Дорогая, я дома!

Насвистывая веселенькую песенку, Остин Хилл прошел через парадные двери своего особняка. Ранняя зима выдалась по-настоящему суровой, и вслед за мужчиной в дом вплыло морозное облако, обдавшее холодом горничную, поспешившую к мужчине. - Миссис Хилл у себя? - осведомился министр, позволяя девушке снять с себя пальто. - Нет, сэр, хозяйка велела передать, что уехала в гости к доктору Бишоп, до утра просила ее не ждать. Маленькую мисс она взяла с собой. Хилл почувствовал раздражение. Своим неожиданным отъездом София Энн лишила его удовольствия от маленькой игры, которую он затевал каждый вечер, возвращаясь домой. Первым делом он всегда направлялся в гостиную, где его ждала супруга, по обыкновению уткнувшаяся в какую-нибудь книгу, и, широко улыбаясь, заявлял: "Дорогая, я дома", после чего София подставляла ему губы для поцелуя. Потом он неизменно брал на руки темноволосую дочурку, играющую у ног матери, и целовал ее пухлые розовые щечки. Вторая часть игры ждала его в подвале, где он с удовольствием повторял свою фразу, однако живущая там девушка могла рассчитывать лишь на поцелуй каленого железа. Что же, сегодня можно спуститься вниз, почти не таясь. Министр отужинал, принял душ, гладко выбрившись, и надел обычный для визита к своей живой игрушке черный спортивный костюм. Он собирался неторопливо и по-деловому, смакуя момент, когда войдет в подвал, и это ожидание делало все особенно прекрасным. В том числе и ее ожидание. Вся жизнь этого существа целиком и полностью зависела от воли Остина, и осознание этого заставляло мужчину чувствовать себя властелином, хозяином положения. Он вспомнил ночь, когда принес сюда девушку, безвольно свисающую с его рук, синяки на лице и кровавые потеки на бледных руках свидетельствовали о том, что она пыталась бороться, но куда уж ей, хрупкой маленькой блондинке, сражаться с крепким мужчиной, немалую часть времени проводившем в спортзале? Это было еще до того, как София Энн забеременела. Судьба была благосклонна к министру, послав в ту ночь сильный дождь и ветер, заставивший спрятаться в доме всех слуг. Он подъехал к дому по лесной дороге, выключив фары, и пошел к дому, неся на руках свою добычу. Порывы ветра с силой бросали в лицо колкие капли, заставляя Остина низко склоняться над девчонкой, дождь размыл кровь на ее лице и розовая вода безнадежно испачкала дорогой костюм министра, но он был готов перенести любые трудности, испытывая ликующее ощущение триумфа. Девчонка была подарком от одного из верных людей Хилла, служившего оперативником в Комитете Соответствия. Это дело было особенно любимым у министра, поскольку позволило почувствовать сатисфакцию за тот вечер, когда та проклятая огромная сука сбила на своем джипе его телохранителя, заставив министра бежать прочь с расстегнутой ширинкой и бросить свою жертву на асфальте. Он до сих пор помнил унижение, страх, отдававший металлическим привкусом во рту, каждодневную тревогу, что баба, забравшая его добычу, рано или поздно доберется до него, разрушив то, что он кирпичик за кирпичиком строил всю свою сознательную жизнь. Остин добрался до нее первым. Он приложил все усилия, чтобы Комитет вычислил, где пряталась громадная тварь, и вскоре его псы во главе с Отто Вольфом вскрывали дверь их бункера, чтобы выкурить спрятавшихся в нем сопротивленцев, словно тараканов. Это была самая громкая победа Комитета Соответствия. Это был лучший день в жизни министра Остина Хилла. А в качестве приятного бонуса ему досталась блондинка. Он и сам не знал, что заставило его сохранить ей жизнь после того, как он, наконец, удовлетворил свое желание. Может быть, понимание того, сколько радости принесет ему обладание живой игрушкой, каждый раз служившей напоминанием о его победе? То, что девчонка оказалась сопротивленкой, значительно облегчало задачу. В Комитете девушку внесли в список тех, кому удалось бежать во время налета, родня блондинки отказалась от своей неправильной дочери, и единственной, кто какое-то время еще пытался ее найти, оказалась ее соседка по квартире, как ни смешно, одна из сотрудниц Комитета. Жалкая жизнь, жалкая судьба для жалкого создания. Блондинка должна была быть благодарной за то, что оказалась полезной такому неординарному человеку, как Остин Хилл. Благодарной за то, что он спускается к ней из вечера в вечер и кормит ее, прикованную к стене за руки, буквально из ложечки. Однако маленькая тварь каждый раз умудрялась вывести его из себя то наглыми словами, то откровенным непослушанием. В этом было их с Софи главное различие. Жена тоже пыталась дерзить поначалу, однако быстро поняла свое место после пары пощечин. Девчонка же раз за разом скалилась и дарила ему мрачный взгляд своих серых глаз, даже когда получала кулаком по лицу и сплевывала на пол кровь и выбитые зубы. Может быть, именно это было причиной того, почему она до сих пор ему не надоела, почему он возвращался к ней снова и снова, кормил, лечил, мыл и позволял пройтись по подвалу, держа на цепи, словно собаку на поводке. Конечно, блондинка расплачивалась за его заботу единственной валютой, которую могла предложить - своим телом, своими страданиями и криками, надежно заглушенными качественной звукоизоляцией подвала. Иногда, разомлев от особенно жаркого вечера, проведенного в ее компании, Хилл устраивался на стуле напротив своей пленницы, и заводил с ней добродушный разговор. В основном, конечно, говорил он, чувствуя особое удовлетворение от превосходства над девчонкой, но иногда она кидала в ответ короткие фразы, наивно полагая, что может оскорбить ими хозяина. Остин часто рассуждал о сопротивлении, о том, какой вред оно несет современному обществу, и о своих способах борьбы с ним. С блондинкой он мог не сдерживать себя и часто хвалился своими поступками. Ему нравилось выражение ужаса и отвращения, появляющееся на лице девушки, когда она это слышала. - Ты говоришь, что недуальные отношения - это плохо, - как-то раз сказала девушка с презрением, - а сам ебешь меня каждый вечер в этой дыре. Ты же знаешь, что я Лирик и в партнеры тебе не гожусь? - Ты слишком многое о себе возомнила, - с удовольствием ответил Хилл, с удобством развалившись на своем стуле и наблюдая, как тусклое подвальное освещение падает на исхудавшее обнаженное тело девушки, - я тебя не трахаю, я тебя исправляю. Лесбиянку может вылечить только крепкий мужской член, сомнительные идеи из головы можно вытрясти только побоями. Конечно, сдержать свой язык девчонка не смогла и заявила, что его член не такой уж крепкий, за что была немедленно избита второй раз за этот вечер. Впрочем, Остин не возражал против ее провокаций, они делали жизнь ярче и интереснее. Как-то раз даже, расчувствовавшись, он сообщил своей жертве, что она спасает десятки других таких же наивных и испорченных девчонок, и это было правдой. С тех пор, как Хилл завел себе живую игрушку, он перестал искать добычу на один вечер. Столько ненависти и страха, которые он читал в глазах девушки каждый раз, когда включал свет в подвале, не могла выразить никакая другая женщина, которую он когда-либо ловил в своей жизни. Вот и сейчас предвкушение этого взгляда заставило мужчину ускорить шаг, когда он спускался вниз по лестнице. Нащупав в темноте кнопку выключателя, мужчина зажег свет, но привычное "Дорогая, я..." застряло в его глотке. Подвал был пуст, над матрацем, на котором обычно спала пленница, висел обрывок цепи. --- Больше всего София Энн ненавидела этот короткий промежуток времени, заключенный между окончанием ужина, когда слуги были заняты приборкой со стола, и возвращением мужа с работы. Но поступать иначе она не могла. Она распустила большую часть слуг, объяснив это Хиллу тем, что хочет лично заниматься домом, как и положено хорошей супруге. Не могла же она сказать ему, что подозревает в них соглядатаев мужа. Тех, кого Хилл велел оставить, она подозревала больше прочих. Поднявшись к себе и уложив ребенка спать, она быстро и тихо спускалась вниз, стараясь не попадаться никому на глаза. В подвале она первым делом обнимала девочку, не стесняясь ее наготы. Как никто другой, София понимала, что ласка и доброта нужны человеку больше всего на свете. С собой она приносила еду и напитки, иногда маленькую книжку, которую читала девушке вслух. Важным критерием даров Софи было то, чтобы они умещались под объемной шалью, которую она всегда теперь носила на плечах, чтобы не вызвать подозрений у слуг. Она все еще не была уверена в том, что кто-то из них не посвящен в отвратительные дела супруга и не следит за ней. Это ужасное открытие София сделала, еще когда только носила ребенка от монстра, с которым делила кров. Они давно уже спали в разных комнатах, но время от времени, вставая по ночам, она замечала, что муж спускается в подвал, стараясь оставаться незамеченным. В какой-то момент она решила, что Остин таскает домой своих шлюх, сколь наивной тогда она была! Как-то раз, когда муж еще был на работе, Софи не сдержала любопытства, и, чувствуя себя героиней сказки о Синей Бороде, спустилась в подвал. Увиденное заставило ее закричать от ужаса. Она ожидала, что Остин устроил там кабинет, в котором мог побыть в одиночестве, или спальню для встреч с проститутками, однако она никак не могла предположить, что увидит что-то вроде пыточной камеры с серым от грязи матрацем и спящей на нем обнаженной девушкой. У нее до сих пор стояли в ушах мольбы несчастной: "Помогите мне, пожалуйста, прошу, не оставляйте меня тут!" "Я не могу, - сказала тогда София, придерживая рукой выпирающий живот и чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, - он меня убьет. Я не могу..." Тогда она развернулась и выскочила в коридор, чувствуя, что еще немного и сойдет с ума, а потом долго не решалась спуститься снова вниз, чтобы проверить, закрыла ли за собой дверь. Она чувствовала тогда себя не меньшим чудовищем, чем ее муж, и ненавидела себя за трусость. От постоянных переживаний София Энн заболела, ее состояние тогда чуть не привело к выкидышу, и Хилл устроил жену в лучшую больницу города - клинику доктора Олдриджа, окружив ее неведомой прежде заботой и нежностью. Все проявления чувств супруга Софи переносила теперь с отвращением, стараясь однако не демонстрировать ему свои чувства. А по ночам ее мучили кошмары, в которых она снова и снова видела обнаженную худенькую девушку с синяками и ужасными ранами по всему телу, свернувшуюся клубком на грязном матраце. Когда София вернулась из больницы, она посчитала своим долгом каждый вечер навещать пленницу. Поначалу девушка молча отворачивалась от нее, кажется, не простив Софии трусости. Но постепенно оттаяла и очень радовалась каждой их встрече, с удовольствием слушая новости о свободной, ныне недоступной ей жизни. - Потерпи, милая, - шептала София, расчесывая спутанные светлые локоны, сильно отросшие с момента заключения девушки, - скоро весь этот кошмар закончится, вот увидишь. Софии хотелось верить, что ее поддержка помогла продержаться девушке все это время, хоть та и не верила ее обещаниям. Может быть, поэтому несчастная так удивилась, когда Софи пришла к ней с тепло укутанным ребенком. "Держи", - сказала София, торопливо передавая ей малышку и трясущимися руками извлекая из-под пледа маленький сверток с одеждой и кусачки с длинными ручками. - Все свершилось, - объясняла она, пытаясь справиться с цепью. Ручки кусачек скользили в ее вспотевших от волнения ладонях, и ей никак не удавалось подцепить звено цепи. - Отто Вольф на нашей стороне, сегодня ночью Хилла арестуют. Я просила дать нам этот вечер, чтобы вытащить тебя отсюда, потому что если он почует неладное, то первым делом придет сюда, чтобы тебя убить. Одна сторона звена поддалась и София взялась за противоположную. - У нас мало времени, нужно будет бежать через лес, я нашла место, где нет охраны. Я не доверяю никому в доме, поэтому придется справляться самим. За забором нас ждет машина, но нужно будет пройти не меньше двух километров по снегу. Она вдруг поняла, что девушка смотрит на нее с ужасом. Что, если сидя в этом подвале заключенная потеряла волю к жизни? - Все будет в порядке, Мира, - сказала София уверенно, приложив ладонь к щеке девушки и глядя в ее глаза. - Мы справимся! Она с удвоенной энергией взялась за кусачки, и скоро цепь со звоном полетела вниз. София помогла девушке подняться на ноги, ужасаясь тому, насколько ослабела и исхудала та, лишенная свежего воздуха и света. Торопливо надела на нее одежду, что оказалось не таким простым делом, так как девушка продолжала прижимать к себе ребенка. Казалось, что Райт скорее позволит им всем погибнуть, нежели согласится положить ребенка на проклятый матрац. Последними на ноги девушки София надела тряпичные балетки. Не самая подходящая одежда и обувь для зимы, но более теплые вещи трудно было бы пронести под шалью незамеченными. Самой трудной частью побега стал дом. София оставляла Миру с малышкой на руках ждать, пока сама шла впереди, проверяя, нет ли кого из слуг. Потом тихо звала девушку, и та подходила к ней, тяжело дыша от страха. Сложнее всего было заставить себя не броситься бежать навстречу свободе, но женщина знала, что если они сделают это, то погибнут. Так, метр за метром, женщины преодолели весь путь до дальней двери, которую использовали только слуги. Там София подхватила оставленные для прачечной грязные простыни, зная, что на улице им пригодится все, что поможет сохранить тепло, и беглянки выскользнули за дверь. --- На глазах Остина рушился мир. Его надежды, мечты, его империя истекали кровью вместе с ним. Он все еще пытался ползти, упрямо цепляясь слабеющими пальцами за ледяную корку, покрывшую выпавший за ночь снег, но пробитые пулей легкие горели невыносимой болью, заставляя его с хрипом хватать воздух. - Это тебе за Юджина, тварь, - сказала высокая женщина, поставившая ногу на его плечо. Раздался выстрел, и Хилла обожгла новая волна боли. - Это тебе за моих родителей, - еще один выстрел. - Это тебе за Вассу. Последнего выстрела министр уже не слышал. Перед его мысленным взором были лишь серые глаза на исхудалом бледном личике. О, с какой ненавистью она на него смотрела! Видение погасло, и долгий путь министра Остина Хилла подошел к концу.