Пожиратель на полставки

      Время нещадно летело назад. Вокруг мельтешили люди, снующие туда-сюда словно в обратной перемотке; несколько человек вообще прошли сквозь меня, будто я какой-то бестелесный призрак. Вскоре люди превратились в смутные очертания, а затем и вовсе расплылись в общую темноту. Потерялась ориентация в пространстве: я не понимала, где пол, где потолок, а иногда казалось, что и вовсе подвешена вниз головой. Как будто каталась на карусели, быстро-быстро вращающейся и всё никак не останавливающейся.       Дни, ночи, часы, недели — всё превратилось в кашу. Я не знала, куда меня занесёт, но всё равно безостановочно переворачивала хитрый механизм. Потом в маховике будто что-то сломалось, песочные часики резко остановились, не желая больше крутиться, и меня подбросило вверх, потом швырнуло куда-то вправо, а затем выкинуло на красный мягкий ковёр отправной точки. Точнее, той точки, которая будет ею в будущем. Или… была в прошлом? В общем, я запуталась.       Скинув мантию-невидимку, каким-то чудом не потерявшуюся по дороге, я решила ещё несколько минут поваляться на полу, тщетно пытаясь привыкнуть к больше не вращающейся земле. Голова сильно кружилась, и тошнота волнами подкатывала к горлу. Благо желудок был пуст и кроме чая, любезно предложенного Кикимером, извергнуть ничего не мог…       — Амелия! А я всё гадал, когда же Вы явитесь! — откуда-то сверху оживлённо донеслось до моего слуха.       Затем перед глазами нависло длинное серебристое облако, оканчивающееся голубыми бусинками. Они с научным интересом рассматривали меня из-под очков-полумесяцев.       — Профессор? — выдавила из себя я и сразу же пожалела: новая неприятная волна тошноты подкатила к горлу. — Не возражаете, если я ещё немного… полежу?       — Лежите-лежите, сколько угодно лежите! — доброжелательно проговорил тот же голос, и серебристая борода исчезла из поля моего зрения.       Когда моё состояние более-менее устаканилось, перестав мутить голову, я позволила себе сесть и осмотреться. Я находилась в круглой комнате, увешанной портретами предыдущих директоров Хогвартса, мирно посапывающих в золотистых рамах; на многочисленных полках и столиках пыхтели и тряслись таинственные побрякушки, выплёвывая клубы дыма, а сам владелец этих замысловатых приборов что-то размешивал серебряной ложкой в бокале и не переставая сканировал меня взглядом своих голубых глаз.       Никаких сомнений: это был Дамблдор и не кто иной, настоящий, неподдельный и, главное, живой…       — Полагаю, у Вас полным-полно вопросов, — сказал профессор, и словно кто-то невидимой рукой плавно поднял меня в воздух и усадил в кресло, образовавшееся из воздуха. Мантия-невидимка легла рядом на подлокотник, а маховик всё также был плотно зажат в моей руке. — Выпейте, поможет от тошноты.       Бокал с неизвестной жидкостью вылетел из рук директора и остановился напротив меня. Одним махом я осушила стакан, и тот сразу же исчез. По горлу распространилась тягучая жидкость и будто вытянула из меня всю тошноту.       — Профессор, Вы просто не представляете, как я рада Вас видеть! — выпалила я на одном дыхании. — Мне нужно столько всего Вам рассказать!       — Честно говоря, — задумчиво произнёс волшебник, — я думал, что рассказывать придётся мне. Но раз уж такое дело, давайте по порядку.       Я на секунду задумалась о том, с чего начать и как правильно донести всю волнующую информацию. Дамблдор, в свою очередь, понимающе ждал, пока я начну свой рассказ.       — Можно для начала я уточню, какой сейчас год? — неуверенно поинтересовалась я.       — Лето тысяча девятьсот девяносто третьего, — ничуть не смутившись, ответил Дамблдор.       — Это… Это очень поздно! Мне нужно ещё дальше! — привстав с места, заявила я.       Профессор нахмурил свои кустистые брови:       — Не могли бы Вы посвятить меня в подробности прежде, чем снова исчезать? И прошу Вас, присядьте, — он слегка улыбнулся, но уж очень напряжённой казалась его улыбка.       — Профессор! Я… — я остановилась, переваривая информацию, и снова плюхнулась в кресло. На глаза навернулись слёзы, когда я попыталась восстановить картинку прошедших событий. — В ту ночь, когда Тёмный Лорд пришёл за моей семьёй, я… я… не погибла, меня перенесло в будущее!       — Верно, — согласился Дамблдор, — так и было задумано.       — «Было задумано»? Что это значит?       — Вы помните ту безделушку, что подарил Вам Сириус? — я кивнула головой в знак ответа. — Интересная вещь, не правда ли? А ещё и очень-очень редкая. Это защитный маховик, или маховик-защитник, как кому удобнее. В случае опасности он отправляет своего владельца в безопасное для него место.       — То будущее, в которое меня отправило, было отнюдь не «безопасным», профессор… — улыбка с лица директора медленно сползла, уступив место глубокой задумчивости; я шёпотом добавила: — Там миром правил Волан-де-Морт.       Профессор встал со своего директорского кресла и принялся измерять шагами кабинет. Он долго-долго ходил, пока наконец не изрёк:       — Запомните, Амелия, всё, что хотели мне рассказать, и забудьте!       — Что?! — вскрикнула я. Феникс, необычайно редкий питомец директора, мирно дремавший на позолоченной жёрдочке за его спиной, проснулся и замахал крыльями. — Но…       — Никаких «но»! — строго отрезал Дамблдор и сменил тон на привычный, доброжелательный. — Будущее, моя дорогая, — безумно нестабильная штуковина. И если начать разбалтывать о будущем, оно может с лёгкостью измениться как в лучшую сторону, так и в худшую, а то и вовсе неотвратимо приблизиться. Вам ни в коем случае нельзя рассказывать, что Вы видели. Даже мне. Вам ясно, Амелия?       — Более чем, — ответила я разочарованно, и Дамблдор вернулся в кресло, старчески кряхтя. — Но что мне тогда делать?       — Я полагаю, что Вы вернулись сюда с помощью этого? — он указал взглядом на маховик, который я нервно сжимала в руках. — Могу я взглянуть?       Я передала профессору механизм с песочными часами. Дамблдор вынул из рукава свою волшебную палочку и пару раз коснулся её кончиком корпуса маховика — тот стал излучать слабое золотое свечение.       — Интересно, — изрёк Дамблдор после тщательного осмотра. — Ваш маховик полностью исправен.       — Тогда почему он не пропустил меня дальше?       — Очень, очень занимательный вопрос! — подхватил с восторгом Дамблдор. — Я думаю, что Вы не случайно оказались в столь далёком будущем, как и не случайно вернулись именно к этому моменту. Жизнь — череда случайных неслучайностей. И раз уж Вам посчастливилось оказаться здесь, именно в этот самый момент, думаю, Вам стоит начать действовать конкретно с этой точки.       После столь пламенной речи Дамблдор воодушевлённо уставился на меня, а я… не поняла ни единого слова из того, что он говорил. Пришлось состроить умный вид и мудро закивать головой.       — Профессор, как так вышло, что люди видели моё мёртвое тело? — я сменила тему на более волнующую. Вспомнились могилы семьи Поттеров, плотно прижатые друг к другу. В том числе и моя, пустая.       — Я не знал, куда перенесёт Вас маховик. Пришлось трансфигурировать немного пепла, который, полагаю, когда-то был дверью в детскую. Исключительно в целях поддержания легенды о Вашей смерти. Согласитесь, возникло бы много вопросов, не сделай бы я этого.       Холодок пробежал по коже: вот почему при вскрытии моей могилы внутри был только прах! Может, это и к лучшему. По крайней мере теперь я точно знала, что жива. И всегда была живой, а не плодом чьей-нибудь фантазии.       — А почему меня занесло так далеко? И разве маховик не должен был отправить меня в прошлое? Он же так работает, вроде бы…       — Видите ли, — Дамблдор поправил съехавшие очки, — в ту роковую ночь в Вашем доме произошло много вещей, объяснить которые пока никто не в силах. Могу лишь предположить, что колоссальное скопление магии привело к таким последствиям, которые мы сейчас имеем.       Над головами нависла более-менее комфортная тишина. Дамблдор думал о своём, я — о своём. Двоякие чувства разрывали мозг.       — И… С чего мне начать? — после длительного молчания спросила я.       — Неужто у Вас совсем нет идей? — оживился Дамблдор, показавшийся мне на миг уснувшим.       — Думаю, мне стоит поговорить с… Северусом, — щёки сразу вспыхнули, как только в памяти всплыло наше прощание. Мерлин меня подери! Я его поцеловала!       — Боюсь, моя милая, что это невозможно, — с теплотой отозвался Дамблдор.       — Но, профессор, Вы, наверное, не знаете…       Волшебник наскоро меня перебил:       — Знаю ли я удивительно прекрасное чувство под названием «любовь»? — он снова тепло улыбнулся, но в его прозрачно-голубых глазах затанцевало негодование, а мои щёки, по-видимому, покрылись вторым слоем румянца. — Не стоит стесняться, дорогая, это так чудесно, в особенности, когда взаимно!       — Профессор, но если Вы знаете, что мы… — я запнулась, так и не решаясь произнести слово «влюблены», — то почему мне нельзя с ним свидеться?       — Вам нельзя свидеться с ним по той же причине, по которой Вы не можете свидеться с любым другим человеком, знающим Вас, — Дамблдор, кажется, уловив мой совершенно не вдупляющий ни в единое слово взгляд, поспешил продолжить. — Как бы мне ни было прискорбно сообщать, но для всего мира Вы мертвы. А представьте, что произойдёт, если общество узнает, что и второе дитя Поттеров выжило в тот роковой день? А представьте, как поведёт себя Волан-де-Морт, прознав об этом? Нельзя, моя дорогая, нельзя допустить этого.       — Но профессор! Это же Снейп! Я уверена, что он никому не расскажет!       — Вы знаете предназначение своего брата? Мальчик рождён победить Тёмного Лорда, а мы с Вами, дорогая Амелия, должны всячески этому поспособствовать.       — Я всё ещё не улавливаю связи, почему я не могу сказать Северусу, что жива.       — Северус согласился помочь мне защитить мальчика, потому что Вы, Амелия Поттер, — сестра Гарри Поттера. И Вы знаете, что он питает к Вам тёплые чувства. Но… Есть ли у Вас гарантия того, что если и Вам, и Вашему брату будет грозить смертельная опасность, Северус сделает правильный выбор — спасти мальчика, ведь именно мальчик — наша единственная надежда победить Волан-де-Морта.       — Он кинется спасать меня, — подтвердила я, наконец узрев то, что хотели до меня донести. Дамблдор, удовлетворённый моим ответом, откинулся в кресле и скрестил длинные пальцы в замок. — Так что мне делать, профессор? Если мне нельзя попадаться никому на глаза, и рассказать близким о своём существовании я тоже не могу?       — Очевидно, действовать под знаком строжайшей секретности.       — А если я хочу… хочу, чтобы будущее некоторых людей изменилось, — очень тихо, почти шёпотом, сказала я, вспоминая, сколько искалеченных судеб мне пришлось повидать.       — Мы не вправе вмешиваться в чужие жизни, Амелия…       Дамблдор готов был и дальше продолжать свою тираду, но я грубо перебила старого волшебника:       — А кто был вправе вмешаться в мою жизнь? В наши жизни, в жизнь моей семьи?! Кто давал право Волан-де-Морту решать, кому жить, а кому погибать? — с губ слетел отчаянный вздох, боль и злоба смешались воедино. Дамблдор молчал. — Я вернулась из будущего не для того, чтобы наблюдать со стороны то же самое! Я вернулась помочь! И не собираюсь допустить тот же исход!       — Хорошо, — согласился Дамблдор, как следует обмозговав мои слова. — Но мы всё равно не можем явить Вас миру сразу. Это будет слишком кардинальной переменой.       — То есть Вы позволите мне рассказать кому-то… хотя бы о своём существовании? — профессор кивнул, но его снисхождение пока ничего для меня не означало. — Вы знаете, кто предал мою семью на самом деле? — вопрос возник сам собой, и Дамблдору он явно пришёлся не по нраву. — Вы ведь не считаете, что Сириус и впрямь мог предать нас?       — Начинать новую жизнь с мести? Не самая лучшая идея, Амелия.       — Мы были семьёй! — хлопнув по столу кулаком, бросила я. Директор же ничуть не удивился заявлению. — Он не предавал нас, профессор! Я уверена в Сириусе на сто, если понадобится и больше процентов! Он считал отца за родного брата, а нас с Гарри всегда принимал за родных детей!       Дамблдор снова поднялся с кресла, прошёл к окну и принялся вглядываться в просторные дали: по двору бесшумно гулял вечер, может, даже ночь, с неба наблюдали многоглазые звёзды, и лишь ветер тихо завывал меж деревьев в Запретном лесу, нарушая глухую тишину.       — Мне всегда хочется видеть лучшее в людях. Тем более, мой первый выпуск на директорском посту… Очень-очень способные мальчики, Поттер, Блэк, Люпин и Петтигрю, почти как братья, — мягко отозвался Дамблдор, не оборачиваясь. — Мы всегда видим только лучшее в близких и никогда не ждём от них ножа в спину. Но, к сожалению, в большинстве случаев именно так и получается.       — Блэк не был Хранителем Тайны, профессор.       Дамблдор наконец оторвался от картинного пейзажа за окном и повернулся ко мне, совершенно удивлённый и совершенно поражённый моими словами.       — Блэк за несколько дней до… уговорил отца сделать Хранителем Тайны Петтигрю. И он убедил папу: никто бы не подумал на Питера, Хвостик же такой… непримечательный. Да и все заведомо знали, что Сириус возьмёт на себя эту ношу, — посеребрённые брови профессора медленно поползли вверх. — Я знаю, знаю. Я не должна была услышать этот разговор, но Гарри тогда особенно капризничал, а я спустилась за его любимой игрушкой вниз, чтобы он перестал рыдать… и… в общем… Так получилось, что я подслушала их разговор. Я тогда не придала этому значения, думала, взрослые понимают больше… А теперь только жалею об этом.       Я нервно закачалась на месте, воткнувшись взглядом в дубовый директорский стол. Внезапно захотелось убежать, покинуть этот кабинет или хотя бы зарыться лицом в руки, лишь бы слёзы перестали бесполезно разбиваться об отполированную поверхность дерева. Мне всегда было сложно удержать себя в руках, а разрыдаться перед директором в мои планы не входило. Будто бы слёзы перечёркивали всю серьёзность сказанных слов.       — Как жаль, что «взрослые» никогда не прислушиваются к детям, — очень точно подметил Дамблдор, покачав головой, отчего колокольчики на его бороде тревожно зазвенели, — а ведь дети видят и чувствуют мир совсем таким, каким он является.       — Профессор, Сириуса нужно спасать! Он сидит в Азкабане незаслуженно! Если Вы передадите мои слова в Министерство, может, они отменят наказание?       — Боюсь, одних моих слов им будет недостаточно, — с неподдельной скорбью поведал он. — А Вас, как свидетеля, заявить мы тоже не сможем.       — Но оставить и дальше гнить его там будет не по-человечески!       Дамблдор расплылся в широкой улыбке, такой лучезарной и доброй, будто выдумал невообразимый план. Он махнул палочкой и передо мной материализовался носовой платочек, успешно мною принятый.       — Помните? — вымолвил он как всегда таинственно и загадочно. — Под знаком строжайшей секретности.       В тот же момент на большой дубовый стол опустилось несколько толстенных книг, по-видимому, из личной библиотеки Дамблдора. Краем глаза я прочла название лежащей сверху книги: «История Азкабана».       — Профессор, прежде чем я уйду, могу я задать вопрос, связанный с тем, что я узнала в будущем?       Директор очень долго молчал, неотрывно смотря только мне в глаза. Подозреваю, он пытался проникнуть в мою голову или же просто так размышлял.       Когда Северус проникнул в мои мысли, он наставил палочку и прочитал заклинание, а профессору, казалось, хватало лишь одного взгляда, расслабленного, но в то же время глубокого, чтобы прочесть тревожащие меня события.       Но столько вопросов кружилось в моей голове, столько новой информации и столько мыслей по поводу моего возвращения в «нормальный», привычный мир, что директору бы пришлось просидеть так пару лет, пялясь только в глаза, чтобы разобраться с этой кашей.       — Думаю, от одного вопроса риск минимальный, — вынес наконец он вердикт, но отводить взгляд не спешил.       Я снова задумалась, как сформулировать свой вопрос. Я видела это? Или слышала? Или это вообще не имеет значения?       Был только один способ проверить:       — Кто такой Крестраж, профессор? Один… человек, которого я повстречала там, всё время твердил одно и то же: «он — Крестраж, он — Крестраж». Может, следует найти этого «Крестража»? Возможно, ему сулит опасность.       Распрямив ноги, Дамблдор вытянулся в кресле, и хотя этот жест смахивал на простую старческую усталость, а покрытое худыми морщинками лицо не выразило никаких должных эмоций, мне всё же показалось, что Дамблдор понял, что я пыталась до него донести.       — Это лишь очередная загадка, — сказал он ещё более загадочно, — которую нам с Вами придётся разгадать.

***

      Я вернулась на Площадь Гриммо в дом номер двенадцать только к утру, воспользовавшись каминной системой передвижения. Весь вечер и прошедшую ночь я провела в кабинете директора, навёрстывая упущенное время за бесконечными расспросами.       В итоге выяснилось, что я вернулась прямо к началу лета девяносто третьего года. За три дня до моего возвращения из Хогвартса разъехались последние студенты и преподаватели. К моему счастью, Дамблдор сказал, будто интуитивно предчувствовал «что-то надвигающееся» и поэтому задержался в школе ещё на несколько дней. Ума не приложу, где бы пришлось искать директора, если бы я опоздала.       Раньше я не особо задумывалась, куда деваются преподаватели на каникулах, стало быть, как и мы, студенты, отдыхают в своё свободное время. Отчего-то представился Дамблдор, развалившийся на шезлонге под палящим солнцем и намазывающий свой длинный крючковатый нос кремом от загара. Или, к примеру, профессор МакГонагалл, весело рассекающая снег на лыжах…       Эх, как бы хотелось снова повидать учителей хоть одним глазком…       А Снейп? Как он проводил свой заслуженный отпуск? Он ведь сейчас тоже работал профессором в Хогвартсе. Правда, я так и не выяснила, чему он учил студентов. Думаю, ему бы подошла роль преподавателя ЗОТИ. Северус всегда питал особую любовь к Тёмным искусствам: к концу первого курса он уже знал больше заклинаний, чем взрослые семикурсники, а к концу пятого выдумывал свои собственные порчи и заклинания.       Как же я неимоверно гордилась собой, что на меня, только-только поступившую в Хогвартс, обратил внимание такой умный мальчик-второкурсник. Подумаешь, что он учился в Слизерине, а я — в Гриффиндоре. Дружба меж факультетами существовала, и мы были тому подтверждением. Хотя теперь я всё чаще стала задумываться: на самом ли деле мы дружили?       Уйма! Уйма вопросов ютилась в моей голове, которая вот-вот была готова взорваться от появляющихся умозаключений. Как поживает Гарри у Дурслей? Не обижают ли его в школе? Сумел ли он найти друзей? Как вызволить Сириуса из тюрьмы, из которой ещё никто никогда не сбегал? И что за человек этот — Крестраж?       — «Он — Крестраж», — без умолку повторял Северус, когда валялся в агонии.       Это имя? Фамилия? Человек ли это вообще? И если да, то почему он так прочно засел в мозгу Северуса… Наряду со мной.       Да-да, со мной. Как бы странно это ни звучало. И не нужны были никакие заклинания и палочки, чтобы залезть в голову этого человека. Нужно было всего лишь не отходить трое суток от его постели, пока организм героически сражался с лихорадкой.       На первых порах Северус всё время шептал моё имя, просил не покидать его и быть рядом. Мне казалось это милым, но я-то и так не собиралась уходить. Да и некуда было. Потом, когда жар начал потихоньку спадать, Северус стал связывать слова в предложения. Поначалу всё казалось бредом…       — «Соплохвосты созреют в полночь», — вполне серьёзно заявлял он, а я тихонько усмехалась и охлаждала заклинанием тряпку. Зато моя копилочка способностей пополнилась одним плюсиком: морозные чары натренировались до невербальности.       Затем я поняла, что если задавать наводящие вопросы, Северус вполне может на них ответить. Так он проговорился про маховик и ввёл новое слово в оборот — «Крестраж».       Книг в доме Блэков оказалось не так много, как хотелось бы. То ли сами хозяева с презрением относились к кладезям знаний, то ли Кикимер растащил — неизвестно. С вновь шокированным моим появлением домовиком, кстати говоря, началась та ещё война. Старый эльф разверещался хуже, чем мандрагоры при пересадке, и мне пришлось наложить на него заклятие немоты. Жестоко, конечно, но зато как действенно! Пару дней он проходил совершенно молча, и если бы взгляд мог убить, меня, наверное, постигла бы самая ужаснейшая кара. Но всё! Право, всё! Когда я сжалилась, устав выносить его гневный взгляд, Кикимер поосыпал-поосыпал меня проклятиями, да и смирился с новым соседом.       Поселившись на четвёртом этаже в спальнях, где меньше всего воняло сыростью и плесенью, день за днём я изучала позаимствованные у Дамблдора книги по Азкабану. Из страшной тюрьмы, как и предполагалось мною ранее, никто и никогда не сбегал. Больше действительно полезной информации, которая хоть немного посодействовала бы в устраиваемом побеге, так и не нашлось. Книги гласили лишь о том, как основали Азкабан, как там поселились дементоры и как неприступную крепость переделали под тюрьму. Место же, где стоял сам Азкабан, также описывалось расплывчато: «на каком-то из островов в Северном море».       — Ну… хоть что-то, — с разочарованием захлопнув последнюю книгу, сказала я сама себе и сделала единственную пометку на пустовавшем до этого момента пергаменте. — Северное море… И где искать этот чёртов остров?!       Привычка разговаривать сама с собой выработалась незаметно. Иногда меня пугал собственный голос, и я боязливо вздрагивала, совсем позабыв, что заговорила сама. Звучал он как-то уж очень отдалённо, будто доносился из глубокой банки. Я понимала, что, просидев уже длительное время взаперти наедине с «живым» домом, в котором всё время что-то падало и подрагивало, я постепенно и незаметно для себя начинала сходить с ума.       Спасение пришло только через две недели заключения. Точнее, прилетело на красно-золотистых крыльях и затарабанило в окно. Сначала я не обратила внимания на стекольный стук, считая, что это снова разбушевались докси, облюбовавшие массивные бархатные шторы, но когда стук стало невыносимо переносить, вооружившись палочкой, я осторожно отодвинула занавес.       Фоукс недовольно глянул на меня по ту сторону пыльного стекла, но всё же покорно дождался, пока я отворю застоявшееся окно. Феникс с горделивым видом перешагнул через деревянную раму и протянул лапу с привязанной запиской.       «Дорогая Амелия!       Рад Вам сообщить, что мне удастся передать одну записку Вашему крёстному. Надеюсь, наш с Вами риск будет оправдан.       Передайте ответ вместе с Фоуксом, а затем ждите. Я прибуду на заре уходящего месяца ровно в полночь.

Дамблдор»

      Я растерянно переводила взгляд то на феникса, то на записку, то на феникса, то на записку…       Дамблдор думает, что я уже придумала план?! Ну конечно, прошло ведь уже несколько недель, и у меня должны были появиться хоть какие-то задумки, но… Их-то не было! Ни единой идеи не посетило мою голову за столько времени.       Я бросила стыдливый взгляд на не застеленную кровать, где в беспорядке были разбросаны карты местности и зачем-то астрономические, будто разгадки смотрели откуда-то с неба, и пергаменты с пером, которые должны были потребоваться для составления плана… Но кроме выведенных красивым почерком слов «План. Пункт первый», пространство бумаг пустовало, ровно как и моя голова.       Феникс директора недобро наблюдал за моими суматошными колебаниями: записку Сириусу требовалось передать немедля, а всё, что мне удалось узнать, так это где находится чёртов остров с тюрьмой! Да и то, слово «узнать» совсем не годилось, так как я не имела и малейшего понятия, в какой точно области Северного моря был расположен Азкабан.       Переместившись на кровать, я взяла в руки письменные принадлежности и принялась бесполезно марать бумагу. Как только-только выводилось новое предложение, так сразу же гневно и зачёркивалось.       Почувствовав, что я справлюсь с ответом ещё нескоро, Фоукс влетел в комнату и уселся на колышек кровати возле меня. Изгибая голову, он заглядывал в мои письмена, похожие на каракули первоклашек, которые тут же беспощадно комкались и не глядя выбрасывались за спину.       А когда пол с другого бока кровати покрылся бумажным ковром из скомканных записок, я решительно заявила:       — Всё! Это последняя!       И снова склонилась над листиком пергамента:       «Дорогой Сириус,       Надеюсь, за двенадцать лет заточения в тюрьме ты научился проходить сквозь стены, потому что я понятия не имею, как тебя вызволить. Ещё надеюсь, что ты не разучился плавать, ибо тебе придётся вплавь добираться до самой земли.

Искренне твоя покойная крёстная дочурка.»

      Отбросив перо в сторону, я пробежалась глазами по написанному. Затем ещё раз, ещё раз и ещё… И я расхохоталась.       Это был нездоровый смех, болезненный, нервный, до колик в животе, и, наверное, означающий, что мои шарики наконец заехали за ролики. Я продолжала неистово посмеиваться, а Фоукс лишь странно косился в мою сторону. Всё ещё смеясь, я съехала с кровати на покрытый многолетней пылью пол и продолжила покатываться, размазывая по спине грязь.       А потом… Я упёрлась взглядом в посеревший от времени потолок: он вспыхнул белым светом, будто на него вылили отбеливатель. Точнее, это вспыхнула идея в моей голове.       — Фоукс, — сказала я, всё ещё лёжа на полу, — подай-ка мне перо и пергамент, пожалуйста.       Поняв мою просьбу, феникс слетел с колышка на кровать и скинул лапами на меня то, что я просила.       Перевернувшись на живот, я разложила новый пергамент и постаралась написать доходчиво, коротко и вкрадчиво:       «Бродяга!       Кажется, ты засиделся в своей крепости. Пора и честь знать. Надеюсь, ты ещё не забыл, как бегать на четырёх лапах, а как плавать по-собачьи подскажут инстинкты. Звезда с твоим именем укажет путь к суше.       Буду ждать тебя на земле.

Друг.»

      Ещё раз перечитав записку, от которой зависела жизнь невинного человека, я сверилась с астрономической картой и, удостоверившись, что звезда по имени «Сириус» и вправду укажет путь на сушу, написала ещё одну записку, адресованную Дамблдору. В ней я поверхностно описала план и попросила директора предоставить какой-нибудь транспорт.       Затем я привязала обе записки к большим когтистым лапам Фоукса, и тот улетел доставлять письма. Проводив птицу взглядом, я ещё долго смотрела отрешённым взглядом в окно, даже когда красноватое пятно совсем растворилось в небе.

***

      «На заре исходящего месяца», то бишь в последний день июня, я заранее вышла из дома номер двенадцать и, подоткнув под себя плащ, присела на ступени у двери видавшей-перевидавшей зрелищ. Положила голову на колени и принялась ждать.       Хотя мне никто не запрещал прогуливаться по улицам, это был всё же первый глоток свободы за прошедший месяц. Солнечные лучи не касались моей кожи ровно столько же, и мне думалось, если я посмотрюсь в зеркало, моего отражения там не окажется.       Спать по ночам выдавалось не часто, а в те редкие моменты, когда сон всё же снисходил до меня, снились кошмары. Вот лорд Волан-де-Морт снова и снова приходил в мой дом и раз за разом убивал мою семью… Вот Сириус не смог выбраться из Азкабана, и дементоры затаскивали его вглубь тёмной крепости… А вот Северус с порванным горлом истекал кровью… Очередной сон разыгрывал абсолютно новый сценарий, и я просыпалась от своего истошного вопля, вырывающегося грозовым рыком из груди.       Я так устала… Бессонница, ежедневные переживания и одиночество норовили сломать мой и так расшатанный дух. Подливала масла в огонь ещё и драгоценная мать Сириуса: Кикимер приноровился снимать портьеру, занавешивающую портрет этой мадам, и жаловался на меня своей хозяйке. Рассыпаясь в проклятиях, порой таких, которых мне даже не доводилось слышать, та запускала ядрёную цепную реакцию: соседние портреты дражайшей семейки Блэков присоединялись к главенствующей барышне, и в доме переливалась с первых этажей вплоть до моего, верхнего, прелестная для ушей какофония. Иногда, когда мне было особенно лениво вставать и задёргивать шторки, я брала палочку в руки и представляла себя дирижёром оркестра, хоть и не имела представления о том, как правильно руководить хором, да и оркестр в моём подчинении был совсем не окультуренным.       «Видел бы Дамблдор, чем я тут занимаюсь, ни за что бы не подпустил меня больше ни к одной миссии», — подумалось мне, как тут же по всей Площади Гриммо пролетел хлопок трансгрессии. Лёгок на помине…       Я поднялась со ступенек, схватила найденный в комнате Сириуса рюкзак, слегка усовершенствованный заклинанием, и рассеянно побрела к волшебнику. Дамблдор стоял на лужайке перед домом Блэков, придерживая руль большого блестящего мотоцикла. Перед глазами столкнулось две эпохи: старик с длинной седой бородой и новёхонький металлический агрегат. Ну, может, и не совсем «новёхонький»… Мотоцикл, как я точно помню, принадлежал ещё Сириусу.       Живот как-то неприятно скрутило. Дядя никогда не расставался со своим верным железным конём.       — Доброй ночи, Амелия, — Дамблдор как всегда доброжелательно улыбнулся и протянул мне мешочек, звякнувший металлическим отзвуком. — Я не знал, какие Вам пригодятся, поэтому снял всех понемногу. Как ваши дела?       — Сносно, — ответила я безо всякого энтузиазма и сунула увесистый мешочек с деньгами в карман. — Спасибо, что помогаете.       — Один знакомый домовик согласился помочь, и записку доставят завтра, а, точнее, уже сегодня, вместе с вечерним ужином, — Дамблдор задорно подмигнул. — Вы не хотите изменить текст? Лично я не понял и половины написанного.       — Он поймёт, — сказала я безучастно, — и, надеюсь, сам Вам расскажет… если всё пройдёт успешно.       Я поникла головой, по телу галопом проскакал нервный мандраж, а висевший на плече рюкзак вдруг потяжелел раза в три и, казалось, вот-вот перевесит, и я шлёпнусь на землю прямо перед Дамблдором.       — Всё в порядке? Вы не передумали? — обеспокоено спросил тот, рассматривая меня из-под половинчатых очков.       — Я просто… нервничаю, — голос предательски дрогнул.       Дамблдор ободряюще положил руку мне на плечо и, словно покопавшись в моей голове, отодвинул нервные переживания на задний план, а на передний выставил некогда пылающую бойкость самой приглядной стороной.       — Вы справитесь, — поддержал он, сняв руку с моего плеча, и помог взобраться на дядин мотоцикл, — и я добавил дезиллюминационные чары, поэтому можете не переживать, что Вас кто-то заметит.       Усевшись на просторное сидение и покрутив ребристые резиновые ручки, я завела железного коня. Он с оглушительным рёвом задышал и был готов к полёту на сто процентов.       Дамблдор вытащил длинную штучку, чем-то смахивающую на зажигалку, и к приборчику, словно к магниту, стали слетаться шарики света с близлежащих фонарей, пока Площадь Гриммо не погрузилась во мрак.       — Спасибо Вам! — я восхищённо посмотрела на Дамблдора; тот с не сходящей с лица улыбкой наблюдал за мной. — Я пришлю сову, когда получится.       Снова крутанув ручки, я вырулила мотоцикл на магловскую дорогу, разогналась посильнее и, ударив по кнопке, взмыла в воздух. Лёгкий ветерок задувал летнюю прохладу в лицо. Ночной Лондон постепенно отдалялся, пока не превратился в растянутую по земле огненную паутинку и вовсе не исчез за облаками. Воздушную дорогу освещали звёзды, а я, нащупав глазами самую яркую, следовала ей навстречу.       Я вдруг почувствовала огромный прилив решительности и, к тому же, благодарности Дамблдору. Я была счастлива, что директор предоставил именно этот транспорт, а не, к примеру, метлу. Летательные навыки отца, к сожалению, мне не передались: с мётлами отношения не заладились с самого начала. Любой веник, будь то самая дорогая модель или самая простенькая, норовил скинуть мою тушку на землю. А когда я сломала почти все кости, грохнувшись прямо на уроке с приличного расстояния, я предпочла больше не иметь ничего общего с этими убийцами.       Но с мотоциклами всё обстояло по-другому, как будто я родилась в седле железного коня. Отчасти, это было правдой: дядя катал меня каждый день, проведённый вместе, а в моё последнее «нормально» прожитое лето Сириус научил меня водить этот железный агрегат. Естественно, мотоцикл — почти полностью заслуга маглов, но немного доработанная волшебством.       По прошествии получаса в полёте я позволила себе расслабиться, нервозные переживания постепенно сменялись на обычные раздумья. Я несколько раз сверилась с картами и выровняла курс. Путь лежал на северо-восток, к берегам Норвегии. Англия к этому времени скрылась из-под ног, уступив место просторам водной глади, от которой отражались приглушённым полублеском алмазные обитатели неба.       Сколько бы я ни пыталась выискать глазами хоть что-то похожее на крепость, кроме гладкой поверхности воды ничего не было видно. Очевидно, даже с высоты птичьего полёта обнаружить тюрьму не удалось бы. Может, оно было и к лучшему, не к чему мне видеть подобные страсти. Я и так слишком мало спала из-за частых кошмаров.       Когда на горизонте появились очертания земли, я снова сверилась с картами и принялась постепенно снижать высоту. Суша постепенно приближалась, и становились различимыми очертания горных и скалистых берегов.       Посадить тяжеленную махину на неровные камни было той ещё задачей, но я с ней успешно справилась, проколов всего одну шину при торможении, которую сразу же починила заклинанием. Спешившись с железного коня, я прошлась туда-сюда, чтобы размять затёкшие от долгой дороги ноги, и наконец расслабленно выдохнула. Огляделась. Каменный пустынный пляж загораживали высокие горные хребты, немыми охранниками наблюдающие со своей высоты. Море тревожно шумело и разбивало волны о большущие валуны.       Наручные часы указывали всего лишь на второй час ночи, и мне предстояло дождаться вечера здесь, на пляже. Но этим вечером Сириус только получит записку, а это значит, если ему всё-таки удастся сбежать, предстоит ещё долгий путь через просторы моря да ещё и в шкуре собаки. Если, опять же, побег удастся.       Я села на каменную землю, облокотившись о мотоцикл. От остывающего железного монстра всё ещё исходило тепло, и оно приятно грело спину. Напряжённый взгляд скользил по идеально ровной линии горизонта, надеясь зацепиться хотя бы за одну точку, выделяющуюся из общей композиции.       Тепло от мотора мотоцикла с каждым пробуждающимся лучом утреннего солнца иссякало вместе с моей надеждой на успех.       Не знаю, почему решила, что смогу вызволить Сириуса. На руках не было ни единого подтверждения, что побег возможен. Может быть, анимагическое волшебство в Азкабане не работало вовсе, может быть, тюремные камеры состояли из одних кирпичных стен, а не из решёток, может быть, дементоры и вправду никого не выпускали с острова. Этих «может быть» я насчитывала десятки сотен, когда и дальше углублялась в тоску.       Если бы я вспомнила раньше, что дементоры не реагируют на животных… Времени на составление плана и обмозговывание деталей было бы в разы больше… Если бы я вспомнила раньше, как отец говорил, что Орден получал информацию о перемещениях дементоров именно благодаря их с Сириусом слежке в обличии анимагов…       Может быть, тогда я бы не мучилась от простейшего ожидания. На этом моменте я пожалела, что маховик не умеет ускорять мгновения. Волшебники создали штуковину, с помощью которой можно вернуться в прошлое, а об агрегате, отматывающем время вперёд, не позаботились. Сколько бы нервных клеток, съеденных томительным ожиданием, они бы спасли!       Но вот прошёл день. Вечер угрюмо прохромал мимо: никаких продвижений на горизонте даже не предвещалось. Ночь протащилась так же медленно как и вечер. Наступило ещё одно утро. Глаза, неотрывно следившие за границей моря и неба, стали неумолимо слипаться.       Ожидание приставило волшебную дрель к моему виску.       На пляже выросла маленькая палатка, рядом разжёгся костёр. Прилегающие к берегу окрестности изучились на предмет городов и деревень: как показывала карта, самое близкое магловское поселение лежало в двадцати милях на север.       Ожидание продолжало сверлить висок.       Проплёлся ещё один день. За ним ещё один и ещё… Я всё-таки слетала на мотоцикле до посёлка. Состоял он из одинаковых одноэтажных домиков, эдакая россыпь каменно-соломенных грибов. Всего один полубар-полузабегаловка на всю округу. Языковой барьер не помешал изъясниться, и вернулась я на «почётное» место караула с полной сумкой съестных припасов.       Ожидание просверлило в голове сквозную дырку.       Проползли слизняком ещё сутки. За ними ещё двое. Горизонт по-прежнему оставался чистым и безоблачным. В деревенской забегаловке местный бармен меня запомнил.       Ожидание взяло в руки бур: сквозной дырки в моей голове ему, по-видимому, не хватило, чтобы вставить гвоздь конца терпения. Надежда вылилась через всю ту же дырку. Засиделась только слепая вера.       Стала частично понимать норвежское наречие. Бармен оказался вполне дружелюбным, только завидев меня в дверях, каждый раз весело приветствовал и на своём, иноземном, спрашивал: «Как дела?»       Бур ожидания ненадолго заклинило.       Возымелась привычка патрулировать каждый вечер на мотоцикле каменистый пляж, но вскоре бросилась, так как каждый большой валун подозрительно напоминал очертания собаки.       Бур ожидания раскопал тоннель в моей голове. Съехались рабочие с кирками наперевес; нанятые, по всей видимости, отчаянием, стали разбивать последние крупицы стены, наверное, искали крохотные алмазы веры.       По посёлку прошёлся слух о страшном существе, обитающем на берегу моря и завывающем истошным воплем по ночам. Я убеждала, что это всего лишь ветер и полёт фантазии. Но это был отнюдь не ветер…       Алмазная жилка слепой веры истощилась. Осталось лишь основание — моя необъятная тупость. Но и та крошилась под напором времени.       Сдалась.       Было принято решение собирать свои манатки и сваливать, пока не набедокурила ещё больше. Приветливый бармен напоследок улыбнулся и сунул мешок домашних продуктов сверх заказанной меры. На душе сделалось ещё более гадко. Казалось, куда уж ещё больше. Ан нет, место для новых истерзаний всё-таки нашлось.       Палатка свернулась и небрежно запихнулась в рюкзак, зачарованный заклинанием незримого расширения, благо, опыт в этих чарах уже имелся. Там же сгинули продукты. Мешочек с деньгами. Моя безрассудная решительность.       Сидя уже на заведённом железном друге, я в последний раз обвела взглядом водную гладь. Линия, где пересекались небо и море, размазалась, будто кто-то растёр её пальцем. Кристально-чистая вода напоминала призрачное стекло, по которому где-то слева ползла крошечная блошка.       Я протёрла глаза: откуда взяться блохе посреди моря? И вправду, даже зрение начало потешаться надо мной. Блошка пропала…       Вместо неё появился муравей уже чуть ближе. И тоже исчез.       Молодец, Амелия, довела себя до галлюцинаций. То блошка, то муравей посреди моря, дальше-то что?       А дальше что-то похожее на мышку, следом — очертания собачьей головы, и вот море уже выплёвывает на камни большую истощённую псину, промокшую до последней шерстинки и жадно глотающую пастью воздух.       Я так и замерла, как сидела в седле, сжимая в кулаках ручки руля. Сердце колотилось так, будто безостановочно плыла я, а не…       — Сириус? — сипло прошептал мой голос, а из глаз хлынули слёзы.       Огромный, по сравнению с обычными собаками, пёс вытянулся в полный рост, и вместо него уже на каменистом берегу лежал мужчина. Он перевернулся на грудь и начал откашливать воду из лёгких. Мокрые длинные волосы полностью заслонили лицо.       Я слезла с мотоцикла и понеслась к «иноземцу». Стянув с себя плащ, набросила ему на плечи и слегка похлопала по спине, стараясь помочь поскорее отделаться от воды в горле.       — Воды… — кое-как прохрипел он сквозь животные приступы кашля.       Подобрав валявшуюся рядом раковину, я быстро наколдовала питьевую воду и осторожно передала ему. Мужчина принял сосуд не глядя и принялся пить, роняя капли на и без того мокрую тюремную одежду.       — Ещё… — жадно попросил он и, наконец глянув на своего «спасителя», если меня можно так назвать, выронил ракушку из рук.       Мужчина убрал прилипшие к лицу волосы и устремил серые глаза на меня. Некогда белоснежная кожа, не видевшая годами солнечный свет, приобрела землистый оттенок, острые морщины словно лезвием глубоко изрезали его иссушенное лицо, покрывшееся густой растительностью, а расплавленное серебро в глазах застыло в стальном отблеске.       — Хватит смотреть так, будто привидение перед собой увидел, — я подняла ракушку и снова наполнила её чистой водой. — Ты хотел пить.       Сириус с опаской глядел на меня, но жажда, видимо, перетянула чашу весов, измеряющих угрозы для жизни, и он снова одним махом осушил всё до капли.       — Что за чертовщина?! — хрипло выругался он, откинув пустую раковину уже насовсем. — Быть этого не может!       — Я рассчитывала на более тёплый приём, если честно, — состроив разочарованный вид, выдохнула я, но счастливая улыбка не слезала с лица.       — Это… это… бред какой-то, — забормотал он, на всякий случай протёр глаза руками и вздрогнул, обнаружив, что я не исчезла. — Всё-таки сошёл… сошёл всё-таки…       — Не сошёл ты с ума, успокойся, — я сильно его ущипнула. — Видишь?       — Эмми… ты ли это? — ласково и неуверенно отозвался он; глаза, будто отлитые из стали, блеснули игривым серебром. Да! Это был мой дядя! Хоть и я снедовольничала, скривив лицо в негодующую рожицу от подобного коверкания моего имени. — Гляньте на неё, даже кривится как настоящая!       — Я настоящая и, к тому же, живая, дядя, — усмехнулась я, специально сделав едкий акцент на последнем слове.       — Называй меня как душе угодно! — заявил он и в порыве восторженной радости притянул меня к себе костлявой рукой. — Моя девочка… Живая…

***

      — Так это твою записку я чуть не проглотил?       Сириус помог возвести палатку заново, навёл вокруг кучу защитных барьеров на случай, если дементоры всё же забредут сюда, переоделся в свежую одежду и сейчас жевал четвёртую по счёту сочную утиную грудку, напрочь позабыв о столовых приборах.       — Да, мою, — подтвердила я и, глядя на то, как он расправился с грудкой и потянулся к жирной ножке от всё той же утки, предостерегла, — ты бы так не налегал на еду, иначе тебя… — Сириус закашлялся, и его желудок вернул всё съеденное наружу, — стошнит…       Сириус, как ни в чём не бывало, подчистил улики и продолжил запихиваться едой:       — А я-то думал, это Люпин образумился, — он яростно выплюнул кожицу в разведённый огонь, отчего тот недовольно зашипел, — этот недоумок даже не попытался разобраться во всём!       — Что случилось, Сириус? Как ты вообще попал в Азкабан?       Дядя наконец оторвался от еды, вытер рукавом стекающий с усов утиный жир, поднялся на ноги и начал напряжённо метаться по маленькой гостиной, одной из трёх комнат нашей палатки.       — Я, видишь ли, убил Петтигрю! — яростно выпалил он. — Точнее, это «преступление» повесили на меня. Когда услышал, что вас убили, я не поверил, а когда увидел собственными глазами ваши тела… Как же я обезумел! Я сразу понял, кто открыл ваше местоположение Волан-де-Морту, потому что сам за два дня до этого убедил Джеймса назначить Хранителем Тайны Петтигрю.       — Это я знаю. Так получилось, что я подслушала ваш разговор, — Сириус удивлённо округлил глаза, но потом выдохнул, не сказать, расслабленно, скорее, понимающе. — Но почему эти годы в Азкабане сидел ты?       — Я напортачил. Я стал искать эту крысу, хотя не должен был. Этот идиот даже не скрывался: пошёл пить в магловский паб! — Сириус тяжело и часто задышал, волосы снова намокли, теперь уже не от солёной воды, а от струящегося градом пота. — Завязалась дуэль, а потом Питер устроил взрыв, задев с десяток маглов. Пока я откашливался от дыма и пытался разглядеть хоть что-то, его и след простыл. Улизнул как самая настоящая крыса. Оставил только отрубленный палец, вот, мол, смотрите все, какой безумец Блэк, от меня только палец и оставил!       Прервав рассказ, Сириус странно ухмыльнулся; глаза его сверкнули неестественным блеском:       — Там уже и мракоборцы подоспели: поди, такой взрыв посреди людной магловской улицы трудно пропустить. Связали, скрутили мою тушу, а меня такой дебильный хохот пробил от своей тупости. Так и увели сумасшедшего смеющегося Блэка, да засадили в Азкабан без суда и следствия.       — Как это без суда?! — возмутилась я, услышав о ещё большей несправедливости, свалившейся на близкого друга моей семьи.       — Вот так… — Сириус потерянно развёл руками. — Тогда Крауч без разбору засаживал всех, кто хоть как-то был уличён в содействии Волан-де-Морту. Даже собственного сына бросил гнить в этот ад.       — Крауч? Барти Крауч тоже стал Пожирателем? — от захлестнувшего меня возмущения я вскочила с места и вслед за дядей стала нервно наматывать круги по палатке. — Он же был старостой факультета, а потом и школы!       — Какая ирония, да? Но его-то хотя бы засадили как надо, с судом, присяжными и всей прочей государственной ерундой, — горько подметил Сириус и, стиснув зубы, процедил, — вместе с моей сестрицей.       — С Беллатрисой? — вот уж от кого, а от неё я подобного даже ждала.       — Она самая, — сказал Сириус, — замучила семью Долгопупсов вместе с Краучем и ещё парой Пожирателей до потери рассудка. Видел её мельком, когда дементоры привели в Азкабан. Всё не унималась, кричала, что Волан-де-Морт вернётся…       Сириус гневно сплюнул несколько ругательств, а у меня, признаться, отпала челюсть. Долгопупсы тоже состояли в Ордене… Такие добрые и храбрые люди, как же это…       — Смерти Поттеров ей не хватило, — продолжил мужчина столь яростно, что жилки на его висках грузно повздувались, — испортила житьё не одной семье, как видишь!       — Сириус! Ну а ты-то как сбежал?       — Я? — протянул он задумчиво и почесал рукой затылок. Затем он бессильно опустился на бесформенный пуф и жестом пригласил усесться тоже. Я быстро повиновалась. — Это был ад, настоящий ад… Дементоры высасывают из тебя все счастливые воспоминания, поэтому многие заключённые сходят с ума от отчаяния, перестают есть и умирают. Со мной было также: из меня высосали все соки, но… Одну мысль, прочно засевшую в голове, они не тронули.       Сириус обвёл меня сияющим взглядом.       — Я отбывал наказание за преступление, которого не совершал. Согласись, счастьем здесь и не пахнет, и эту мысль украсть у меня не смогли, — он махнул головой, и отросшие кучерявые волосы свалились на лицо. — Когда становилось особенно паршиво, я превращался в Нюхалза. Дементоры слепые ведь, да и на редкость тупые: сидит в клетке существо, да и класть они хотели какое. А в шкуре собаки чувства немного притупляются: хоть какой-то отдых от грёз. Потом пришла твоя записка, и я подумал: вот оно! Я перестал есть — поэтому задержался настолько — и вскоре, сильно исхудав, смог пролезть через решётку камеры. Плыл-плыл к Сириусу, а тут ты! — он с укором прищурился. — А почему ты здесь?       Я в подробностях рассказала всё, что приключилось со мной и моей семьёй в тот вечер. Упомянула и как остановилась в доме Блэков, и как воевала с домовиком и ополчившимися портретами. Объяснила также, почему «моё мертвое» тело оказалось рядом с остальными.       Утаила лишь, по договорённости с Дамблдором, мой несанкционированный отпуск, проведённый в далёком будущем. Так что, официально моя новая жизнь для всех остальных началась с лета тысяча девятьсот девяносто третьего.       Сириус внимательно выслушал моё повествование, не разжимая кулаки.       — Вот так да-а-а, — протянул он по завершении моего рассказа, растерянно почёсывая макушку. — Я-то, как увидел ваши тела, подумал всё. Конец. За маховик этот, защитный, столько денег отдал: целый дом можно было бы в центре Лондона купить. Мне его Дамблдор посоветовал, а я… Накричал на него, думал, что эта штуковина не сработала.       — Не думаю, что он в обиде.       Улыбнувшись, я дружески потрепала дядю по плечу, а он, словив мою руку, серьёзно спросил:       — Ты уже видела Гарри?       — Дамблдор запретил к нему приближаться.       — Да ладно тебе, когда это мы строго следовали правилам, а? — Сириус заговорщически подмигнул, и в первый раз за всё время, что я его видела, измождённого лица коснулась улыбка.       В общем-то, хорошенько отдохнувши и дождавшись покрова ночи, мы с дядей уже кружили над Литтл-Уингингом, стараясь найти место для незаметного приземления. В итоге, бросив транспорт на самой окраине городка, мы предприняли необходимые меры маскировки: Сириус обратился огромным чёрным псом, я же накинула плащ-невидимку.       Нюхалз бодро вышагивал впереди, я же медленно тащилась следом. Ночка выдалась напряжённой и тёмной. Создавалось впечатление, что фонарные столбы в этом городке всего лишь украшение. И ни единого проблеска света в окнах одинаково «правильных» домиков.       С каждым преодолённым метром, ведущим к Тисовой улице, затея повидать брата казалась мне всё более безрассудной. Дамблдор настоятельно рекомендовал не соваться даже близко к нему, но… Мы же всего одним глазком! Да и показываться мы не будем, просто удостоверимся, что он в порядке, и сразу же уйдём.       Когда мы дошли до поворота с улицы Магнолий на Тисовую, я заметила движение прямо по курсу. Большая тень плыла по тротуару, что-то тяжело таща за собой.       — Сириус, смотри! — шепнула я дяде.       Он остановился и проследил за моим взглядом. Его длинный хвост, напоминающий помело, хмуро поднялся торчком, а между тем тень направлялась прямо на нас.       — В кусты, живо! — приказала я, и мы тут же нырнули в живую изгородь, отделяющую чей-то дом от гаража.       Затаились. Сердце перекочевало из груди в пятки. А что если нас обнаружили, и эта приближающаяся тень — дементор, присланный сюда, чтобы вернуть Сириуса в Азкабан и меня заодно, как соучастника?       Тень остановилась в нескольких метрах от нас и выпрямилась. Моё воображение, нарисовавшее страшные картины, стыдливо отвело глаза. Чудовище на самом деле оказалось обычным мальчиком, тащившим большой чемодан.       Паренёк сел к нам спиной. Ссутулился. Я смогла поближе разглядеть его потрёпанную одежонку на два, а то и на три размера большую, чем нужно. Затем он попытался пригладить тёмные непослушные волосы рукой, отчего они ещё сильнее встали торчком.       Сириус с глухим шорохом листьев вылез из изгороди. Мальчик вздрогнул, оглянулся по сторонам и нерасторопно вынул продолговатый предмет, смутно напоминающий волшебную палочку. Потом он снова ссутулился, вжав голову в плечи, и начал рыться в своём чемоданчике.       Сириус сделал один шаг ему навстречу. Теперь мальчик снова вздрогнул, будто почувствовал, что за ним наблюдают. Распрямился. Зажёг на конце своего древка бледный свет и от него же зажмурился. Потом поднял палочку высоко над головой и в ужасе застыл, когда свет озарил маленький проход меж живой изгородью и гаражом.       Мальчик рванул прочь, но споткнулся о свой чемодан и рухнул в сточную канаву, выронив из рук палочку, из-за чего шарик света на её кончике погас. Дальнейшие его действия заградил трёхэтажный фиолетовый автобус, появившись словно из воздуха.       Я растерянно наблюдала за всем происходящим, и даже когда автобус с оглушительным визгом колёс уехал, ещё долго не могла отойти от оцепенения.       В маленьком городке Литтл-Уингинг жил всего один волшебник.