Наш последний танец

Когда тёплое солнце клонилось к закату, а небо окрашивалось оранжевым и красным, когда верхушки деревьев качались на ветру, а длинные тени аккуратно ложились на землю, в самом сердце Скандинавии вовсю бил ключом главный праздник этого года. Принцесса выходила замуж. Устраивали самый настоящий пир, приглашали самых почётных людей, зажигали огни и пили старое вино. А невесту окружали поздравлениями и пожеланиями.Да здравствует новый принц! — вот, что кричал народ, когда союз девушки и юноши скрепили узами брака. И когда они аккуратно надели на пальцы друг другу золотые кольца. Самые дорогие яства предстали взору гостей, как только закончилась торжественная часть — венчание. Блюда разных национальных кухонь, начиная от итальянской пасты и заканчивая японскими роллами — да, к этой свадьбе подготовились основательно. Шампанское, вино, виски и коньяк разливались по хрустальным бокалам, плескаясь и брызгая во все стороны, под общие крики присутствующих, под общие возгласы и поздравления, крики и восклицания — яркими красками эта свадьба осталась в самом центре страны, в этом огромном и роскошном замке, обиталище королевской семьи. Но где-то бродила одинокая душа — единственная, кому праздник был не по душе. Словно всеми забытый призрак прошлого, печальный и ищущий пристанище, он плутал между высокими колоннами и блуждал среди широких залов, совершенно один, без спутника. Он смотрел на закат, и его надежда уходила вместе с этим ярко-красным солнцем, куда-то далеко, за холмы. Пока все наслаждались свадьбой, он молился — глубоко в душе — за воскрешение своей надежды. Это был один из самых худших дней в его жизни. Он помнил, как всё началось. Как он опустился на колени перед малышом, отдавая ему кулон, несущий в себе послание. А затем — как он спас его и помог выбраться из тюрьмы. Как тренировал его, чтобы тот стал настоящим агентом одной из самых элегантных спецслужб. А потом — как-то внезапно — всё изменилось, развернулось на сто восемьдесят градусов — и покинуло его. Покинуло их двоих. Где те обещания, что он давал ему в темноте? Они растаяли, растворились, остыли — высоко в небе. Где те слова, что он шептал на прощание, а где признания, что он повторял в каждой опасности? Исчезли — бесследно и навсегда. Они рисковали жизнью друг ради друга, сражались плечом к плечу, так слаженно, так гармонично — словно были созданы для этого. И сейчас, останавливаясь у мраморного балкона и взглядом провожая последние солнечные лучи, Гарри смотрел далеко, в самое начало горизонта. Скоро наступит ночь. Праздник закончится, гости разъедутся по своим городам или останутся ночевать, а главные персоны вечера укроются в роскошной спальне и проведут свою незабываемую брачную ночь. Пока Гарри будет пару этажами ниже, укрывшись пуховым одеялом, смотреть в тёмное окно и в памяти возобновлять прошлое. Листать страницы своей жизни, которая началась всего лишь так недавно… Он никогда не любил. Не заводил друзей и отношений. Ему не о чем было жалеть, не для кого было жить, не к чему было стремиться. Вот только он соврал, когда сказал, что перед тем злосчастным выстрелом у него перед глазами ничего не пронеслось. К тому моменту он уже нашёл единственную вещь, которой дорожил в этой жизни. Прямо перед ним в тот момент проплыло лицо Эггси — с хитрой ухмылкой и прищуренными глазами. Они оба стояли у широкого зеркала в ателье, и юный мальчуган говорил, что не верит в происходящее, а Гарри, наоборот, утверждал, что видит перед собой талант. Так и сбылось. Обыкновенный хулиган стал почётным агентом и перенял его кодовое имя, а Гарри ушел в небытие и вернулся лишь недавно. И потерял память. Но всё всплыло, когда он почувствовал себя заключённым в крепкие и нежные объятия своего Эггси. Тот встал на мыски, чтобы быть выше ростом и прижаться к нему, уткнуться в шею и обдать её своим тёплым дыханием. И это тепло разошлось по телам обоих. Вот только… Кажется, что Эггси забыл обо всём. Гарри облокотился о старинное мраморное ограждение на балконе и сделал глубокий вдох. Похоже, пора вернуться к прошлому. Агенты «Кингсмана» не заводят отношения. Они не любят и не дорожат — так говорит им их профессия. А он лишь дал слабинку. И если Эггси позволил себе покинуть их агентство, став принцем северного государства, то Гарри никогда такого не сделает. Он будет служить на славу своей страны. И — совсем иногда — позволять себе скучать по тем былым дням, что он проводил вместе с этим храбрым, харизматичным, весёлым, хитрым, изворотливым — чудесным — молодым человеком… Он простоял на балконе, пока не подул холодный ветер. Пока не заколыхалась листва на деревьях. Пока не пробила полночь — и салюты не украсили фиолетовое небо, на котором уже проступали звёзды. Красный, жёлтый, пурпурный, светло-зелёный — все цвета пылали высоко-высоко, изображая причудливые фигуры. А затем в небе всеобщему обозрению предстал флаг Швеции. И было всё настолько зрелищно, эффектно, что Гарри даже и порадовался бы, но пока что на его устах повисла улыбка отчаяния. Он был совершенно один — настолько, что его собственное дыхание отдавалось эхом в этих незнакомых и чужих стенах. И никто не стоял сейчас рядом с ним — эх, если бы здесь только был Мерлин! Они бы поговорили по душам, выпили по настоящему шотландскому скотчу, и не было бы так прискорбно на душе, боль бы не царапала, не разъедала его изнутри. И не пришлось бы пить этот ужасный на вкус коньяк в одиночестве. Но, увы… И вдалеке послышались тяжёлые шаги. А может, и не были они тяжёлыми вовсе. Просто отдавались эхом здесь, в пустоте. «Галлюцинации», — подумалось сперва Гарри, перед тем, как он обернулся. И едва не уронил свою рюмку, когда увидел, кто появился перед ним. Красивый, статный, в чёрной форме, что так невероятно шла ему, виновато опустив голову и скрепив руки за спиной, Эггси стоял в нескольких метрах от Гарри. Вновь играли фейерверки, вновь кричали и пели люди, а снизу доносилась приятная для ушей оркестровая — живая — музыка. Но вместо того, чтобы сказать что-нибудь нужное, Гарри лишь сделал глубокий вдох и выдал: — Почему ты здесь? А пока он проговаривал эти слова, Эггси, словно чувствуя, что нужно что-то сказать, промолвил: — Я повсюду искал тебя. И их фразы слились воедино. Как два течения реки, они плавно перешли в одно и в едином потоке понеслись к морю. Эггси не помнил, когда Гарри так смотрел на него в последний раз — с укором, но одновременно — с немыслимой печалью. И кивал головой, словно Анвин напроказничал. — Прости меня, Гарри, — шептал Эггси, опустив взгляд. — Прости, пожалуйста. — За что мне тебя прощать? — полностью обернувшись и встав в полный рост, спросил Гарри. И посмотрел прямо на него, на своего маленького Эггси. Ещё такой молодой, а уже добился столького… — Я не знаю, — тот покачал головой. — Боже, Гарри… Я совершил ошибку. И, преодолев свой страх, направился прямо к нему. К Галахаду. Единственному и истинному Галахаду. На его глаза выступали слёзы. Как говорил Мерлин? Эмоции — непозволительная роскошь… Но так было предписано агентам «Кингсмана», а не ему, будущему принцу скандинавской страны. Поэтому не было ничего страшного в этих солёных каплях, что вот-вот бы потекли по его щекам. И тогда он прижался к нему. Прижался к Гарри. Вновь встал на мыски, хоть и ботинки его были на каблуках, уткнулся ему в шею и задрожал. Но далеко не от холода. — Я не знаю, зачем сделал это, Гарри. Повторять имя Харта было для него словно спасением. И обнимать его — такого родного, живого, своего… Каким же он был дураком, когда вздумал так бездарно его потерять!.. — Да чёрт бы их всех побрал, Гарри, — молвил он. — Я ведь только тебя люблю. Снизу доносились звуки вальса. Заплакала скрипка, заиграли трубы, виолончель плавно витала в воздухе, но Эггси не уходил. Плевать ему было на этот вальс. — И ты не пойдёшь обратно, вниз? — с изумлением, но так спокойно — как он всегда это делал — проговорил Гарри. — Не хочу я туда, — бросил Эггси и сглотнул слюну. — Никогда больше не хочу туда спускаться… И тогда Гарри положил свою руку ему на талию, а его ладонь аккуратно закинул на своё плечо. Эггси удивлённо поднял взгляд. В его красивых голубых глазах стояли слёзы, и эти капли лишь усиливали блеск светло-синих радужек. — Ты уверен, что здесь нас не будет видно? — вновь сглотнув слюну — и капли слёз — спросил он. — Здесь нет камер, я проверял, — подмигнул Гарри. Они сцепили свободные ладони. И, когда оркестр ещё громче ударил по барабанам, они стали танцевать свой собственный вальс. — Надеюсь, ты помнишь, как я учил тебя, — хмыкнул Гарри — но на лице всё ещё сохранялось спокойствие. — Даже я помню — со своей амнезией. Эти слова заставили Эггси улыбнуться. Он смахнул слезу и переступил с ноги на ногу. С этого движения и начался их танец. А когда фейерверк снова разгорелся на небе, они слились в долгом и нежном поцелуе, скрываясь ото всех за широкими и высокими колоннами. И Эггси не думал спускаться на бал, к своей законной жене. Потому что желал он остаться только здесь, в ночной тиши, под спокойным колыханием ветра, вместе с Гарри — в единственном месте, где он чувствовал себя в безопасности.

Потому что к тебе, Гарри, только к тебе я хочу возвращаться снова и снова. И терять тебя было, так глупо и странно, моей — самой главной — ошибкой огромной, Да, мне стыдно, я знаю, и за эту ошибку воздалось мне сполна в этой жизни столь гордой. Я люблю тебя, Гарри, и свой танец последний с тобой разделить хоть на всю жизнь готов я.