Галерея чучел

— Пойдем, — оставив «Ягуар» возле особняка, Сантьяга ступил на дорожку, уводящую от дома. — Всё полностью готово, и я хочу тебе это показать. Помощник двинулся за ним в ту часть усадьбы, которую комиссар скромно именовал «садиком», а был это настоящий парк, где соседствовали в строгом порядке вековые деревья, молодые посадки, ухоженные кусты, цветники и лужайки. Плитка черного мрамора под ногами закончилась, и они шли по дорожке, засыпанной крупным белым песком. Ширина ее не позволяла держаться рядом, и Ортега следовал за шефом в трех шагах, догадываясь, что может увидеть. Он знал, что после исследования павших иерархов Кадаф Сантьяга не стал оставлять в Цитадели их трупы. Знал, за какие умопомрачительные суммы ушли с молотка чучела Дурсона и Гомори. И не разделял восторгов репортеров «Тиградком» по этому поводу. Прибыль прибылью, и ни один нав отродясь не испытывал к гиперборейцам ни малейшей приязни. Тысячи лет прошли со времен Малой и Большой войн Кадаф, но о понесенных тогда потерях помнили все. Ортега тоже помнил. Он читал хроники. Но это были бойцы, каждый из которых в лучшие времена стоил небольшой армии, а сейчас сделанными из них чучелами, словно редкостным охотничьим трофеем, хвалились шасские толстосумы, умеющие на войне исключительно наживаться. В этом было что-то неправильное, хотя Ортега, как и любой в Темном Дворе, не имел ничего против умения шасов извлекать прибыль, с которой навам исправно платились налоги. На месте одной из лужаек возникла ровная площадка. Сверху ее прикрывал прозрачный навес на легких каменных столбиках, отделанных черным ониксом. Располагалась она так, чтобы деревья не мешали закатному солнцу освещать неподвижные фигуры. Вот они все — корона Элигора, рога На-Хага, уродливая туша Анабота… а это еще кто? Сантьяга остановился у самого края площадки и шагнул в сторону, давая помощнику возможность рассмотреть чучела во всем их великолепии. Только сейчас Ортега восстановил в памяти изображения остальных иерархов Кадаф и присвистнул от изумления, глядя на огромную козлиную голову одной из фигур. — Ты сохранил тушу Шаб-Ниггурата до сих пор? Комиссар довольно улыбался. Он не устраивал приемов в своем загородном доме и практически никогда и никого не приглашал туда, даже тех, кто с полным правом мог считаться его друзьями. И уж точно не стал бы этого делать, чтобы похвалиться новым украшением парка. Но уж в удовольствии произвести впечатление на любовника он не мог себе отказать. Да и зачем? — Когда я заказывал чучела, попросил заодно реставрировать и этого. Время его всё-таки подпортило. Последнюю тысячу лет я не рисковал выставлять его на открытом воздухе. Мастера и здесь оказались на высоте. Ортега не стал предполагать, сколько они могли запросить за свою работу. Он разглядывал остальных и поражался, как мало отразилось на их шкурах недавнее сражение. Они, собственно, и выглядели так, будто сражение только что началось, полные еще нерастраченной мощи и священной ненависти Кадаф. Ортега понимал, что мастера старались показать материал в наилучшем, первозданном, так сказать, виде. И в глубине души чувствовал себя обманутым. Мало того, разделял это ощущение со всеми воинами, кто дрался на Манежной площади, выполняя приказ — рубить и крошить. Искрошили, потеряв двоих — ладно, не считаем еще десяток тех, кому понадобилась помощь эрлийцев. А они стоят тут как новенькие и пялятся со всей своей знаменитой ненавистью в золотых глазах. Они, кстати, действительно из золота, не настоящие. Как можно вложить в металл столько ненависти? — Я распорядился не сращивать шкуру там, где был нанесен смертельный удар, — тихо произнес Сантьяга. Ортега присмотрелся внимательнее. Да, вот крошечная, едва заметная линия-разрез напротив сердца Элигора. Лезть на тушу Анабота и проверять, на месте ли след от его клинка, помощник комиссара не стал: теперь он сосредоточился на Шаб-Ниггурате. Несмотря на очень солидный срок посмертного пребывания чучелом, вид у Черного Козерога Лесов был таким, что никто несведущий не усомнился бы в его появлении из Глубокого Бестиария вместе с прочими. Ортега стал искать следы смертельного удара. — Оцени, — опять улыбнулся Сантьяга, — он умирал ровно десять часов, и это почти не отразилось на целости шкуры. — Я знаю, что ты делаешь хорошо всё, за что берешься. Ты добился ответов на свои вопросы? — Нет, — спокойно ответил Сантьяга. — Но это не значит, что я отвергаю твой комплимент. Я действительно неплохо поработал, и практика вышла разнообразной. Грош цена была бы философии Кадаф, если бы она не придавала своим адептам силы и стойкости не меньше, чем те принципы, ради которых готовы умирать, к примеру, мы. А она в свое время позволила гиперборейцам достичь многого. Ортега смотрел на козлиную морду, искаженную не в мучительной агонии, а в яростной гримасе — и не находил возражений. — Тогда почему ты вообще захватил его живьем? Попрактиковаться? — А вдруг у меня получилось бы? Да и вообще… путь к Сейдозеру был неблизким, и не все из нас прошли его до конца. Да, мы заставили армии Азаг-Тота заплатить за это, но мне было недостаточно крови мертвых демонов и Тощих Всадников. Я предполагал, что остатки гиперборейцев могут уйти в Глубокий Бестиарий, где мы их не достанем. Я оказался прав. — И ты заставил Шаб-Ниггурата расплатиться за тех, кому удастся уйти. — Вот видишь, ты сам все понял. — И ты был уверен, что они откажутся, когда предлагал уйти остальным. — У общественности не должно быть сомнений в традиционно миролюбивой политике Темного Двора. Сантьяга еще раз не без удовольствия оглядел свою коллекцию чучел. — Дурсон бы отлично вписался вот в этот угол. — Ты слишком много позволяешь Кортесу и остальным, — слегка скривился Ортега. — Они наглеют. — Хорошие профессионалы знают себе цену, Ортега, это нормальное явление. Согласись, во время последнего кризиса они принесли немало пользы, так что прибыль свою заслужили. И с чего ты решил, будто я в чем-то тебя упрекнул? Наемники крутились возле поля боя, чтобы заработать денег. В отличие от нас. Я чем-то дал тебе повод подумать, будто я когда-то забывал об этом отличии? — Нет, конечно, — только теперь, когда Ортега стоял вплотную к шефу, посторонний глаз заподозрил бы, что беседа выходит за рамки передачи богатого комиссарского опыта подчиненным. — Но иногда уже начинает надоедать, что эта компания крутится в центре событий каждый раз, когда происходит что-нибудь интересное. — И на твою долю остается меньше? — Сантьяга со смехом взлохматил волосы на затылке помощника. — Пойми, наконец: у челов слишком мало времени, и слишком велик шанс не пережить участие в по-настоящему интересных событиях. Глупо разбрасываться теми, кто не только выживает, но и приобретает новый опыт, при их-то способности быстро учиться. Ортега наклонил голову: теперь его висок почти соприкасался с волосами Сантьяги. — К тому же, — продолжал комиссар, — тебя и Богу я бы, к примеру, в дом Хранителя точно не отпустил. Я не мог себе позволить надеяться на то, что Кара встретит вас лишенной почти всей своей мощи. Да и зачем, когда наведаться туда и без вас было много желающих? — Которым полагалось принять первый удар на себя. — Видишь, Ортега, ты тоже кое-чему учишься. Важно появиться не первым — важно появиться вовремя. Вот научишься успевать вовремя, когда кто-нибудь из челов или других нетерпеливых семей примет первый удар на себя — и я могу удалиться на покой и с чистой совестью выращивать яблоки и делать чучела из наших врагов, которых ты будешь мне приносить.