Он не до конца узнаёт этого Гарри, ну или отказывается принимать его слабым, но на ощупь он прежний. Остальное со временем вернётся. Теперь Эггзи верит. Вернутся самомнение и знакомая стать. А ещё эта улыбка, от которой жилы сводило: Эггзи не знает ни одного человека, который глазами умеет улыбаться так, что горы хочется свернуть. И ему чертовски давно не хотелось сворачивать горы, если честно.       Ему чертовски давно не хотелось ругаться: был слишком занят тем, чтобы стать идеальным. А теперь можно, потому что идеальным из них двоих всегда был Гарри. А Эггзи так, то ли неудачная копия, то ли даже жалкая пародия, хоть Гарри никогда и не позволял Эггзи себя таковым считать. Гарри много чего ему не позволял. Сам мог и поддеть целенаправленно, и поправить, даже если понимал, что Эггзи специально сделал ошибку, но ему самому было нельзя.       Никому было нельзя, кроме Гарри, — Эггзи не раз видел, как ходят по лицу того желваки, если кто-то вдруг решал поставить Эггзи на место, напомнив о происхождении или не особенно удачных тестах. Потом Гарри брал себя в руки, слегка улыбался и с присущей ему едкостью, давя на слабые места, отвечал на придирку, не давая Эггзи ответить самому. А он не злился, потому что упрёки в свой адрес привык пропускать мимо ушей.       Гарри не привык. Эггзи иногда казалось, что тот за него и глотку бы перегрыз, если бы увидел такую необходимость.       Он давно не пацан, он может постоять за себя, но эта черта Гарри отзывалась где-то глубоко внутри жгучей благодарностью и чем-то ещё, что Эггзи интерпретировать никак не мог. И не то чтобы он скучает именно по этому... Просто тот Гарри — настоящий. А этот мажет Эггзи почти равнодушным взглядом, который рукоятью зонта дёргает за желудок, и никак не может услышать, что происходит у Эггзи в голове. Возмутительно.       Эггзи, оказывается, мечтатель.       Он чуть не подыхает от ужаса, когда они с Гарри остаются вдвоём против всего «Золотого кольца». Изнутри скребёт тоска от жертвы Мерлина, но это же эмоции. Им нельзя. Гарри одобряет, Эггзи это видит, а потом они оба очертя голову бросаются в бой. И да, страшно. Но не за себя, а за Гарри, потому что хер его разбери с этими идиотскими бабочками, которым стоило бы остаться приколотыми к стенам, а не порхать перед глазами.       Пока Эггзи дерётся, стараясь не выпускать из поля зрения Гарри, ему кажется, что время тянется слишком долго, а потом вдруг всё заканчивается, кишки Виски наматываются на шнеки мясорубки, и время сминается снова: Эггзи уверен, что они с Гарри разошлись не больше секунды назад.       От Кингсмана ничего не осталось. Только два Галахада да несколько зияющих дыр. Эггзи даже думать не хочет, что было бы, если бы он остался один. С ума бы сошёл, наверное, и однажды просто решил, что не было никогда никакого Кингсмана, а был просто он, Эггзи — без особой цели жизни, зато с проверенными друзьями.       Он пытается переварить эту мысль все девять часов полёта до Лондона. И уши ему закладывает не от турбулентности или перепадов давления, а от тишины, в которой слишком хорошо слышно собственные мысли.       Кингсман уничтожен, потому что Чарли решил свести старые счёты, а Эггзи не был готов защититься и не всё предусмотрел.       Мерлин погиб, потому что Эггзи не умеет смотреть под ноги. И какой из него, мать его, шпион?!       В Хитроу он лишь бросает Гарри:       — Я останусь у Лиама, — и стартует прочь с отчаянной скоростью, с которой даже от ребят-бобби никогда не бегал. И понять не может, что его грызёт сильнее: чувство вины или то, что Гарри и слова не проронил?       Эггзи уничтожил Кингсман. И спас Гарри, вернул нужного. Два незамысловатых факта, в которые легко можно уместить последние пару лет его жизни. Ему, конечно, ужасно нравилась эта шпионская тема, что бы он там ни говорил, но тяжелее было представить существование без Гарри, чем без Кингсмана. Гарри бы удалось заменить Кингсман, а вот обратная схема не сработала, в этом был шанс убедиться.       Друзья вопросов не задают: слишком долго они дружат, чтобы не понять, когда стоит молчать. Они ведут себя как ни в чём не бывало и делают вид, что ничего не произошло. А ещё первоклассно игнорируют периодические — почти постоянные — зависы Эггзи и его ломку, которая накрывает вечером второго дня: Гарри увидеть хочется настолько сильно, что Эггзи чуть ли не в кровь раздирает себе руки. Нельзя сейчас идти к Гарри, он уже сказал один раз не подумав. И это первый и очень, очень устойчивый камень фундамента, на котором сейчас стоит пирамида его чувства вины.       К рассвету новых мыслей не появляется. Лондон укрывают серые утренние сумерки, в воздухе висит влажное колкое марево, а ветер пронизывает насквозь, задувая в капюшон толстовки и за ворот, — всё это Эггзи знает только потому, что уже минут десять как несётся в сторону Вэст-Энда. Он пытался доехать на такси, но водители обычных кэбов, оказывается, готовы стоять в круглосуточных пробках до посинения. И да, Эггзи представляет, как на него посмотрят швейцар и администратор отеля, адрес которого он узнал меньше получаса назад, но ему не привыкать.       Да и плевать всегда было, если честно.       Швейцар весьма неохотно открывает перед ним дверь и смотрит с подозрением, а администратор за стойкой откровенно ужасается и приподнимается со стула, открывая рот, но Эггзи не даёт ей сказать ни слова.       — Мне нужен Гарри Харт.       На её лице мелькает брезгливость, она окидывает Эггзи цепким, заносчивым взглядом от мокрого капюшона до подошв заляпанных кроссовок и даже не трудится нацеплять дежурную улыбку.       — Сэр, покиньте отель, иначе я буду вынуждена вызвать полицию.       — Мне. Нужен. Гарри. Харт, — сквозь зубы повторяет он, сжимая руки в кулаки и приближаясь.       — Я не стану разглашать вам информацию о постояльцах!       — Мне не нужна грёбаная информация, — голос почти звенит от сдерживаемого напряжения, — я и так знаю, что он третий день живёт в королевском люксе.       — Сэр, немедленно покиньте отель!       Она ползёт рукой в сторону, но Эггзи молниеносно перехватывает её запястье, перегнувшись через стойку. Краем глаза отмечает, как тянется к поясу рука швейцара, и, выдохнув, пытается снова:       — Мэм, я мог обойти вас и попасть в номер самостоятельно, но решил быть джентльменом, — это слово даётся откровенно паршиво, и он почти слышит усмешку Гарри у себя в голове. — Вы можете позвонить в полицию, я так или иначе попаду, куда хочу. Но лучше позвоните в номер и скажите Гарри, что его хочет увидеть Гэри Анвин. Гарри Харта. Гэри Анвин, — повторяет он, глядя в округлившиеся серые глаза, и раздражённо вздыхает.       Эггзи выпускает её запястье и мельком оглядывает холл. Четыре огромных окна, восемь дверей: одна к лифтам, две на лестницы, входная, служебная, дверь ресторана, конференц-зала и тренажёрки. Швейцар с рацией на входе, девушка за стойкой, уборщица на лестнице и два голоса из ресторана: ещё слишком рано, чтобы их было больше. У него три — нет, уже четыре — плана отхода и отпечатанная в голове цифра «800», потому что именно она стоит напротив надписи «королевский люкс» в удобно повёрнутом мониторе.       Эггзи почти теряется, когда девушка протягивает ему электронный ключ.       — Мистер Харт сказал, что никто не станет его беспокоить, но если вдруг придёт кто-то, кто представится вами, ему нужно будет дать дубликат ключа. Дальний левый лифт используется только для королевского люкса. Приложите карточку к панели справа, а внутри опустите рычаг.       Эггзи не дослушивает — убегает, но, вызвав лифт, так же бегом возвращается и смазанно благодарит. Девушка — нельзя писать такие длинные имена на бейджах, как её зовут, чёрт побери? — в ответ лишь дёргает плечом.       На нужный этаж лифт поднимается слишком быстро, Эггзи не успевает подобраться. У него сердце выбивает изнутри рёбра, а кадык ходит ходуном, и он ожидает увидеть что угодно. Что угодно, только не сидящего напротив дверей лифта Гарри, который в шесть утра при полном параде опускает свежую газету, чтобы не закрывала обзор, и поднимается из кресла — как всегда, с идеально ровной спиной, будто шпалу проглотил.       Промокшие кроссовки оставляют грязные следы на бежевом ковре, и Эггзи разувается сразу, оставив в обуви и влажные носки.       — Как ты? — вкрадчиво спрашивает Гарри, и Эггзи орать хочется: это он должен спрашивать у Гарри, как он, это он должен смотреть с незнакомой жалостью.       И с таким знакомым участием — у Эггзи сердце ёкает и разрывается к хренам, растекаясь теплом внутри грудной клетки.       — Паскудно, — сухо отвечает он. — А ты?       — Аналогично, — кивает Гарри, и они опять молчат.       Рядом с незнакомым Гарри Эггзи чувствует себя чужим и потерянным.       — Как там говорят, много воды утекло, — громко произносит он и проходит в небольшой холл, оставив Гарри за спиной: смотреть на него тяжело. — Люди меняются, всё такое. Некоторые умирают. А некоторые, поговаривают, выживают. Шпионские организации разрушаются.       Он резко оборачивается и отшатывается, потому что неожиданно Гарри оказывается слишком близко. Эггзи представляет себе, как тот крадётся по ковру, и нервно хмыкает.       — Кингсман не уничтожен, пока в живых остался хоть один агент, Эггзи.       Чёрт возьми, как у него получается произносить его имя так, что у Эггзи в голове туманит? И уютно становится, даже чувство вины отступает куда-то. Стоял бы и слушал.       — Нас двое, — продолжает тем временем Гарри. — Шампань обещал помочь. Людей найдём. Да, это дело не одного дня и даже не одного года, но...       — Это всё из-за меня, — перебивает Эггзи, и Гарри моргает.       Ещё раз.       И ещё.       — Что из-за тебя, Эггзи? — мягко спрашивает он и подходит ближе, глядя сверху вниз.       «Да всё из-за меня! — хочет проорать в ответ Эггзи. — Весь этот пиздец, произошедший за последние несколько недель, из-за меня!» Единственное толковое, что он сделал за это время, стоит сейчас и смотрит на него непонимающе, а сам Эггзи ищет ответы в его глазах, будто захлёбывается, когда вокруг слишком много всего.       Автоматически думает о глазах во множественном числе и далеко не сразу соображает, что теперь он один. Да потому что это неважно. Гарри — это не комплект рук, ног, глаз, ушей и так далее, Гарри — это... Гарри.       — Чарли бы не добрался до Кингсмана, если бы я выкинул его руку из машины, — устало говорит Эггзи. — Мерлин был бы жив, если бы я не наступил на эту чёртову мину. Да даже тебя милосерднее было бы оставить в окружении этих твоих перепончатокрылых!       — Бабочки — чешуекрылые, — почти ласково поправляет Гарри и улыбается.       — Какая разница, — отмахивается Эггзи. — Лучше там, чем вариться во всей этой херне. Знаю, знаю, джентльмены так не говорят, а ещё джентльмены думают, прежде чем делать, а я плохо подумал, потому что был уверен, что ты мёртв, и хуеву тучу времени пытался прийти в себя. И так и не пришёл вообще-то. А потом ты ещё сказал про Виски, и я так тебя опустил, когда не поверил, хотя надо было, ты же никогда не несёшь чушь, ты давно работаешь агентом, у тебя нюх на всю эту х...       — Помолчи, — перебивает Гарри, и Эггзи, тут же заткнувшись, переводит дыхание. Взгляд на Гарри поднимать не хочет, потому что боится увидеть разочарование — и за слабость, и за мат, — поэтому разглядывает пуговицу жилета в крупную клетку. Металлическую пуговицу с литой буквой «К». — Спасибо.       Эггзи тут же забывает, что смотреть на Гарри не собирался, и недоверчиво вскидывает подбородок. Гарри не разочарован, на лице ни капли брезгливости, он продолжает улыбаться и смотрит на Эггзи совсем без жалости, опутывая по рукам и ногам теплом, по которому он так скучал. Никто больше так смотреть не умеет, да и этот Гарри до сегодняшнего дня совсем по-другому смотрел, и Эггзи противоречия изнутри раздирают.       — За что спасибо? — хмыкает он. — Особо скучающим по полевой работе ты не выглядишь, так что вряд ли за то, что я вернул тебе воспоминания о потерянных годах, да? За что ещё? За взорванный дом? За погибших друзей? — распаляется он. — Не знаю, за то, что тебе пришлось пережить, когда я делал вид, что собираюсь пристрелить щенка? За что, что не распидорасил всё за время твоего отсутствия? Хотя подожди-ка, я распидорасил!       — Мы будто снова вернулись в те времена, когда я пытался сделать из тебя джентльмена, — констатирует Гарри и кивает сам себе. — В этот раз должно быть попроще.       У Эггзи внутри будто все ниточки разом обрезают, и он сдаётся. Кажется, что теряет Гарри в третий раз, и вроде стоило бы привыкнуть, но с каждым разом наоборот сложнее. Если бы не было так больно, Эггзи бы, может быть, и посмеялся над собственной наивностью, но не тянет. И Гарри мудохать совсем не хочется — бесполезно. Эггзи всё уже перепробовал, кроме разве что...       Стоп.       Нет-нет, остановись. Это совсем другой Гарри. И зачем так отчаянно искать в нём того, прежнего, особенно сейчас, когда он ведёт себя в точности так, как в день их знакомства? Но ведь шоковая терапия сработала разок, может, и во второй раз получится?       Эггзи качается вперёд, поднимается на мыски и, вцепившись в отвороты пиджака, утыкается в сухие губы. Это и поцелуем-то не назвать, — в первую очередь потому, что страшно до усрачки, — но отстраняться не хочется. Пускай это очередная жалкая иллюзия близости Гарри, пускай хотя бы последняя: он будет знать, что попытался. Попытался вернуть своего Гарри — того, который первый раз отымел его за плотно закрытой дверью собственной спальни, и начиналось всё так вежливо, будто они полонез в Букингемском дворце танцевали.       Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста.       Эггзи жмётся к Гарри всем телом, а губы разомкнуть боится: вдруг Гарри оттолкнёт? В голове назойливо мечется поговорка про риск и шампанское, которую Эггзи отгоняет: вряд ли он теперь сможет называть алкогольные напитки без мыслей о Стэйтсмене. Так и заядлым трезвенником стать недолго.       Гарри горячо выдыхает, и Эггзи, не иначе как в приступе паники, приоткрывает рот в попытке захватить его губы. В голове вместо мозгов каша, вероятнее всего, овсяная, а слово «пожалуйста» бьётся о черепную коробку с такой силой, что ещё чуть-чуть, и Эггзи заработает сотрясение. Сотрясение того, чего нет, ага.       Гарри всё же не отталкивает даже в эту бесконечно долгую вечность — это же хороший знак?       А когда наконец отвечает, Эггзи чуть не хнычет ему в губы. От облегчения, от схлынувшего разом страха — от чего угодно. Не держаться за пиджак больше нельзя, просто потому что Эггзи рухнет на этот чертовски идеальный ковёр, если отпустит: у него поджилки трясутся и ноги дрожат.       Зато рот живёт своей жизнью. Эггзи дышать забывает, да Гарри и не даёт, жадно отвечая на поцелуй и при этом до зубовного скрежета вежливо удерживая Эггзи за подбородок. Вторая рука всего лишь у него на плече, но злиться не хочется. Вместо этого Эггзи бесстыдно трётся о Гарри пахом — вот он я, давай же — и принимается судорожно расстёгивать пуговицы его пиджака.       — Руки помнят, — шепчет Гарри ему в губы, обхватывая оба плеча. — У тебя плечи были поуже, знаешь?       Знает, Эггзи знает, но не отвечает, снова со стоном впиваясь в рот Гарри поцелуем. Конечно, он стал крепче, они не виделись дохера долго, и две трети этого времени Эггзи, чтобы отвлечься хоть как-то, провёл в тренировочных залах Кингсмана.       Если Гарри сейчас остановится, чтобы, как обычно, повесить костюм и рубашку на вешалку, Эггзи клянётся всем, что у него есть, что нагнёт его сам. Эта мысль возбуждает настолько, что он с низким стоном притирается ещё ближе и скользит языком по кромке зубов. Запрещённый приём, он знает: впервые он увидел Гарри потерявшим голову именно тогда, когда коснулся своим языком его. Если учесть, что до этого Эггзи несколько раз старательно ему отсосал, выжав подчистую и с самым невинным видом проглотив, это стало откровением. Эггзи всегда воспринимал поцелуи как должное, но с появлением в его жизни Гарри мнение изменил.       Срабатывает и в этот раз: Гарри глотает стон, туго обхватывает язык Эггзи губами, а потом толкается в его рот сам. Эггзи ведёт что от этого, что от того, что Гарри вынуждает его сделать полшага назад и сесть на подоконник, что от его рук по обе стороны, что от глубины поцелуя и ритмичных толчков. Это почти как секс, только развратнее: Гарри в идеальном костюме, который Эггзи ещё не успел с него стянуть, целует его так, будто это всё, чего он хочет от жизни, и трётся бедром о его стояк — каменный, почти до искр из глаз.       Чёртов Гарри мать его Харт. Он как будто месяцы в Стэйтсмене не бабочек своих заучивал, а порнуху конспектировал. Целует глубоко, вот-вот до гланд достанет, и застывает, подавившись стоном, когда Эггзи обхватывает рукой его член сквозь плотную ткань брюк и проводит ладонью вверх и вниз, сжимая пальцы в тугое кольцо.       Он успевает одной рукой стянуть с Гарри пиджак и жилет, ослабить галстук и расстегнуть несколько верхних пуговиц рубашки, пока тот толкается во вторую руку. На это уходит непозволительно много времени, но торопиться больше некуда. Эггзи только дышит часто, с предвкушением, и едва не скулит, когда Гарри проходится ладонью по внутренней поверхности его бедра. Блядь. Кончить в штаны в его возрасте было бы слишком, но если учесть, что после Гарри у него никого не было, — неудивительно.       К чёрту всё.       К его счастью, Гарри вообще не до развешивания одежды. Он за локти тянет Эггзи на себя, ставит на ноги и прижимается горячими губами к шее, сложившись чуть ли не пополам. И Эггзи ловит ртом воздух, запрокидывая голову, пытается одновременно дотянуться до ремня и расстегнуть до конца рубашку. Последнее удаётся быстрее, и Эггзи ведёт ладонями по подтянутому телу, оглаживая грудь и живот. Когда он запускает пальцы за ремень брюк, Гарри присасывается к его ключице с такой силой, что Эггзи уверен: засос останется. Оказывается, идеальные джентльмены не всегда могут держать себя в руках.       Он до сих пор слишком одет. Вжикает молнией толстовки и стряхивает её с себя, путаясь в рукавах. Тянет наверх футболку, неохотно отстранившись от Гарри, и сразу же рвётся к нему, как только тряпка улетает в сторону. Он будто вечность без него, а не пару секунд, жмётся кожа к коже и снова захватывает его губы.       С его джинсами Гарри расправляется сам, а потом отгибает резинку трусов и сжимает ладони на заднице, заставляя Эггзи зашипеть и выгнуться ему навстречу. Гарри всегда так делал, а Эггзи ехидничал, что это-то уж явно противоречит кодексу джентльмена. Гарри в ответ лишь невозмутимо пожимал плечами.       Сегодня ехидничать не хочется. Сегодня хочется с ума сойти от каждого жаркого прикосновения и самому под рёбра забраться, чтобы больше никуда. Сегодня хочется вылизать солоноватую шею, пройтись поцелуями по груди и прикусить соски, потому что Гарри так любит. Эггзи сегодня вспомнит всё, что любит Гарри.       Вспомнит? Будто был хоть один шанс забыть. Будто не он перебирал воспоминания и выл в подушку Гарри, когда думал, что тот мёртв; будто не он дрочил на его халат, потому что это была единственная вещь во всём грёбаном доме, на которой остался запах Гарри. Шпион, что с него взять.       В дверном проёме по правую руку видна гостиная, а за запертой дверью слева наверняка спальня. Эггзи утягивает Гарри в ту сторону и даже не сразу соображает, что не угадал, — настолько увлечён жалящими поцелуями в шею. Они оказываются в кабинете, обстановка которого настолько роскошна, что давит. Гарри, конечно, сейчас уведёт его отсюда, потому что кабинет — это для работы, думает Эггзи и снова промахивается: Гарри сдвигает в сторону ноутбук и усаживает Эггзи на стол. Он бы обязательно сказал что-нибудь, но прикусывает язык. Язык Гарри, разумеется, и тот лишь шипит ему в рот, вслепую нашаривая ящик.       — Нихера себе, сказал я себе, — присвистывает Эггзи, когда в руке Гарри оказывается пузырёк смазки. — В кабинете, а не в спальне или ванной?       — В ванной нет окон, — поясняет тот, с щелчком поддевая крышечку. — Окна спален выходят на другую сторону. А отсюда видно дом Лиама.       — Чёртов сталкер, — с восторгом выдыхает Эггзи и снова хватается за плечи Гарри и тянется за поцелуем.       Они целуются так жадно, что со стороны может показаться, будто вот-вот друг друга сожрут. Эггзи с силой втягивает в себя его нижнюю губу, когда чувствует на коже холодную смазку, и откидывается на локти с открытым ртом, когда палец Гарри, покружив вокруг входа, на пробу толкается внутрь. Медленно, осторожно. По-джентльменски, мать его. Эггзи съезжает ниже, насаживаясь до самых костяшек, и стонет, когда Гарри добавляет второй.       Он трахает его пальцами, разрисовывая поцелуями грудь, цепляя зубами соски, втягивая в себя, а Эггзи обхватывает его ногами, сжимая коленями так сильно, что у Гарри должны бы трещать рёбра, но не трещат. Он поднимается к шее, вбирает мочку, играет с ней языком, очерчивает губами челюсть, а потом тягуче целует в губы и кружит своим языком вокруг его. Трётся животом о член Эггзи, размазывая смазку, и продолжает растягивать его уже тремя пальцами. И Эггзи выгибается ему навстречу, кусает губы Гарри и дышит через раз, толкаясь на пальцы.       Он готов послать к чёрту все слова до единого, лишь бы Гарри продолжал плавить его дыханием. Он скучал-скучал-скучал, сходил с ума и боялся даже надеяться на то, что всё не закончилось.       — Гарри, — шёпотом зовёт он, и тот поднимает голову.       Эггзи ловит его взгляд и одной рукой снимает очки, приподнимается на руке и целует шрам под левой глазницей, тянет к себе за затылок и дышит, дышит Гарри. Лёгкие распирает, выжигает изнутри, в голове лопаются сосуды.       У Гарри гладкая щека и припухшие губы, потому что Эггзи, в отличие от него, побриться не удосужился.       Эггзи с силой бьёт кулаком по столешнице и крепко сжимает ладонями её край, когда Гарри убирает пальцы и тут же заменяет их членом. Он умеет натягивать Эггзи так, что он забывает и своё имя, и остальные малозначительные факты, живя инстинктами. Закидывает ноги ему на плечи и морщится, шипит, когда Гарри входит до конца, но всё равно подаётся на него задом.       — Даже не думай останавливаться, — выдыхает смято и гулко сглатывает, когда Гарри начинает двигаться.       Эггзи поднимается, опираясь на ладони вместо локтей, слизывает пот с виска Гарри, выцеловывает по лицу, шее и груди одному ему известные символы, втягивая кожу и расцвечивая её багровыми метками. Растрёпанный Гарри только смотрит осоловевшим взглядом, ловит губы коротким поцелуем и толкается быстрее.       Шлепки яиц по заднице — очень неподходящий звук для такого роскошного интерьера, и от этого несоответствия у Эггзи внутри узел предвкушения завязывается. Он снова падает на локти, а потом откидывается на лопатки; он смотрит на взъерошенного Гарри и пятна на его шее, слышит его гортанные стоны и хватает ртом воздух.       Блядь.       Блядь-блядь-блядь.       Эггзи тянется рукой к члену, размазывает по головке большим пальцем выступившую смазку и, пройдясь вниз и вверх, зажмуривается от ощущений. Когда его ладонь накрывает ладонь Гарри, их становится так много, что Эггзи кажется, его вот-вот разорвёт: охерительный член охерительного Гарри в его заднице, его рука помогает Эггзи дрочить собственный член, и это вроде как всегда, и ничего необычного, только кончает он через три движения, переламываясь в пояснице и зажимая в судороге член Гарри.       Гарри немного замедляется, не толкается уже так сильно, но и сам долго не выдерживает.       — Хоть яйца звенеть перестанут каждый раз, когда ты оказываешься рядом, — говорит он несколькими минутами позже, помогая Эггзи подняться со стола.       — Так вот почему у меня в голове вечно играла «Jingle Bells», — поддевает он, и Гарри улыбается.       По-своему улыбается. По-настоящему.       И трахает по-настоящему: первые несколько шагов даются Эггзи с откровенным трудом. Он ладонями стирает с груди и живота свою сперму и чуть не кончает ещё раз, когда Гарри перехватывает его руку и облизывает каждый из пальцев.       — Охереть, — сипло выдавливает он, тараща глаза, и без единой мысли снова накидывается на Гарри с поцелуем.       Гарри никогда раньше так не делал.       Гарри никогда раньше не натягивал Эггзи нигде, кроме спальни.       И Гарри никогда не говорил, что скучал по нему.       — Почему тогда разрешил мне сбежать из аэропорта? — негромко спрашивает Эггзи, глядя исподлобья.       — Ничего не знал о твоей жизни, — пожимает плечами Гарри, разливая скотч по бокалам и протягивая один Эггзи. — У Мерлина в Стэйтсмене спрашивать не хотел, а самому искать было бесполезно.       — Почему? — хмурится Эггзи.       — Бабочки. И потому что ты и сам теперь кингсман, тебе скрыть что-то труда не составит, если не хочешь держать на виду.       — Тебя больше года не было, — почти шепчет он, подаваясь ближе к Гарри, смешивая их дыхание. — И всё это время с того дня, как Валентайн выстрелил тебе в голову, было тяжело. Ни на минуту легче не стало. Я жил в твоём доме и боялся двигать твои вещи. Бутылочки в душе постоянно нюхал и ставил обратно с точностью до доли дюйма. Еду покупал и убирал в холодильник так, чтобы не сдвинуть ничего, что ты туда сам поставил.       — Тогда хорошо, что он взорван, да? — подмигивает Гарри. — Даже представлять не хочу, как надолго ты терял сознание, открывая холодильник.       — Я после взрыва всё потерял, до последнего, — на грани слышимости выдыхает Эггзи и сглатывает. — В один миг от тебя ничего не осталось. Ни вещей, ни запахов. Только память, а тебе ли не знать, какая она паскуда.       — Ещё какая, — соглашается Гарри и проводит рукой по волосам Эггзи. — Всё уже позади.       — Я ещё не привык.       — Знаю.       Гарри осторожно прижимает его к себе, и Эггзи мгновенно обхватывает руками его торс. Сейчас ему больше ничего не нужно, просто сидеть так и чувствовать Гарри всем телом, потому что слишком много впечатлений. Когда он касается губами макушки, Эггзи зажмуривается изо всех сил, потому что глаза начинает подозрительно печь.       — Я заметил, когда ты погладил меня по шее. Тогда, в баре, — замечает Гарри через несколько минут. — А когда тебя не помнил, всё равно понимал, что чего-то не хватает. За бабочек цеплялся, потому что найти никак не мог.       — А в самолёте мне сказал, что никогда ни к кому не привязывался, — напоминает Эггзи.       — Привязываются к тем, кто когда-то был чужим, — спокойно поясняет Гарри. — А когда всё сразу по-другому, это не так называется.       — А как?       — Потом решим, — мягко улыбается Гарри, и Эггзи кивает, зевая.       — Извини, что тебе не поверил тогда, с Виски.       — Думаю, ты достаточно загладил вину, — хмыкает Гарри.       Эггзи очень хочет усмехнуться, выгнуть бровь и спросить, правильно ли он понял, что Гарри имеет в виду, но усталость всех предыдущих дней догоняет.       Гарри укладывает его в гостевой спальне.       Когда Эггзи просыпается, уже темно. Он трёт глаза и включает подсветку на наручных часах. Два часа ночи, он проспал больше полусуток. Хотя в этом ничего удивительного, если учесть, сколько до этого не спал. Он пытается повернуться на спину, но морщится, потому что задницу саднит, довольно улыбается, вспоминая, как насаживался на Гарри в кабинете, и поворачивается на другой бок.       И застывает на месте, потому что на соседней подушке в бледном свете из окна видит спящего Гарри. Гарри, который никогда раньше не засыпал с Эггзи, аргументируя это очередными джентльменскими правилами. Гарри, который специально уложил Эггзи в гостевой спальне, где ни вещей Гарри, ни его запаха.       Гарри, который наплевал на правила и собственные удобства и уснул напротив.       Сердце щемит то ли от восторга, то ли от чего-то более глубокого, и Эггзи подбирается поближе. Сползает с подушки, утыкается носом в ключицу Гарри и закрывает глаза. Спать больше не хочется, но лежать так он готов, кажется, вечность.       Спать не хочется, но Эггзи всё равно засыпает, как только Гарри прижимает его ближе к себе, так и оставив руку у него на лопатке. Они никогда раньше так не спали, но надо же когда-то начинать.       Эггзи уверен, что Гарри с ним солидарен.