Прости меня, моя любовь...

      Лежишь на больничной койке, бледный, как сама смерть, что аж страшно смотреть. Рана перевязана врачами, а самому тебе введены сильнодействующие препараты. Кажется, что у тебя нет даже сил открыть глаза. Вздыхаю и аккуратно присаживаюсь на краешек твоей постели. Ты чуть приоткрываешь взор и смотришь на меня: — Ну что тут, в тылу? — Молчи, Батя, береги силы, — снова глубокий вздох. Силы тебе действительно нужны, ой, как нужны. Ведь ты нужен мне. Но ты всё ещё ждёшь ответа, а потому приходится вырваться из раздумий и вернуться к насущным вопросам,  — В тылу у нас проблемы. — Ну, не тяни. Что за проблемы? — У нас завёлся крот. — Уже второй крот, — ты обречённо качаешь головой, совсем немного, насколько позволяет нынешнее состояние, — Куда эти СБшники смотрят, когда людей на работу принимают? Разгонять их надо! — Ну, вот поправишься и займёшься реформами, — я усмехаюсь, ты даже в шаге от смерти думаешь прежде всего о долге службы, — А я пойду… — пытаюсь подняться, но ты останавливаешь меня еле заметным движением руки. — Подожди-подожди. Уже кого-то подозреваешь? — Да не знаю! — действительно, не знаю точно, но понимаю, что узнать надо и доказать надо, от этого зависят ваши жизни… Твоя жизнь… — Доказательств нет — одни сомнения. — Что предпринимаешь? — ещё один твой вопрос, на который необходимо ответить. — Ну, так кое-что. Ну, сам понимаешь, без санкций… Хотя, надеюсь, этого хватит, — надеюсь, очень надеюсь, ведь крота необходимо найти. Опять тяжело вздыхаю, уже который раз за этот разговор, — Вообще-то есть один план, очень рискованный, опять же без службы безопасности… — поднимаю голову. Ты спишь, заснул под действием препаратов. Спи, родной, так легче, — Не обойтись… — поднимаюсь с твоей кровати и подхожу поближе. Твои глаза закрыты, забылся тяжёлым, наверняка беспокойным сном. Держись, мой хороший, прорвёмся, — Если бы ты только знал, как я рада, что ты жив… — провожу рукой по твоим волосам, чуть запутываясь в них пальцами. Столь невинный жест, но сколько чувств он породил, — Поправляйся.       Я наклоняюсь, оставляя лёгкий поцелуй на твоих губах… и не успеваю понять, как оказываюсь на твоей постели, рядом с тобой. Хотя нет, успеваю: одной рукой, за талию, вдруг притягиваешь меня к себе. Значит, не заснул…       Как приличной женщине, хорошему другу и верному боевому товарищу, мне, наверное, следовало бы покраснеть, оттолкнуть тебя от себя, поправить форму и, бросив укоризненный взгляд тебе напоследок, уйти из медблока. Но вместо этого я лишь одариваю тебя улыбкой: — Не спишь. Не хорошо обманывать, Бать! — Я и не обманывал, — легко смеёшься, — Просто теперь я знаю, как ты рада, что я жив. Ты ведь рада? — Очень! — А я рад, что ты есть у меня, мой ангел-хранитель. Я жив лишь благодаря тебе!       Вдруг накрываешь мои губы своими, и это уже не тот невесомый поцелуй, что я подарила тебе пару минут назад. В нём только страсть, страсть и желание, на которые я с готовностью отвечаю. На больничной койке оказывается удивительно удобно вдвоём, а в твоих объятиях теплее, чем где бы то ни было. Отстранившись, легонько провожу пальцем по твоей груди, словно стараясь до конца залечить рану: — А как же препараты? — Какие препараты? — ты тихо смеёшься и приобнимаешь меня здоровой рукой, устраивая рядом с собой. — Как какие? Ну, должны же тебе были что-то вводить? Хотя бы обезболивающее, в конце-то концов! — А зачем? — тихо шепчешь и этот шёпот буквально обжигает, — Ты — лучшее обезболивающее!