будешь?

      — То есть ты что-то типа онлайн проститутки? — быстрый язык скользит по нижней губе, а во взгляде мутно-жаркий неподдельный интерес.       — Предпочитаю веб-модель.       У Сону улыбка острая, колкая, резкая, вот-вот готовая кожу вскрыть и немного удивленно-пьяная. У Сону глаза, как две просверленные в блёклом лице дырки, абсолютно черные, как будто свет поглощающие, и грязными шутками-мыслями наполненные, на губах Сонуна странно зацикленные. У Сону голос неестественно высокий, коркой ледяного сарказма покрывшийся и звонким смехом узорчато расходящийся. Сону красив, как ебаный азиатский Аполлон, и даже три родинки на щеке складываются в идеальный треугольник. Долбаный масон, иначе не объяснишь. Вокруг Сону всегда жарко, томно, громко, смешно, людно, словно загипнотизированным зверям вокруг Белоснежки, и хочется отчего-то курить. Сонун в жизни не курил, а потому ничего не понимает, сидя на своем одиноком подлокотнике дивана, мучая губами трубочку от сока и отчаянно делая вид, что стотысячный пересмотр галереи в телефоне гораздо интереснее всех светских бесед вместе взятых. Сонуну некомфортно, душно и хочется сбежать, но чужая ладонь на колене сжимает крепко и отпускать не собирается. Сону заинтересован и заинтригован, а Сонуну неловко. Сону скучно и хочется поиграть, а Сонуну немного страшно. Сону — главный герой этого вечера, этого года, этой жизни, а Сонун — лишь блёклая мимолетная декорация на пару ночей. И лучше бы он сюда не приходил.       Сону выжидающе смотрит на Сонуна, щёлкает пальцами и курит в сеульскую темноту.       — Будешь? — протягивает открытую пачку.       — Не-а, — деланное безразличие и шарк ногой.       — Значит, будешь, — ледяные пальцы заставляют приоткрыть рот и сжать сигарету губами. Сону настолько близко, что дыхание сносит нахер, подносит свою вплотную к сонуновой и эффектно делится огоньком (жаром-пожаром). Сонун жмурится и, кажется, жить перестает. — Дыши, еблан.       И Сонун вдыхает.       В лёгких-воздушных французских фильмах такие мальчики ходят вечно растрепанными, с гитарой наперевес, учатся обязательно на творческую профессию и много курят/пьют/трахаются. В лёгких-воздушных французских фильмах у таких мальчиков своя эстетика, цветовая гамма и обязательно самая красивая девочка. В лёгких-воздушных французских фильмах у таких мальчиков непременно будет такой же по-французски лёгкий-воздушный хэппи энд и жаркая ночь. Он Сону — именно такой мальчик: так же манерно курит в окно, бренчит по ночам на гитаре и учится на актёрском, только с геолокацией немного промахнулся. Он Сону немного не здешний, немного лишний, непривычный, выбивающийся из ряда таких же проебанных тусовщиков какой-то ноткой наивности и немного доброго похуизма. Он Сону классный, да, наверно, это нужное слово, и совсем немного Сонуна по-иному влечет, настораживает и пугает. Он Сону почти восемнадцать, впереди целое лето, и всё это как-то неправильно.       Сону валится рядом с Сонуном на диван и закидывает свои длиннющие ноги на подлокотник.       — Будешь? — протягивает пиво в забавной яркой банке.       — Не-а, — равнодушный ответ и взгляд куда угодно, кроме глаз-дырок.       — Значит, будешь, — ледяной хлопок, шипение, и банка тычется Сонуну в нос. Приходится устало вздохнуть и взять. — Хороший мальчик.       У Сону перманентно-вечный творческий беспорядок. На голове, в квартире, в жизни. Сону на беспорядок жалуется, ноет, ругается, но беспорядок отчего-то не уходит и убираться не хочет, лавиной барахла и хероты самого Сону поглощая, укрывая и потихоньку топя. У Сону в квартире двадцать задымлённых, окурками изъеденных пепельниц, и ни одну он найти не может. У Сону в каждом углу по десять пустых бутылок, хоть пункт приема открывай на дому, и обязательно две в диване. У Сону пола не видно за последствиями бурных вписок, а стен — за полками бесконечного количества дисков с фильмами и умных книжек. А ещё у Сону душно, жарко и хочется прибраться (притереться-приручиться), и Сонун с такими странными желаниями старательно борется.       — Останешься на ночь, детка? — тянет пьяно и заваливается на плечо. Сонуну противно немного и немного сбежать хочется.       — Не могу, брат меня четвертует, если не приду сегодня домой.       — Хуевое оправдание, — тяжелый манерный вздох, — Давай сюда, — ледяные пальцы тянутся за сонуновым телефоном, долго изучают его манеру написания смс и печатают короткое "я сегодня у друга с ночевкой, не теряй".       У Сонуна просто нет выхода.       Сону любит фильмы. Всякие, разные, блёклые, яркие, депрессивные, мрачные, смешные, лёгкие, бессмысленные, умные, но особенно — старые, чёрно-белые, с гулко-глуховатым звуком и американским акцентом. Сону сам иногда немного чёрно-белый, двояко-двоичный, вроде бы смешной, душевный, тёплый, на гитаре бренчит и даже добрый немного, а с другой стороны — абсолютно-беспросветный похотливый мрак, тебя поглощающий, как настоящая чёрная дыра, и в темноте плутать оставляющий. Сону как будто в собственном фильме, на своей волне, где всё чёрно-белое, забавное, несерьёзное и совершенно нереальное, искаженно-искривленное. Сону как будто в собственном фильме, где всё дозволено, разрешено и границами-рамками-чужими чувствами не обременено. Сону как будто в собственном фильме, где сам себе режиссёр, сценарист, оператор и главная роль, как какая-то больная автобиография в режиме реального времени. И это тоже Сонуна немного пугает.       У Сону в холодильнике только десять упаковок лапши, пиво и мармеладные червячки.       — Ты же в курсе, что мармелад и рамен в холодильниках обычно не хранят? — Сонун поправляет очки и выглядывает из-за дверцы.       — Ты зе в кувсе, сто мамвелад и ламвен в ховодильниках обывно не хванят? — передразнивает Сону и перегибается через дверцу, вытягивая пачку зелёных червячков. — Будешь? Прости, в форме хуев закончились.       — Не-а, — категоричное и отстраненное.       — Значит, будешь, — ледяные пальцы губ касаются и насильно вталкивают в рот мармелад.       Глаза-дырки где-то в глубине блестят.       Сону определенно фетишист. Иначе такие маниакально-зацикленные взгляды в сторону чужих губ не объяснишь. Ему нравятся пухлые губы, припухшие губы, яркие губы, дрочные губы, губы в принципе, нравится на такие смотреть-залипать, а ещё лучше — целовать и покусывать-посасывать. Сону хочется-хочется-хочется попробовать всё и всех, запомнить каждого, впечатать в сознание влажно, мокро, надолго и не повторяться никогда. Сону на губы Сонуна смотрит неправильно долго, ощутимо жарко и немного стрёмно, как одержимый коллекционер в поисках жемчужины для своей коллекции, а ещё всё время норовит коснуться, потрогать, прощупать, прочувствовать и так и оставить на кончиках своих ледяных пальцев. Сонуну не очень нравится, когда ему в рот что-то проталкивают, но отказать не может. Сону в принципе отказать невозможно-нереально, потому что мозги рядом с ним варят так себе, а уж язык тем более, и Сонуну как-то совсем не по себе.       Сону, поджав под себя ноги, сидит на подоконнике и курит в ночной Сеул. Сонун, развалившись на кафельном полу, читает какую-то очень умную и очень пыльную книжку с самой нижней полки.       — Я не смогу вывезти один аренду в этом месяце, — безразлично делится Сону, стряхивая пепел в ночной Сеул.       — Конечно. Единственное, что ты можешь вывести — так это годовую прибыль пивного завода, — так же безразлично откликается Сонун, вызывая тихий смешок и внезапно замерший взгляд. В уютную тишину вплетается сигнализация со двора.       — Слушай, а переезжай ко мне?       Сонун давится чаем вперемешку с пылью и смотрит в глаза-дырки в поисках хоть намёка на искру смеха. Такой там не находится.       — Чтобы вывозить за тебя аренду?       — И это тоже. Но в основном чтобы наслаждаться моей охуенностью, — видя очередное "не-а" на лице Сонуна, ярко проступающее где-то в районе лба, Сону отчаянно ищет доводы, — Ну сам подумай, зачем тебе жить с двумя взрослыми мужиками?       — Зачем мне жить с одним взрослым мужиком? — деланное безразличие и шуршание страниц.       — О, наш Сонуни любит побольше?       Все знают, что у Сонуна с Сону какой-то ебливый летний недороман (разве что после ебливых летних недороманов жить вместе обычно не предлагают), потому что Сону к Сонуну словно приклеился и не желает отходить ни на шаг. Все знают, что Сонун забит перманентно, надолго и что лучше не пытаться к нему подкатить, если не хочешь вылететь из тусовки. Все знают, что Сону так-то по девочкам и только по пятницам похер, с кем, потому что (здесь собеседник вставляет многозначительное постукивание по шее); у Сонуна же, видимо, где-то припрятан абонемент на соновскую круглонедельную бисексуальность. Все знают, что эти оба_два вместе смотрятся невероятно мило (тут собеседница вставляет натянутое явно завистливое похихикивание) и что "Сону смотрит на него так влюбленно, просто авв". И только Сонун не знает ничего и лишь смутно догадывается, что между "нравиться" и "хотеть" есть некоторая разница, а оттого совсем неловко-неправильно становится и гложет всё больше и глубже с каждой новой ночью и с каждой новой волной ненамеренно-намеренных касаний. Сонуну и жарко, и приятно, и прикольно, и противно, и немного страшно, но он всё равно закидывает ноги к Сону на колени, шепчет что-то провокационное на ухо, будто экстренное торможение выбили на стадии разработки, и совсем-совсем не подозревает, как близко к черте подходит.       Сону валяется у Сонуна на коленях и тупо-равномерно перебирает нитки на чужих светлых джинсах. Сонун потягивает сок в попытке забить рот хоть чем-то, чтобы оттянуть эту тему как можно дальше, но выходит средненько, а сроки жмут.       — Слушай. Мне кажется, нам пора поговорить о том, что между нами вообще.       Но Сону не отвечает, его срубило минутой раньше.       Это случается в начале августа, в особо душную ночь, когда даже насекомым жарко жужжать. Сону просто пьет чуть больше и зажимает Сонуна на кухне в угол, проталкивая на этот раз в губы вместо сигарет и мармелада свой язык. У Сонуна мысли фейерверком, в ебеня, рассыпаются, дробятся звездопадами, и глаза дико удивленные, и сладкое "не-а" вздохом срывается, а у Сону тоже экстренное торможение на старте обесточили, и везде надо дотянуться, потрогать, смять до синяков, укусить до красноватых штампов-гарантий качества и принадлежности. Всё так жарко, душно, резко, рвано и невыносимо больно, что плакать хочется и сбежать, и не повторять никогда. Сону сам жаркий, душный, резкий, рваный, не умеет в нежность, не умеет в чувствительность и мягкость, только брать, что нравится, умеет, не заботясь о чужих телах/чувствах/первых разах. У Сону руки везде и губы тоже везде, Сону сам весь целиком и без остатка везде, как шерстяное одеяло летом, а Сонун под ним только и может, что выгибаться, глаза зажмурив, и пытаться сосредоточиться на чем-то, кроме рваной боли.       Сону для Сонуна — первый раз во всём. Первая сигарета, первое пиво, первая ночевка, первые мутно-ебливые недоотношения, первый секс. И всё так резко, быстро, неправильно и бесконечно влажно-душно, что стоило бы остановиться в самом начале, потому что это совсем не то, как Сонуну надо и хочется. Но у Сонуна тормозов нет, границ нет и опыта тоже нет, а Сону — просто Сону, летний, знойный, рваный и как будто в своем собственном фильме.       Сонун чувствует себя грязным, потрепанным, униженным и абсолютно бессильным. Сонуну стыдно, всё ещё немного хочется плакать и сбежать, кутаясь в бледную простыню. Но плечо режет тяжелый спящий подбородок, а живот обнимает раскаленная рука, и Сонун впервые за все месяцы их знакомства произносит уверенное, чёткое и определённое:       — Да пошёл ты нахуй, Он Сону.