cool guy

      Донхёк стирает со своих покрасневших губ остатки чужой горькой спермы и на коленях старается доползти до стоящей на тумбочке бутылки минеральной воды: всё тело ломит и жить сейчас хочется меньше всего. Мужчина, сидящий на диване, наблюдает за ним с ядовитой улыбкой, и Донхёк точно уверен, что, будь это в первый раз, его бы стошнило прямо здесь, на ковёр. Руки с десятками синяков (особенно на узких плечах и тощих локтях) ноют жутко и не слушаются, когда мальчишка пытается открыть крышку и промыть как следует рот, потому что кончали ему снова в глотку, насильно прижимая головой к паху и заставляя давиться спермой до самой последний капли — Донхёк привык; так же как и сбегать из дома под вечер, ссылаясь на то, что переночует у своего друга Джено, так как у него мама в вечных разъездах и оставляет дома много денег, поэтому закажем пиццу и не будем голодать, мам, не переживай, я уже не маленький!       Но сейчас Донхёк не делит двухместный диван в квартире Джено и не ест пиццу с грибами, смотря какой-нибудь односортный блокбастер по телевизору — он продолжает чертыхаться и возиться с пластмассовой крышкой на злосчастной бутылке воды. Над ним уже не раз смеются, называют «неуклюжим малышом» и предлагают помочь даже, на что Донхёк с презренным взглядом открывает бутылку и демонстрирует это, шипя себе под нос о том, что время закончилось и звать его теперь можно лишь по имени. И мужчина снова усмехается, произнося такое едкое:       — Заглядывай ещё, Хэчан-и.       Донхёк в который раз убеждается насколько же он жалкий, когда хватает из чужих грязных рук пачку зелёных купюр и на шатающихся ногах пытается дойти до холла, где сейчас звонит его телефон. Наверное, мама интересуется, как там дома у Джено и не замёрз ли он. Донхёку, на удивление, действительно холодно.

***

      Минхён в принципе считает, что опаздывать в школу — дурной тон, поэтому снова чертыхается, когда приходится стучаться в дверь и извиняться, утверждая, что сегодня с утра были особенно отвратительные пробки. Собственно, так каждый день.       Сосед по парте у Минхёна — тот ещё дурак, поэтому верит в лепет о застрявшем автобусе и о не сделанной из-за помощи брату домашней работе. Такая наивность не то чтобы выводит, но достаёт сильно. А вообще Минхёна бесит абсолютно всё: от нудных уроков до того, что отец никак не может купить ему японскую электрогитару, о которой он мечтает уже не меньше года.       — Слушай, одолжи ручку, а то мою Ченлэ забрал и отдавать, кажется, не собирается, — в пятиминутный перерыв к нему обращается Донхёк, голос у которого всегда такой звонкий, что еще в начальной школе Минхён принимал его за девочку и даже дёргал лямки фиолетового рюкзака, обклеенного светоотражающими наклейками в форме смайликов и бабочек. Сейчас же Минхён периодически лишь подтрунивает и дразнится, говоря о том, что неплохо бы было податься в озвучивание мультфильмов про глупых волшебниц на главные роли — Донхёку бы подошло особенно, ведь он сам периодически глупая волшебница.       — Конечно, держи, — Минхён старается улыбнуться по-доброму и даже коснуться чужих пальцев невзначай, когда передаёт собственную ручку и заодно прощается с ней, потому что она точно навсегда останется в разноцветном пенале этого улыбающегося без причины парнишки.       Минхён искренне бесится с того, что ещё в начале года не успел занять место рядом с Донхёком на общих лекциях, а потом ведь приходится страдать, отсиживая задницу на последних партах вместе с неугомонными вечно Сыченом и Джехёном. Честно — бесит даже хороший друг Джено, который занимает его законное место рядом с Донхёком, и плевать, что он его одноклассник (в то время как Минхён — парень из какой-то дурацкой параллели, я с такими не дружу).       На телефоне Донхёка горят уведомления о новых сообщениях, а Минхён ещё смеётся, потому что знает, что со второй парты спалиться со смартфоном — проще простого. Не зря же пишет во время урока и моментов, когда учитель особенно близко к младшему. minhyun: кто сидит на последней парте, тот крутой парень! donghyuk: ты не железный человек, так что соси хд minhyun: у тебя выйдет лучше :)       Донхёк ещё оборачивается, чтобы метнуть злой взгляд на сидящего сзади Минхёна и ненадолго замолкнуть, потому что ему всё равно обидно — правда колет в самое сердце, и это, на самом деле, ужасно больно. Весь урок он лазает в социальных сетях и ищет что-то новое, а не замученные неделями и уже абсолютно несмешные мемы; в голове полный хаос, потому что после уроков у него два вызова, а потом ещё поход с матерью в супермаркет перед ужином, но сил у него хватит разве что на отсиживание задницы в полной электричке по пути домой.       Донхёк вспоминает все свои глупые отмазки и тонет во лжи, когда соглашается пройтись с Минхёном до его дома и ненадолго задержаться, потому что у того есть еще пара идей для разговора и отказаться младший не имеет права.       — Я думал, что ты увлекаешься лишь комиксами про супергероев, — Минхён чешет выбритый затылок и смотрит почти всё время себе под ноги, искренне надеясь на умение коммуникабельного Донхёка поддержать разговор хоть немного. — А ты, оказывается, и в музыке шаришь.       — Ну да, я же не овощ двадцать первого века, — а ещё у Донхёка острые локти и пинаются они довольно болезненно (особенно если под рёбра и со всей силы). — Эй, ты чего такой зажатый сегодня?       — Просто я столько хотел тебе рассказать, а сейчас что-то и двух слов связать не могу, как будто я лох какой-то.       — Ты и так лох, — смеётся Донхёк громко, и Минхён искренне надеется, что не фальшиво, потому что подхватывает истерику тут же и даже останавливается, чтобы перевести дыхание перед очередной не совсем удачной шуткой Донхёка. Они идут почти в ногу и от этого им тоже очень смешно — смех у Донхёка такой заразительный, что у Минхёна непроизвольно щемит сердце, стоит словить жизнерадостную улыбку на чужом смуглом лице.       — Ты мне нравишься, — хочет произнести Донхёк, когда они стоят на шумном перекрёстке возле дома Минхёна и ждут, когда красный свет наконец разрешит им перейти оживлённую трассу. Руки немного дрожат и младший продолжает считать, что это из-за падающей весенней температуры; он пальцем стучит по костяшкам Минхёна, когда они продолжают дискуссию о том, «кто лучше: Капитан Америка или Железный Человек?» на полном серьёзе и с огромным количеством доказательств из тех же самых комиксов, которые перечитали оба уж точно не раз. И лишь возле разветвляющихся тропинок Донхёк позволяет себе коснуться руки старшего полностью: обхватить пальцами широкую ладонь и замереть на миг, стараясь отдышаться.       А губы у Минхёна жутко тёплые и оседают жгучим клеймом на щеке у Донхёка, когда они прощаются, а старшему ещё обязательно нужно кое-что сделать прямо сейчас, поэтому он продолжает держать чужую руку, мягко гладить по острым костяшкам и что-то шептать в чувствительную шею. На щеках пятнами загораются маковые поля — они слепят влюбленный донхёков взгляд, заставляют на миг закрыться и успокоить сердце, которое вот-вот выпрыгнет из уже давно разбитой клетки рёбер. Минхён обнимает на прощание почти до удушья, и Донхёк с улыбкой просит того быть тише, — не умирать ведь идут — но старший лишь мотает головой и улыбается лучезарно, говоря, что у него самый прекрасный друг на свете.       Донхёк обещает себе не сломаться.

***

      — Меня всё достало, — признается Донхёк, когда Джено решает завести тему про жизненные принципы и какие-либо цели, которых, естественно, ни у одного из них нет (так же как и желания жить), поэтому всё, что может сейчас младший — вздохнуть тяжело и посмотреть в окно, приговаривая, что мир — дерьмо, и утонуть в нём он успел уже по пояс. Джено, правда, потом ещё что-то говорит о будущем и тотальном фаталити, но Донхёк не настолько умён, чтобы разобраться со всем этим сейчас.       — Потом будет поздно, — между делом напоминает Джено и тормозит неожиданно — младший даже успевает стукнуться головой о стекло и обматерить полпланеты (особенно самого Джено с отсутствующими водительскими правами в его неполные восемнадцать).       Желание съязвить исчезает в громком автомобильном сигнале сзади — зеленый свет наконец озаряет застоявшуюся улицу, а Донхёк не без ухмылки откидывается обратно на кожаное сидение и напевает под нос мотив заедающей и популярной донельзя песни. Он приоткрывает окно, ловя легкий ночной ветер лицом, чует мерзкий аромат столичных выхлопных газов, так жутко убивающих экологию и так не зеленого Сеула.       — Тебе к господину Ли? — ещё раз уточняет Джено, сворачивая в немноголюдный переулок и игнорируя свист озлобленных дорожных работников. Они мчат на скорости больше восьмидесяти точно, ловя кайф от шугающихся машины людей и полицейских, кричащим им в окна об остановке. — Или же обслужишь меня?       — Не испытывай мое терпение, — Донхёк пытается зло рыкнуть (нелепо усмехнуться) и одновременно с этим не оступиться о порог с собственными жуткими мыслями. — Следи за дорогой.       — Помнится, что раньше ты боялся язвить даже мне, — Джено тоже открывает окно и просит Донхёка петь немного потише, потому что у того по-девчачьи отвратительный голос, и он выбешивает просто жутко.       — Опыт, — смеётся младший и наблюдает, как тот не без усилий жмёт на газ, напоминая, чтобы Донхёк не задерживался до ночи, даже если заставляют.       Донхёк выходит из машины и нарочно громко хлопает дверью, зная как это бесит Джено, для которого старенький отцовский форд — детка номер два. После кого, правда, младший не особо знает, но и желанием уточнить не горит, потому что своих забот хватает с головой. Парень прощается с Джено через открытое окно передней двери и выглядывает знакомую многотоэтажку, надеясь, что в этот раз он не спутает квартиры на лестничной клетке. Вообще Донхёку жутко хочется зайти в продуктовый и купить пару бутылок минеральной воды, потому что надеяться на клиентов бесполезно, но оставшиеся монеты в заднем кармане не сулят ничего хорошего и своим звоном намекают, что купить он сможет только одну, и то — самую дешевую (из-под крана).       А ещё Донхёк матерится сквозь зубы, когда старается не оступиться на мокром полу и не задеть витрины со спиртным висящим за спиной потрёпанным рюкзаком, но выходит (как обычно) отвратительно: он тянется рукой за бутылкой воды, но приходится встать на мысочки, потому что он жирненький коротышка, как зовет его Минхён ещё со времен начальной школы.       У Донхёка болит задница, а упасть ею прямиком на кафельный пол — заставить завыть от боли на весь магазин и проклясть весь мир заодно. Он стоит возле кассы и трёт ушибленные ягодицы, на которых каждый новый синяк — адская боль перед сном на жутко жёстком и скрипучем матраце. Донхёк берёт со стеллажа упаковку мятной жвачки и искренне надеется, что мелочи хватит на неё тоже, потому что избавиться от чужого вкуса на языке после ночи хочется как можно быстрее.       А ещё ему хочется задохнуться, когда на экране телефона горит уведомление о новом сообщении от Минхёна с парочкой улыбающихся смайликов и просьбами скинуть домашнее задание, на что Донхёк лишь открывает их диалог, печатая, что отправит всё ближе к вечеру; и умереть ему тоже хочется, потому что отвечают почти незамедлительно: minhyun: надеюсь, ты хорошо проведешь время до вечера. я буду ждать, хёк^^

***

      Сны у Донхёка обычно настолько ничтожные, что он поневоле сравнивает их со своей жизнью: вот он стоит на скалистом обрыве и читает пьесу Шекспира вслух, разрешая лишь чайкам парить над головами и кричать неистово о том, что он, Хэчан, — полное ничтожество; или ему видятся поцелуи Минхёна — трепетные и до безобразия нежные. Донхёк такие не заслуживает. Он не заслуживает даже нежных объятий, которые так старательно пытается подарить ему Минхён, когда они расстаются на перекрёстке после школы и ещё долго обсуждают какие-то новые игры для приставки и не вышедшие американские боевики с голливудскими актёрами, а потом Минхён еще долго мнётся и говорит Донхёку заглядывать в гости почаще, на что тот обещает приходить почти каждый день. И мысленно добавляет, что ему и так придётся. Ему снится половина не обследованного мира и немного больше. Ему снятся их вычурные и совсем сказочные (нереальные) диалоги с Минхёном:       — Ты догадывался, что если сделать шаг в сторону, вытянуть руку вперёд и дотронуться до бетонной стены, то по твоей коже пройдёт разряд лёгкой боли? — Донхёк даже в своих снах смотрит расфокусированно и немного отстраненно, вечно думая о чем-то ненужном и сумасбродном. — Я решил похоронить свою девственность в этих стенах.       Отчего-то Донхёк слабо смеётся, выпуская в воздух тонкий аромат лаванды — она ему просто очень-очень нравятся. Он саморучно, вот уже два года со своей влюблённостью, творит галлюцинации, в которых фигурирует его идеал, чей образ схож с дьяволом, — уничтожает, подчиняет и потрошит сердце своими горящими глазами. Минхён не раз предупреждал, что его сравнение с чем-то запредельным, безбожным и некрасивым — запретный шаг в их, как он говорит, общей вселенной.       Сны у Донхёка бывают и мокрые, где он не насильно стоит на коленях перед каким-то жирным и отвратительным мужчиной с обручальным кольцом на руке, заглатывая и давясь собственными слюнями, а жмётся к Минхёну ближе, шепчет какие-то глупости и седлает накаченные бёдра с лёгкой и довольной донельзя улыбкой. И ему действительно кажется, что когда-нибудь всё это будет взаимно, что Минхён не узнает о настоящих дополнительных занятиях и секциях Донхёка, что поцелует его хотя бы до школьного выпускного и не умрет до двадцати, оставшись не взаимно влюблённым.       Но вот парадокс — в реальности у него снова нещадно болят сбитые острые коленки и содранная глотка, а зажившие раны на коже вскрываются с адским и отвратительным (прямо как он сам) ощущением и заставляют выть от неприязни уже и к самому себе. Донхёк считает до пяти, прежде чем вдохнуть полной грудью и снова коснуться губами чужого члена и понять, что ничего так и не поменялось: он стоит на коленях перед кожаным чёрным диваном и смотрит на лицо своего постоянного клиента. Глаза болят от яркого света в гостиной и Донхёк невольно жмурится, чуть мотает головой и давится от неожиданного движения — мужчина хватает его вьющиеся пряди на затылке и толкается в самую глотку, шепча что-то о том, что, перекрасившись в фиолетовый, он стал ещё больше походить на шлюху. Донхёк просит на секунду остановиться и пытается отдышаться, когда мужчина отпускает и даёт недолгую свободу, за момент которой мальчишка успевает ещё раз проклясть себя за слабохарактерность и понять, что хаос в голове настолько нещадный, что умереть сейчас будет особенно хорошо. Донхёк поднимает глаза и видит до боли нежную улыбку светящегося вечно Минхёна, который треплет волосы младшего и несильно стучит ногой по полу, напоминая, что Донхёк тут уж точно не один. Он слышит, как смеётся юноша сверху и просит посмотреть ему в глаза, а потом губами шепчет просьбы, в одной из которых просит называть его Марком.       Донхёк по-детски наивно надеется, что это не сон и не очередной выброс его фантазий, поэтому целует бедро слишком нежно и смотрит лишь на лицо довольного Минхёна, который касается его щеки и гладит нежно, будто успокаивая и шепча глупые признания на покрасневшие донхёковы уши.       Донхёк снова делает глубокий вдох и теперь уже касается пальцами возбужденного члена Марка, чуть придавливая головку к выбритому паху; она немного влажная, чем с легкостью Донхёк и пользуется, проводя большим пальчиком по уретре и чуть сдавливая второй рукой яйца. Минхён чуть двигает бедрами вперед, расположившись удобнее и предоставив Донхёку все. Тот, также немного двинувшись назад, устраивается на немного ноющих от боли коленях, а следом сжимает член между влажных пальцев, пуская в ход припухшие губы. Донхёку впервые хотелось дрочить (от одного осознания, что Минхён перед ним), но желание увидеть, как будет биться в предоргазменной судороге Марк — засело в нем намертво. Поэтому, когда Минхёна пробирает лёгкая дрожь, юноша лишь закусывает губу и теперь уже сжимает головку между губ и пробует взять немного глубже, не прекращая ласкать и массировать вздутые сплетения лиловых вен: большим пальцем он умудряется оттягивать тонкую кожицу и коснуться им своих губ; мизинцы терзают основание, слегка сдавливая мясистую кожицу на мошонке, пока Донхёк расслабляет глотку и берёт глубже — делает всё медленно и удовлетворяет, кажется, себя тоже. Марк давит на затылок немного настойчивее и Донхёк опускается полностью — до саднящей глотки и слез в уголках накрашенных глаз. Руки немного дрожат, а колени абсолютно не держат, потому что он впервые за долгие моменты возбуждён и скулит отчаянно, когда чужие руки крепко прижимают к самому паху и заставляют сглотнуть ради полного эффекта вакуума на члене.       Кончает Минхён обильно и не только в рот — старается попасть на покрасневшие щеки и немного на открытую шею, но Донхёку нравится и он пытается улыбнуться, наконец открыв глаза, и зажмуриться от света накалившейся лампы. Донхёку кажется, что Марк спрашивает его «нравится?» и улыбается точно-точно ярко (прямо как всегда), а ещё ему хочется ответить нелепое «да» и поцеловать в губы, чтобы до небосвода со звёздами перед глазами и удушающими тёплыми объятиями в придачу.       А ещё хочется позорно расплакаться, когда перед глазами вовсе не удовлетворённый Минхён, а всё тот же мужчина с влажными от слюны губами.       — Спасибо, Хэчан-и, — мужчина гладит его по испачканной щеке и улыбается тоже ярко, но Донхёк жмурится и лишь снова хочет увидеть на этом месте Минхёна с его немного кривыми клычками и незаметной ямочкой на левой щеке; он поднимается с затекших донельзя коленей и поправляет смятые края своей новенькой футболки, а потом тянется дрожащей рукой к стеклянному столику и хватает открытую бутылку воды, (которую оставил тут ещё в самом начале) делает пару живительных глотков и понимает, что тошнит сегодня его особенно сильно, наверное, из-за немного больного сердца и подскочившего давления.       Или же из-за пустого взгляда Минхёна в дверном проёме.       Конец. Донхёк снова пропадает в собственных пустующих мыслях — его уничтожает голос Минхёна, его дыхание и воображаемые касания, от которых кожа обретает слой из обжигающей магмы и ранит прямо в сердце (влюблённое). Он разрешает себе гнусно всхлипнуть и провести костлявыми костяшками по слезящимся глазам. Только вот Минхён не кричит, не уходит, а лишь смотрит отрешенно и заламывает пальцы на правой руке, когда замечает слёзы на красном и немного припухшем лице младшего.       И мир Донхёка окончательно рушится, когда он слышит, как мужчина позади него произносит:       — Давно тут стоишь, Минхён?       — С тех пор, как ты расстегнул свою чёртову ширинку, пап.

***

      Минхён в принципе считает, что опаздывать в школу — дурной тон, поэтому смотрит на Донхёка исподлобья и стучит искусанным колпачком ручки по краю парты, чем добивает соседа уже полминуты точно. А младший мнётся у порога и разговаривает с учительницей слишком тихо, наверное, объясняя причину опоздания и прося разрешения наконец войти.       Донхёк садится позади Минхёна и немного тушуется, перед тем как поднять рюкзак на колени и начать доставать смятые тетради с самого дна; на руках у него семь японских иероглифов и значение каждого — смертельный адов грех. Донхёк смотрит на похоть между разбитых костяшек и глупо смеётся себе под нос, ненадолго прикрывая уставшие и снова покрасневшие глаза. Минхёну тошно от собственных чувств, которые терзают его почти на протяжении трёх лет. Он искренне считает, что ему просто надо уничтожить Донхёка — тогда, должно быть, на сердце станет немного легче. Донхёк ведь должен когда-нибудь тихо ответить, что ему тоже чертовски больно.       И Минхён решает начать сразу с уничтожения, поэтому шепчет почти рядом с ним, наклонившись непроизвольно близко:       — Тебе не идут фиолетовые волосы, Хэчан-и.       Донхёк задыхается.