Накануне

-Мирон, нет! Ни за что! Только не так! Мы найдем другой выход! Федоров слушал любимого молча, с грустной улыбкой, запоминая все до мельчайших деталей: взгляд, голос, жесты... У него совсем мало времени, чтобы запечатлеть его в своей памяти. Так надо. В глубине души Марк это тоже знает. -Ты понимаешь, что тебя выпотрошат заживо?! - вскричал блондин. Его бесил снисходительный взгляд, бесила эта улыбка , а молчание в ответ на громкие гневные тирады и мольбы, бесило больше всего. - Ты подумал о том, какого мне будет нести твой выпотрошенный труп в багажник?! Какого будет видеть тебя таким?! Какого знать как тебе было больно, когда ты умирал?! - кричал Марк.- У нас же даже наркоза нет, - отчаянно выкрикнул он в конце и без сил опустился на колени перед возлюбленным, обняв за ноги.- Скажи хоть что-нибудь, - совсем тихо попросил он, глядя в теплые льдистые глаза. -Мы всё равно все умрем... Другого выхода нет... нужных деталей ни в ком больше нет, ты же знаешь... - Мирон говорил спокойно и нежно, гладя любимого по голове, будто рассказывал ребенку сказку на ночь. Только это была не сказка, а быль, да и Марк давно не ребёнок. -Но тебя же... - у него перед глазами, как наяву, встал вспоротый Мирон. Это было больно. Очень. Наконец прорвало, он заплакал. Фёдоров терпеливо дал ему выреветься, утирая слёзы футболкой. Если подумать, у него была бы такая же реакция, выкинь Марк нечто подобное. Но они уже всё решили и пути назад быть не может, только в нем есть то, что нужно для осуществления плана и в отличие от Марка, он с этим смирился. Когда поток слёз поутих, бритоголовый взял любимого за подбородок, заставил поднять голову и поцеловал. Через минуту Марк уже нависал над ним, жадно целуя и задирая мокрую от слез футболку. Мирон не противился. Это, отчасти, их последнее желание и смысла отказываться от его осуществления он не видел, а по сему стянул футболку с любимого, прижался теснее, вплетая пальцы в светлые волосы и углубляя поцелуй. Марк с силой гладил его по рёбрам и бокам, бессознательно стараясь стать его частью, слиться в одно, забрать предназначенную ему боль себе. Мирон обхватил его ногами, прижимая совсем близко. Каким бы спокойным он не казался, ему было безумно страшно. Марк родной, тёплый он жмется к нему. Обнимает до хруста костей, щекам холодно от горячих слёз, парень осыпает лицо и грудь поцелуями, шепча признания. Марк светлый. Не по цвету волос, глаз или одежды, просто светлый. Чистый... К нему хочется тянуться, как к тёплому весеннему солнышку. И Мирон тянется, прекрасно понимая, что никогда дотянуться не сможет. Но теперь это не важно, завтра они оба умрут. Хочется верить, что это не конец, но кажется, это действительно так... И мысль о том, что Марка больше не будет куда больнее, чем рассекающий брюхо осколок. Тонкие татуированные пальцы лихорадочно пытаются справиться с ширинкой светлых джинс, но заплетаются и срываются. Попытки с третьей это им все же удаётся. Грубая ткань сползает до колен, мешает, но сейчас не до того. Сегодня они голодные и жадные друг до друга. Перед смертью не надышишься, но они попытаются. Марк стащил с Мирона спортивки, сбросил-таки джинсы и раздвинул его ноги коленом. Парень тихо застонал потираясь о его ногу. Блондин на пару секунд оторвался от чувственных губ, чтобы облизать палец и начать растягивать Федорова. Ему было мало. Хотелось всего и сразу и чтобы​ подольше, а лучше всегда. Целую вечность чувствовать сильные руки, горячее тело, жадные до ласк губы; целую вечность слышать прерывистое тяжёлое дыхание, стоны, шлепки, хлюпанье; целую вечность ощущать запах Марка и секса или даже без секса, просто своего любимого Марка; целую вечность видеть упрямые карие глаза, потерявшие смысл татуировки и такую редкую, но такую любимую улыбку. Блондин стискивал свободной рукой его талию, там наверняка останутся довольно болючие синяки, которые Мирон обычно не любил и не позволял оставлять, но сегодня Марку можно всё. И синяки оставлять можно, и избить до полусмерти можно и трахать на сухую без подготовки,... Все чего бы он не захотел - можно. Это их последняя ночь и если не искупить, то, хотя бы чуточку сгладить вину перед любимым он очень хотел... Но увы... Это невозможно. Марк не собирался отвечать на моральную боль физической. Только если совсем чуть-чуть ради общего блага и удовольствия... Впрочем, сейчас не об этом, а о том, чтобы трахнуть этого засранца так, чтобы ему перехотелось ложиться под тупой нож или ещё какую пакость, которой его намереваются вскрыть. Безумно хотелось верить, что это сработает, но он слишком хорошо знал с каким упертый бараном имеет дело. Окси уже очень давно не пубертатный подросток, которому жажду жизни может вернуть хороший секс или качественная попойка. А жаль... Хм... Окси... как же давно это было? Кажется тысяча лет прошла, а на деле не больше двух лет. Впрочем в нынешнем мире время, как система координат, никому особо не нужно... Ой да и гари оно все синим пламенем! Сейчас есть только они двое. И пошел в задницу этот ублюдский мир, в котором его Миро должен подыхать в страшных мучениях! Федоров погладил его по голове, не долго, но ласково, и настойчиво потянул вверх, сползшего на уровень живота блондина. Жадно, в захлеб поцеловал. Жарко, внутри умелые пальцы привычно нашли простату, удовольствие синими искрами по алым рекам. Безумие. жарко и холодно, так мало и так много. Он стонет низко и протяжно, серпантином вьется под облаками удовольствия, скрывшими горбатую гору. Марк который раз жалеет, что при себе нет диктофона, чтобы записать его стоны. Он давно хотел это сделать, чтобы потом замутить из них бит и слушать, когда жида нет рядом. Все не мог собраться и видно уже не соберется... Жаль. Мирон самозабвенно трется о него всем телом, как течная кошка. Сфинкс. Блондин усмехнулся собственным мыслям и добавил третий палец. Синеглазый нашарил его член и приступил к делу. Марк как всегда не смог удержаться, от того, чтобы глянуть вниз. Тонкие и длинные татуированные пальцы, скользящие кольцом по члену - ахуенное зрелище. Лучше могут быть только пухлые губы и игриво-покорные льдистые глаза примерно в той же локации. Насладившись этим зрелищем, он подхватил жида под колени и разведя их, вошёл без предупреждения. Мирона заполнил член Марка, а комнату глубокий протяжный стон. Парень отпустил худые ноги и они тут же обвили его торс, следуя примеру рук, которые уже успели плотно прижать любимого к себе. Марк тут же сорвался в рваный темп спринтера, бегущего марафон, то ускоряясь до предела, то почти останавливаясь, не давая кончить ни себе, ни Миро. Парень под ним поскуливал и сжимал пальцы на его плечах и спине до синяков, но не позволял себе царапаться. Признаться честно, Мирон боится под содранной кожей наткнуться на металл. Очень боится, что эта дрянь в Марке успела развиться достаточно, чтобы стать частью Левиофана. Эти огромные страшные механизмы не свалились с неба и не выкопались из-под земли, как в Уэлсовской войне миров. Лефиофаны это то, что осталось от заражённых. Сначала никто ничего не понимал. Просто хирурги по всему миру стали натыкаться на незадеклорированные биомеханические импланты во время операций. Первой версией было похищение органов. СМИ навели панику и люди ходили постоянно оглядываясь или парами, чтобы избежать нападения. По словам Рутбоя, снять девушку стало практически невозможно. Это стало походить на коллективный параноидальный психоз, охвативший всю планету. Так продолжалось до первых сообщений о киборгах и механизированных трупах. Патологоанатомы говорили о вирусной природе данного феномена, но остальные над ними только смеялись... зря. Незадолго до начала конца, учёные пришли к выводу, что это всё-таки вирус, пошедший от взбесившихся биомеханических имплантов и успевший не хило распространиться. Его пробовали лечить, но все оказалось бесполезно, а в один момент, заражённые на последних стадиях стали объединяться в огромных чудовищ, цель которых, по всей видимости, была разнести заразу на большее количество людей и животных. Они тогда были в турах Мирон по Европе, Марк по России. Когда пошли перебои с интернетом и сотовой связью. Стало не по себе. Когда транспорт почти прекратил сообщение между городами и странами, Мирон наплевал на всё и рванул в Москву, к Марку. Перед глазами до сих пор стоит его бледное измученное лицо и глаза в которых отчаянье и безысходность сменяются удивлением, а затем радостью и облегчением. Блондин тогда обнял его и долго долго отказывался отпускать, уткнувшись холодным носом в сгиб шеи. Это было на улице, перед домом в котором Марк снял квартиру перед концертом, но им было плевать сколько людей их увидит и сфоткает. А потом был клуб и последний концерт - пир во время чумы на сцене и любовь во времена холеры в гримёрке. Наверное там они и заразились, но это навсегда останется тайной, ибо выяснить как передается БМВ учёные не успели. А может и успели, только сообщить уже не смогли... От воспоминаний отвлёк поцелуй-укус на шее. Мирон захныкал, вплетая пальцы в волосы парня. За первым последовал ещё один и ещё. Парень почувствовал как у него затряслись колени от удовольствия. -Марк! - выдохнул Фёдоров. Блондин оторвался от искусанной шеи, чтобы посмотреть на любовника. Карие глаза светились страстью , нежностью и каким-то совершенно особенным безумием. Мирон тонул в них. Совершенно потерял связь с реальностью. Грех было не кончить от вида такого Мирона: запыхавшегося, с щенячьей преданностью глядящего, даже не в глаза, а в душу, с припухшими губами и красно-фиолетовой от засов шеей. Марк не сдержался и кончил. На какое-то мгновение ему показалось, что он провалился в полынью с обжигающе холодной водой. Словно лёд в любимых глазах проломился и пустил его куда-то дальше, чем когда-либо. По телу прокатывались волны жара, лёгкие скрутило спазмом, а веки кажется отрезали, потому как смежить их было просто нереально. Когда аллюзия прошла и по мышцам растеклась послеоперационная нега, блондин обнаружил под собой скулящего от нетерпения Мирона. Губа прикушена, глаза на мокром месте, пальцы до белых костяшек сжимают подушку над головой. Пиздец зрелище. А ощущение того как он пытается потереться членом о живот, и того крышесносней. Собрав все силы, Марк сполз ниже и взял в рот. Федоров не сдерживаясь стал толкаться в изумительно горячий и мокрый рот, чтобы через пару минут наконец кончить. Оргазм был просто крышесносный. На какое-то время вся сенсорная система просто выключилась, оставив Мирона кипеть в котле собственного удовольствия. Вернул парня в реальность громкий восторженный стон, в котором он далеко не сразу узнал свой голос. Сил на то чтобы подняться у Марка уже не хватило, он так и остался лежать головой у парня на ноге, обнимая его за бедра. Мирон запустил татуированные пальцы в непослушные светлые пряди и закрыл глаза. -Ахуенно, - прошептал Марк. Федоров согласился поглаживает по голове. Действительно ахуенно. Иначе и не скажешь. Закурили. Молча смотрели на звёзды в дыру у самого потолка. Теперь это редкость - звёзды. Кареглазого будто кто-то за плечо тронул, он обернулся. В слабом свете тлеющей сигареты на щеках были видны блестящие дорожки - Мир плакал. Парень затушил бычок, выбросил окурок синеглазого на пол и обнял его так крепко и надёжно, как только может обнимать человек. Мир прижался к нему как мог и тихонько всхлипывал. Марк только сейчас понял на сколько ему больно и страшно. Он с нежностью гладил дрожащую спину и молчал. А что тут скажешь? Через какое-то время его Бемби забылся сном. Марк полежал ещё немного, запоминая его запах и заставил себя встать. Укрыл любимого курткой, оделся и вышел в ночь. Пройдя не споткнувшись по заваленному хламом двору, он завернул за соседнее здание, отсчитал десяток шагов от угла дома и нашарив торчащий из общей кладки кирпич, вытащил его. Под ним был пакетик с белесым порошком. Марк и сам не знал зачем сделал эту заначку, но теперь точно знал, что сделал не зря. Пару минут он смотрел на пакетик, углубившись в себя, а когда вернулся в реальность уже не мог вспомнить о чем думал. Сунув "прощальный подарок" в карман он поспешил вернуться в их с Мироном обиталище. "Вечный" жид мирно спал, подмяв под себя его куртку и уткнувшись носом в капюшон. Парень позволил себе ненадолго залипнуль на этом зрелище. Помнится также бывало в их крохотной квартирке в печально известном районе Лондона очень очень давно. Он курил и смотрел на родной силуэт в кровати, а в голове роились тысячи строк, которые он мечтал и не мог записать. Тогда это было, а может только казалось опасным, а теперь... Он оторвал взгляд от любимого, в три широких шага добрался до стола, отвернув лампу к стене, включил свет. Ручка и чистые тетради как всегда лежали на середине стола. Марк улыбнулся вспомнив сколько раз их выручала эта Миронова привычка, которую за долгие (и пожалуй самые счастливые) годы, он перенял. Парень бросил взгляд на кровать и чувства сами стали облачаться в слова, а слова в строчки. Ручка как никогда быстро забегала по бумаге. Марк то и дело поглядывал на частично скрытую курткой фигуру в отголосках мягкого желто-оранжевого света. Каждый такой короткий взгляд придавал ему сил писать дальше. Через некоторое время тетрадь закончилась, он вынул из стола ещё стопку пустых и продолжил не в состоянии остановиться, а на периферии сознания билось: "Лишь успеть бы к утру..." И он успел. Стоило словам иссякнуть, на небе проступили первые лучи рассвета. Блондин сложил тетради по порядку в аккуратную стопку, написав на первой обложке: "Где нас нет". Сверху положил пакетик с альтернативой наркоза. "Ну вот пожалуй и все..." Марк разделся и вернулся в постель. Мирон тут же выдрал из-под себя куртку и упихав её в ноги прильнул к любимому. Тот улыбнулся и обняв его, провалился в сон.

***

Мирон проснулся один. Шёл дождь. Оглядевшись, он заметил на столе стопку тетрадей, которой вчера не было. Натянув трусы, он подошёл посмотреть. На стопке лежали пакетик и лаконичная записка: "Миро". Порошок его сейчас не особо интересовал так что он отложил его в сторону. Надпись на верхней тетради гласила: "Где нас нет". Он открыл и начал читать. В голове слова звучали голосом Марка. Он писал о детстве, об их дружбе и том как она перетекла в нечто большее, чем даже любовь. О том как он был поражен и рад тому, что Мир развелся ради того, чтобы быть с ним, о том как хорошо им было вдвоём в крохотной квартирке на окраине Лондона, о том как хотел об этом написать... Прочтя первую тетрадь, сразу начал вторую. Тут было о ревности к Диме, о долгих одиноких ночах с сигаретами и блокнотом, о том как он скучал, когда Мирон мотался между Англией и Россией, о том как страшно было переезжать к нему в Питер, о том как он счастлив, что тогда на это решился, о том странном времени, когда они оба писали в стол и мотались по свету. В третьей тетради было о взлете их карьер и отношений, о стальных левиофанах, о том как он боялся, что они больше не встретятся, когда это только началось. В четвертой о том как он жалеет о том, что не сказал Мирону все, что хотел, о том о чем они когда-то мечтали, о том что воплотили в жизнь и не успели... Дочитав до конца, Мирон прижал тетради к груди и разревелся. Это было великолепно и от этого очень больно. Пожалуй, это лучшее, что написал Марк, и он посвятил это ему. После того, что он сделал, ... собирается сделать... Мирона разрывало на кусочки когнитивным диссонансом чувств долга, вины, любви и страха. Мужчина рыдал практически в голос добрые полчаса, может даже час. Чуть успокоившись он перечитал последнюю тетрадь ещё раз. Поцеловал росчерк Марка на обложке и сложив тетради в нужном порядке, стал искать во что их завернуть от воды. В шкафу нашелся полиэтилен и поломанная музыкальная шкатулка, которую он собирался, но так и не починил. Механизм тут же был вышвырнут на пол. Его место заняли бережно завёрнутые в полиэтилен тетради. Он не знал сохранит ли их это, только и мог, что надеяться. Взяв пакетик с порошком и сунув в карман, он покинул эту комнату, чтобы никогда уже сюда не вернуться.

***

История умалчивает о том что было дальше. Эти рукописи были найдены на месте того самого дома, спустя многие и многие годы, но как знать, может быть Марку все же удалось отговорить Мирона и они прожили вместе долгую и счастливую жизнь?