Только небо

Дом, похожий на особняк лорда Окнарда, показался Келли мертвым и страшно холодным. Идеально чистые столешницы блестели, как лакированная крышка гроба, уходящие в полумрак лестницы, покрытые ковровой дорожкой, пугали мертвой тишиной, потрескавшиеся от времени старинные зеркала в позолоченных рамах отражали бесконечные анфилады запертых комнат. Домосед лорд Окнард любил свой дом, любил окружать себя предметами уюта и комфорта. Там пахло табаком и виски, там горел в каминах огонь и звучала негромкая музыка. Дом Касселов не любил никто. Его держали в чистоте и порядке, следили за тем, чтобы портьеры подходили к обивке кресел и блестело серебро за стеклом старинных сервантов. Этот дом походил на музей, никогда не знавший посетителей. А ведь когда-то здесь жила большая и дружная семья. Келли рассматривал портреты и фотографии на стенах: затянутых в корсеты омег с кружевными зонтиками, кучерявых детей, важно восседающих на толстых пони, усатых охотников, растянувшихся на траве. Когда-то здесь жили люди, которые выезжали на пикники, катались на лодках, поднимали на руки детей, собирались за праздничным столом. А потом они исчезли. Пропали дети в бархатных кафтанчиках, омеги в шелковых чулках и альфы в шляпах с перышками. А дом остался один, пустым и холодным, и нелюбимым. Он замер в колдовском сне, чтобы проснуться в один прекрасный день, когда по гулким коридорам прокатятся звонкой дробью детские шаги, когда веселые голоса послышатся в передней, а очнувшееся от спячки зеркало отразит румяные щеки вошедших с мороза, искристые снежинки на пышных мехах, улыбки и объятия. Впрочем, обитал в мертвом доме один живой человек. Потерянный во времени, позабывший самого себя, беспомощный и одинокий, но живой. Звали его профессор Кассел, но он не помнил своего имени, отзываясь лишь на интонацию, каким-то животным инстинктом ощущая, что обращаются именно к нему. Конечно, имени Келли он тоже не запомнил и называл его то Мур, то Адди, то совсем уж странно: иногда Одилий, иногда Офелий. Тем не менее он сразу принял его как своего, как давнего хорошего знакомого, к которому следует относиться со старомодной почтительностью и с галантным восхищением, лишенным сексуального подтекста. Профессор целовал ему руки и, чопорно поддерживая под локоть, провожал к накрытому для завтрака столу, и Келли ощущал себя одним из этих высокородных омег в чулках и в туфлях с бантами. Он открыл золотое дно, однажды спросив профессора о людях на старинных портретах. Профессор мог говорить о них часами! И неважно, что пони на фото звали то Кай, то Кейт, а сидевшего на нем серьезного мальчишку то Нино, то Надин, истории были самыми настоящими, меняющимися день ото дня, но неизменно яркими, живыми, запоминающимися! — Вы, верно, не помните, драгоценный Офелий, вы тогда были слишком молоды, но городское поместье Касселов простиралось до самого парка! — восхищённо блестел глазами помолодевший профессор. — А прямо за решёткой парка была дорожка для верховой езды, которая и называлась Палисадом! А потом какому-то умнику пришло в голову проложить там этот чудовищный бульвар, с авто и такими нелепыми фонарями, но название так и осталось — Палисад! Келли глядел в сияющие глаза профессора и мучился то сочувствием, то восхищением, ясно ощущая могучий, живой разум, бьющийся за решёткой зыбкой реальности, тщетно пытающийся найти точку опоры, отыскать что-то знакомое и стабильное в зыбком болоте ускользающих мгновений. А потом профессор подносил его руку к губам и восхищённого вздыхал: — А ведь я помню вашу премьеру в Императорском театре, несравненный Одилий! Помню, будто это было вчера… Какое сочетание силы и грации, страсти и страдания! Не я один был влюблён в вас в тот вечер, не я один готов был сложить мир к вашим божественным стопам… И Келли позволял целовать руки, глотая слезы, оттого что не был он этим Одилием, и вообще не был никем, и оттого что жизнь наказывает невиновных, отнимая разум у самых лучших, сохранивших душевную чистоту и восторженное благородство чувств, тем самым превращая эти качества в насмешку, в фарс, в жестокую пародию. Но жил в мертвом доме и самый настоящий мертвец. Его звали Сейнор. Внук и опекун профессора, работодатель Келли, альфа неопределённого возраста и рода занятий. Он мог бы показаться красивым, если бы не странно отсутствующее выражение лица, не остановившийся взгляд человека, разбуженного среди ночи. Достаточно наивный для своего возраста, никогда прежде не встречавшийся с наркоманами, Келли не сразу понял природу странности Сейнора, а поняв, постарался убедить себя в том, что порок его хозяина не имеет отношения к нему самому. Иными словами, не его это дело, чем и как развлекается этот странный альфа, лишь бы пореже попадался ему на глаза и не мешал ухаживать за профессором. Такие же отношения сложились у Келли и с приходящей прислугой: с омегой-поваром, с парой омег-горничных, каждый день до блеска отдраивавших жилые комнаты особняка и одну из мертвых, прочно закрытых. Завтрак, обед и ужин накрывали в малой столовой, вкуса еды Келли не чувствовал, старательно играя роль тени прошлого, внимательно наблюдая, чтобы галантный кавалер не перепутал приборы, салфетки, стейк, салат. Кофе пили в зимнем саду, где когда-то цвели в кадках апельсиновые и лимонные деревья, а теперь ажурные кресла стояли повернутыми к заколоченным окнам. Все это было если и не нормально, то терпимо. Лишь бы только не встречаться с молодым альфой, с его стеклянным взглядом и странной мимикой непослушного лица. Лишь бы дожить до того часа, когда профессор, закончив вечерний туалет и приняв лекарства, заснёт в своей постели. Когда можно будет запереться в собственной спальне, такой же стерильной и мертвой, как и остальной дом. Измученный холодом, Келли купил калорифер. Он также распечатал фото Берга, найденное в интернете, нашёл для него скромную чёрную рамку и поставил на прикроватной тумбочке. Этим закончилось его обустройство на новом месте. Этот дом не был его домом. Келли не собирался вить здесь гнездо, предпочитая видеть в нем временное пристанище, рабочее место, лишенное индивидуальности. Но здесь, в бастионе безликой крепости, можно было не торопясь оживить забытый за день телефон и коснуться кончиком пальца любимого имени. Можно было закрыть глаза, откинуться на подушки и перенестись на другой конец города, в маленькую белую виллу, заменившую ему дом. И представить себе, что ничего не изменилось и этот голос, он совсем рядом: — Я сегодня поджарил яичницу. — Почему? Что, больше некому? А Лавендер на что? — Да ладно… Я же не ребёнок. Ну, захотелось мне яичницы, я и поджарил. А ты что сегодня делал? — Закончил индивидуалку по развитию вестибулярного аппарата… В понедельник буду защищать. А знаешь, что раньше было на месте Палисада? Знакомый чуть хрипловатый голос, светлые глаза, а в них столько жизни, столько ярости, и боли, и самой истовой надежды. Он непременно встанет на ноги, этот удивительный альфа. Он найдёт себе омегу из хорошей семьи, того, кто ничем не запятнал своей чести, того, кто родит ему сыновей. Элоиз будет потрясающим дедушкой, а Гарет — ещё лучше. А он, Келли, останется другом семьи. Его будут приглашать на праздник Негасимого Света и на дни рождения. Ему позволят играть с детьми Берга: с ласковыми омегами и упрямыми альфами. Он очень надеется на это. А сейчас нужно просто пережить этот мёртвый дом, и разлуку, и хриплый голос, такой близкий, такой далёкий. — Твоя трость — просто потряс. Буду всегда с ней ходить, чисто из пижонства. — Твои часы тоже чудесны. Я их вообще не снимаю, ведь они водонепроницаемы. Скоро они врастут мне в запястье. — Готичненько… — Да, я превращусь в человека-часы… Они говорили ровно полчаса. Ровно столько жизни позволял себе Келли в мёртвом доме, прежде чем погасить свет и уйти прочь. До завтрашнего утра. До утренних процедур и завтрака в малой гостиной. А весна всё не начиналась. Просто зима стала дождливой и слякотной, сопливой, истеричной. Келли мёрз под снегом и дождём, бредя по знакомой дороге в университет, скользя по гололёду, увязая в серой слякоти. Мёрз в зябких аудиториях, пряча нос в огромном пушистом шарфе, который на прощание подарил ему Элоиз. А в доме холод был другим, будто его источали стены, натёртые до ледяного блеска полы, высокие потолки цвета снеговых туч. Там холод полз изнутри, из непонятных страхов, из одиночества и тоски. Казалось Келли, что маленький огонёк у него под грудью, единственное, что осталось от прежнего тепла, горит с каждым днём всё слабее и скоро, очень скоро погаснет вовсе, и тогда он перестанет ощущать этот холод и станет ещё одной тенью в доме, полном призраков ушедших времён, неживых людей, искажённых воспоминаний. Тогда он позабудет Берга и не станет больше мечтать. Ни о нём, ни о его детях. Даже о том, как счастливо будет жить Берг со своим идеальным омегой — не станет. В тот день Келли вернулся с вечернего семинара и обнаружил господина Кассела заснувшим прямо на диване в гостиной. Перенести сухонького старичка в спальню и уложить в постель труда не составило, но Келли устал и проголодался, и невнимание внука к больному дедушке ударило его особенно болезненно. В пустой стерильно чистой кухне он включил электрический чайник, достал из шкафчика ромашковый чай. Руки подрагивали. «Чёрствая безмозглая скотина! На два часа оставил его одного с дедом, на два часа! А если бы он упал, ударился, в конце концов, просто замёрз?» — А-а-а, вот ты где? — протянул знакомый голос. — И где это ты бродишь так поздно, а? Поклонники замучили? — Господин Сейнор, у вас есть расписание моих занятий. По средам с шести до восьми у меня семинар, обязательный для посещений. Я нигде не задерживаюсь и никогда не опаздываю, — не оборачиваясь проговорил Келли. — Даже так, никогда? — Сейнор оказался неожиданно близко. Прошептал почти на ухо. Келли почувствовал его запах, отвратительный сладковатый душок, будто протухшее мясо пытаются сдобрить специями. Усилием воли прогнал внезапный страх. Обхватив ладонями чашку, двинулся в сторону: — Простите, господин Сейнор, я пойду к себе… И тотчас же почувствовал чужую ладонь, скользнувшую по бедру. Келли едва сдержал крик, будто ядовитый гад коснулся его кожи, отвратительное насекомое проползло по ноге. Он резко дёрнулся, кипяток плеснул на руки. — Вынужден предупредить: ещё один такой ничем не спровоцированный знак внимания, и я откажусь на вас работать. Он что-то ещё говорил ему вслед, этот мерзкий альфа с глазами дохлой рыбы, но Келли уже не слышал, слишком шумно стучала кровь в ушах, слишком жарко пульсировала боль в обожженных руках. С особой тщательностью он запер за собой дверь спальни, придвинув для надёжности тяжёлое кресло. Не раздеваясь, лёг в постель, сжался в один заледеневший комок. Бергу не звонил, чтобы не выдать волнения, не испачкать то единственное чистое, что осталось ещё у него. Час спустя зазвонил телефон. Келли глядел на короткое имя на экране, глядел и чувствовал, как понемногу отпускает лёд, сковавший его грудь, как получается вдохнуть чуть глубже и дать волю первым слезам. Берг оставил сообщение. Келли прослушал его с десяток раз и всё равно не удалил. — Келли, ты и сам не звонишь, и трубку не берёшь. Сказал бы: «Загулял со своими студентами», да на тебя не похоже. Скорее всего, устал за день и спишь уже. Ну ладно, раз так. Надеюсь, у тебя все в порядке. До завтра тогда. «До завтра, — шептал Келли погасшему экрану. — До завтра, Берг…» Назавтра Келли почувствовал себя больным. Рыхлой тяжестью наливалось тело, подрагивали руки, мысли путались, и веки стали вдруг слишком тяжёлыми, неподъёмными. Безжалостным пинком он поднял себя с постели. Ведь если не напомнить профессору о необходимых утренних процедурах, работы прибавится. Ему удалось избежать неприятного, без опоздания явиться к завтраку и не заснуть за столом. Сегодня он был Муром. Сегодня его галантный кавалер был полон раскаяния. — Ты же знаешь, Мур, ты всегда был для меня единственным… Сухонькие пальцы в тёмных пятнах поглаживали его руку, выцветшие глаза заглядывали в лицо чуть заискивающе. — Все остальные были просто фантомами, порождениями неуёмного воображения, облачёнными в плоть стремлениями мятежной души! Келли заключил, что в былые годы профессор был тот ещё ходок. Войти в роль сегодня не удавалось. Кавалер воспринял его молчание по-своему. — Я знаю, что мы должны сделать! — воскликнул профессор, выскакивая из-за стола, роняя на пол что-то звонкое. — Мы должны запереться в библиотеке! Помнишь, как мы любили перебирать старые книги, альбомы, письма! Предложение показалось если и не заманчивым, то безопасным, и Келли последовал за своим воздыхателем к одной из вечно запертых комнат. Там Кассел вновь удивил его странностями нездорового рассудка: профессор мог забыть, как расстегнуть молнию на брюках, но без труда вспомнил, что ключ от библиотеки хранится под статуэткой бронзовой балерины. Библиотека понравилась Келли, неожиданно и приятно напомнив дом лорда Окнарда. Он даже принёс с заднего двора несколько поленьев, и вскоре в жерле просторного камина запылал весёлый огонь. Профессор устроился в кресле, Келли — рядом на полу, протянув ноги к сухому и живому теплу. Кассел осторожно перелистывал страницы огромного альбома, иногда касаясь пальцами макушки Келли с той же инстинктивной, необдуманной лаской. Келли прикрыл глаза, наслаждаясь теплом и покоем. Вот так бы и сидел, слушая бессвязный и такой прелестный лепет, будто читая отрывок статьи на пожелтевшем газетном листе: — …акции Южного Товарищества были тогда гарантией прибыли, всеми любимым детищем, темой светской беседы. Мне бы тогда уже понять: если и твой шофёр, и куафёр стремятся их приобрести, значит, настало время продавать…  Силы Света, почему не родился он в те времена, почему не родился тем же Муром, сбережённым в умирающей памяти? — А-а-а, вот вы где спрятались… Келли вздрогнул. Блаженная нега мгновенно сменилась предельной настороженностью, словно через него пропустили разряд тока. — Доброе утро, господин Сейнор. — Ах, «господин Сейнор», какие церемонии… — насмешливо протянул альфа, устраиваясь в кресле по ту сторону огня. — Почему бы тебе не называть меня просто Сей? — Потому что вы мой работодатель. Фамильярность между нами неуместна. Альфа казался в тот день особенно странным, необычно и болезненно оживлённым. Келли старался не смотреть на его пальцы, похожие на подвижных насекомых, не замечать нервного почёсывания, подёргивания конечностей, странной мимики непослушного лица. Старался не прислушиваться к унизительным, ядовитым словам. — Я иногда забываю о том, отчего ты так вышколен, о том, кто научил тебя таким манерам. Ведь твои родители всего лишь мелкие лавочники, а ты ведёшь себя как наследный принц. Поневоле забудешь, через какое место тебе привита эта изысканность. — Напрасно ты так, Найджел, ведь Анаисы всегда были высоким родом при дворе Наймерских императоров… — некстати вступил Кассел, но внимания на него не обратили. — Наверное, настало время тебя просветить по ряду вопросов, — продолжал между тем Сейнор. — Моя оплошность, следовало сделать это раньше, чтобы избежать недоразумений. Страшно хотелось вскочить и убежать, запереться в бастионе безликой спальни. Келли заставил себя остаться на месте, стал смотреть в огонь, увлекаясь пляской света и тепла. Но не было спасения от мерзкого голоса, от тошнотворного присутствия этого альфы, более нездорового, чем его немощный дед. — Твой подопечный, вот эта пародия на альфу, состряпал завещание, когда понял, что шестеренки в его хвалёном мозгу пробуксовывают. Он назвал меня своим опекуном. Это обязывает меня заботиться о нем и о его имуществе. При этом я не имею права продать ни одну из этих жалких безделушек, не имею доступа к его фондам. Фактически, мне выплачивается жалование, так же, как и тебе. Я стал наёмным рабочим собственного деда! И всё это для того, чтобы унаследовать его имущество после его смерти! Точнее, восемьдесят процентов имущества, остальное завещано двум его кузенам и моему бесценному папочке. И тут кроется самое главное! Если удастся доказать, что я пренебрегаю своими обязанностями по отношению к нему самому или к этому злосчастному дому, то тогда всё — всё! — будет завещано Императорскому Колледжу Астрономии! А значит, в любой момент здесь могут оказаться крысы из колледжа или мои двоюродные дядьки, тоже крысы, или худшая из крыс — мой папаша, и сунуть нос в каждый котелок, в каждый угол на чердаке, а также в трусы драгоценному профессору, а не обделался ли он в последние пять минут?! Потому что если я не справился, то и дядьки, и папаша тоже останутся с носом! Сейнор вскочил, прошагал от камина до двери, вернулся, встал прямо над Келли. Тот не глядя нашёл сухую руку профессора, мягко сжал её в ладони, будто в поиске защиты. — Но императорские крысы просчитаются. Я — образец заботливого попечителя. Я держу этот гнусный вертеп в образцовом порядке. Я нанял этому выжившему из ума шуту лучшую сиделку с безукоризненными рекомендациями. И когда я закопаю его кости в склепе Касселов, знаешь, что я сделаю? — Вы продадите этот дом, — отозвался Келли. — О да, я продам эту груду камней, — обрадовался Сейнор. — Я продам все его вонючие акции, бонды, золото, картины, загородное поместье. Я продам всё. И уеду на Изумрудные Острова, на излучину реки Айят. И там я построю храм, дворец духа, дом свободы. Приют для каждого, кто видит мир по-своему, кто не связан рамками обыденности, кто привык раздвигать границы того, что покорное стадо считает реальностью. И тебе, Келли, я предлагаю стать одним из жрецов этого храма. От тебя не требуется ни веры, ни даже понимания. Лишь твоё тело. Разве ты не понимаешь, оно создано для того, чтобы стать объектом культа, объектом преклонения? Вместе мы придумаем особые ритуалы, прекрасные, возвышенные! Ты будешь живым богом… — Нет! — рявкнул Келли. И ненавистный голос смолк. — Я не собираюсь быть вашим идолом! Ищите предмет поклонения в другом месте! — Мур, — жалобно проговорил профессор, на сей раз очень кстати. — Почему ты кричишь? Неужели ты поверил этим гадким слухам? — Пойдёмте, господин Кассел, — Келли вскочил на ноги и осторожно поднял из кресла профессора. — Помните, вы обещали мне показать фото Кейта? Прикрываясь тщедушным телом старика, как щитом, Келли вышел из комнаты, вдруг ставшей ловушкой. И услышал сказанное в спину: — А если я окажусь плохим попечителем, то твой драгоценный профессор отправится в психушку. Там ему самое место. Келли обнял старика за плечи. — Не слушайте его. Это ваш дом, и никто не сможет его отнять…