Aesthetic Masochism

Чертова эстетка: то глаза не того цвета, то губы не той формы, то волосы слишком длинные, то платье не того фасона. «Слишком талантлива, чтобы не выделяться, слишком ветрена, чтобы любить, слишком богична, чтобы просто трахнуть», — так охарактеризовал ее мой брат, когда она впервые завалилась к нам посреди ночи с папкой новых рисунков в одной руке и с полупустой бутылкой вискаря в другой… ~ Поступивший на телефон звонок летит в пропущенные, а сообщения, число которых уже перевалило за два десятка, игнорируются с утра. Это не гордость, это банальное чувство самозащиты. Ведь что бы она ни сказала, что бы ни предложила, я знаю, что соглашусь. И не потому, что я бесхребетная или слабовольная, просто это она. И, даже собрав воедино все свои противоречия и протесты, я не смогу сказать "нет". ~ Два года назад я встретила девушку. Красивую, необычную, невероятную. Тогда, проводя с ней время, мне хотелось верить, что это надолго, я глаз от нее отвести не могла, она казалась мне божественной нимфой, и все прочие меркли и становились безликой массой. Никогда и никто не виделся мне прекраснее. Вчера мы вновь пересеклись с ней, и сейчас она оказалась для меня совершенно обычной, такой же, как все девушки, проходящие по улице, при этом совершенно не изменившись с тех давних пор, разве что волосы отросли, и теперь она собирает их в высокий хвост. Лишь потому, что единственная богичная, прекрасная, чарующая особа — та самая она, ненормальная художница-эстетка, которая рисует арты, скетчи, занимается созданием грима, делает акварельные татуировки и пьет винишко ночью. ~ На прошлой неделе я встретила в торговом центре свою бывшую девушку, которой жила долгое время. Я просыпалась и любовалась ею, а засыпая, не сводила глаз с изгибов и черт ее лица, пока веки не смыкались от усталости. А сейчас она для меня такая же, как и любая другая, из серой массы людей. Нет, она вовсе не изменилась за это время, ее волосы все такие же алые, а пирсинг все такой же вызывающий, тоннели растянула еще на пару миллиметров, и пробор сделала на другую сторону. Просто ее свет не может сравниться с сиянием нынешней звезды моего сердца: она много матерится и уходит в творческие запои с головой, а еще любит крыши ночью и гулять по парапетам десятиэтажек. ~ Я люблю девушек-неформалок. Такие из себя индивидуальные, идущие против системы, отличающиеся ото всех крайне девиантным поведением, хотя некоторым уже за двадцать, и подростковый возраст позади. Яркие, умопомрачительные, незабываемые. В каждой есть изюминка, что-то такое, что отличает ее от других, и это настолько притягательно, что у меня не хватало сил отвести взгляд, если видела такой тип на улицах, в магазинах. Я так один раз свою остановку проехала и шла пешком, потому что засмотрелась на такую в автобусе и вышла вместе с ней, только потом осознав, что должна была выйти тремя остановками раньше. А сейчас я их не вижу. Не потому что их нет, их число только множится, просто сейчас в них словно выкрутили яркость и контрастность на минимум, и они слились с этими унылыми толпами, снующими туда-сюда, преследуемыми великими целями. Единственная неформалка, заставляющая трепетать мое сердце — это она, с ассиметрично проколотым крылом носа и со снежно-белыми волосами, скачущая возле мольберта, перепачканная гуашью и пастелью. Она без ума от белого цвета, любит фисташковый пломбир в рожках, не любит шоколад, но может сутками есть вареную сгущенку и ореховую пасту. Не любит зелень, и, заявив, что она не травоядное, с удовольствием разделывается с ростбифом. Любит дорогие сорта вина, и между белым и красным она выберет первое. Хочет курить, но боится, что пожелтеют зубы, и каждый раз не решается поджечь белую палочку, зажатую между губ. Никогда не покидала пределы города, и как только съехала от родителей, сумела накопить на студию, в которой теперь и обитает. Все средства с заказов и продажи работ тратит на подборку белых вещей в гардероб и интерьер. Снежная королева с горящим сердцем. ~ Задерживаю взгляд на вновь засветившемся дисплее чуть дольше, чем стоило, и выхватываю мелькнувший конец сообщения: «…пожалуйста, мне очень плохо». По телу пробегаются мурашки, как от скрипа ножа по стеклу, и все те барьеры, которые я строила с утра, летят в тартарары: номер такси набираю наугад. ~ В подъезде темно, знакомая железная дверь — это я настояла на установке своего рода защиты, потому что старая деревянная могла сломаться от внушительного пинка. Связка ключей холодит ладонь, наугад выбираю нужный, тихо захожу в коридор. Темно. Из дальней комнаты, обустроенной под мастерскую, струится приглушенный свет. Не разуваясь, иду туда, стук сердца отдается в ушах, страшно. Знаю, что с ней все хорошо и она просто надавила на жалость, но пальцы дрожат, и чтобы успокоиться сжимаю ладони в кулаки. Чертовски страшно. В мастерской как всегда все светится белизной. Белый цвет повсюду, он сочетается с массой зеленых растений в расписанных горшках, которыми заставлены все горизонтальные поверхности. Извечный порядок сейчас нарушен самыми необычными и неожиданными предметами: рядом со входом детский самокат, на подоконнике статуэтка жирной лягушки, на стене висит огромная пицца из ткани. Посреди комнаты мольберт, на холсте едва набросанный скетч винтажной винтовой лестницы, видимо в ботаническом саду, потому что вокруг много растительности. В комнате холодно, из-за того, что большое окно распахнуто настежь, а на улице середина октября. У противоположной стены диванчик, рядом с ним бутылка из-под вина и пепельница, заполненная окурками до отказа. Предсказуемо. Я знала, что рано или поздно сорвется, ведь она такой человек. Лежит на животе, как всегда в своем джинсовом комбинезоне на голое тело. Размеренно дышит, шепча что-то нежно-розовыми губами во сне, волосы разметались по шее и подушке. Руки испачканы грифелем, на щеке мазок гуаши. Чем, спрашивается, занималась? ответ всплывает сам собой: разумеется, творила. В ногах скручен в комок плед. Бежево-шоколадный, с кремовыми полосками и милыми кистями. Помню, как вдвоем его выбирали, как спали под ним зимой. Беру за края и встряхиваю, распрямляя, и чувствую, как от него пахнет табаком и кофе. Она скоро убьет себя этим напитком. Неоднократно просила перейти на чай, но ей все по боку. Ну конечно, куда там, она же творческая личность, жертва искусства. Накрываю мягкой тканью и чувствую, как от голых предплечий веет холодом. Не хватало еще заболеть, совсем с ума сошла. Пачка сигарет находится на подоконнике, и, в порыве злости с размаха выбрасываю оную в окно и тихо закрываю его, чтобы начавшийся моросящий дождь не залил деревянный пол. — Пришла, — констатирует очевидное, приподнявшись на локтях и укутываясь в плед. Уголки губ чуть заметно приподняты в расслабленной улыбке. Независимо от температуры в комнате, внутри разливается тепло, такое тягучее и согревающее, как глинтвейн. — Как пришла, так и уйду, — заявляю твердо, для пущей уверенности пинаю валяющийся на полу шарик для пинг-понга и с вызовом в глазах смотрю в сторону дивана, смахнув с лица челку. — Прикольно, — словно не заметив моего недружелюбного настроя кивает, взъерошивая волосы и подтягивая сползшую с плеча лямку комбеза, - кофе сделаешь? А то у меня дедлайны горят, а сил встать нет. И решительность, и уверенность, и самоконтроль — все утонуло в омуте заспанных глаз. Глаз, которыми она так прямо и изучающе смотрит на меня, сильнее кутаясь в плед, и, встав, шатнувшись, босыми ногами шлепает к мольберту, зная, что я уже мысленно думаю, какой именно сорт заварить сейчас для нее.  — Чертов манипулятор, ненавижу, — проснувшаяся гордость вылезла наружу едким шипением. — Как думаешь: лестницу изобразить белой или деревянного цвета? — пропускает мимо ушей мои недовольства, чиркая карандашом и присматриваясь к получающимся линиям, — не молчи, я хочу услышать твое мнение. Разуваюсь, скидываю куртку, прохожу на кухню и ставлю турку с водой на огонь. Марагоджип или Робуста? Точно не Арабика, там слишком мало кофеина. А Марагоджип слишком пряный. Ну что же, значит, Робуста. От его аромата всегда голова кругом идет, сон прогоняет на раз-два одним только запахом. — Прекрати, — внезапно появляется за моей спиной, подкрадываясь как дикая кошка, — меня, — устраивает ледяные руки на моей талии и разворачивает к себе, не заботясь о том, что я могу задеть турку с закипающей водой и ошпарить нас обеих, — игнорировать. Накрывает мои губы своими, холодными, целует грубо, напористо, пальцами впиваясь мне в ребра, посылая волны мурашек по всему телу. Одну руку запускает под свитер, и от холода едва не вскрикиваю. Терзает мои губы, не сдерживаюсь, отвечаю в том же ритме, держа ее за бедра и заставляя выгибаться назад. — Белый. — Это твой выбор? — Это мое проклятье. — Вода закипела, — отталкивается от меня и, вальсируя сама с собой, покидает комнату. — Когда ты прекратишь меня использовать?! — не сдерживаюсь, срываюсь на крик, который разносится в след за ней. Кажется, не от чего было уставать, но сейчас так накатило, что ноги не держат, опускаюсь на разрисованный абстрактными, видимо в пьяном угаре, узорами, пол. Чувствую, что сейчас либо сорвусь на истерику, либо буду долго и нецензурно выказывать все претензии к ней. Подходит медленно, плавно, как хищница, ощутимо сжимает мое плечо и присаживается рядом. — Тогда, когда ты поймешь, что я тебя не стою, и все, что ты делаешь, напрасно только потому, что я не умею ценить никого и ничего, кроме искусства. — Значит, никогда. — Ради чего ты терпишь меня и мои закидоны? Поднимаю взгляд, смотрю долго, выразительно, но не могу найти в зеленых глазах ничего, кроме серьезности. Действительно что ли, не понимает? Отводит взгляд, мнется, хмурит тонкие брови. Молчу, потому что если начну говорить, голос дрожать будет. Пусть осознает сама. Снова натыкается на мой взгляд, кусает губу. Вдох. Выдох. — Я отпускаю тебя, уходи, пожалуйста, покинь этот Титаник, пока он не ушел на дно! — вскакиваем синхронно, я от ее резкого крика, она — для пущей убедительности. Звонкая хлесткая пощечина на мягкой после сна коже отпечатывается красным следом на скуле. Смотрит с непониманием, страхом, удовлетворением, нечитаемой улыбкой. Безумный коктейль эмоций.  — Не страдаю эскапизмом, в этом плане, я, кажется, немного мазохист, — обнимаю, прижимая к себе, прохожу пальцами по отметине, льнет к прохладной ладони, чтобы так сильно не пекло от удара. — Так я получу сегодня кофе или нет? А, и еще в холодильнике, кажется, колбаса есть, сделаешь бутерброды? — она щурится, словно ей яркий свет бьет в глаза и, мазнув пальцами по моей щеке, разворачивается и, плавно покачивая бедрами, уходит с кухни, прекрасно зная, что мой ответ будет положительным. Всегда.