Чувства

То, как выглядело мое лицо, отражающееся в разбитом зеркале моей комнаты, я не забуду никогда. Красные от бесконечного количества слез глаза, щеки, перепачканные кровью из царапин на руке, которые оставили осколки разбитого зеркала. Я бросила в него будильник, так неудачно подвернувшийся под руку. Слез больше не осталось, они были выплаканы до остатка, очерствляя душу, превращая сердце в камень. Чувства, которые сопровождали меня всю жизнь, атрофировались, оставляя легкий налёт боли на том месте, где была душа. Тяжелая дубовая дверь моей комнаты со скрипом открылась, впуская свет из коридора. Он расстелился длинной полосой, которая даже не старалась осветить потаенные уголки помещения, оставляя меня в темноте. Я всегда была плохим эмпатом, но своего брата я знала прекрасно, знала, как он себя поведёт. Мой младший брат нелюдим, законченный интроверт, который не признает никакого общества, кроме моего, но это почему-то не мешает ему неплохо разбираться в чувствах. Я вижу, как жадно он затягивается сигаретой прямо в комнате и, закашливаясь, приземляется на входе, ровно в середине световой полосы. Он закурил сразу после смерти родителей, в шестнадцать лет, и что бы я не делала, заставить бросить не сумела. — Что с лицом, сестренка, — я знаю, что он не видит моего лица, но в нашей с ним семье это не обязательно, — это все тот беложопый идиот? — Да, — коротко и ясно, большего не надо, — больше его точно не будет в моей жизни. — Вот и чудно. Лови, — легким движением руки он покатил по светополосе большое красное яблоко, — небось весь день ревела и нихера не жрала. Я по инерции поймала яблоко, хотя есть совсем не хотелось, но отказаться я не могла. За последний год много всего изменилось и нам пришлось научиться заботиться друг о друге. А кому ещё это делать? Некому. Мы остались на официальном попечении дяди и тети, которым ни до кого нет дела кроме их драгоценного дитятка Чикле, являвшегося на деле редкостным недоумком. Поэтому родственнички оставили нас на произвол судьбы, даже не навещая, а лишь переотправляя пособие. — Спасибо, Недди, — называть себя полным именем он позволял лишь мне, — я его обязательно съем. — Нет, не съешь, — ухмыльнулся Нед, пересаживаясь с пола на диван, — давай, иди сюда. Нехотя я выбралась из темного угла и села на колени брата, утыкаясь лицом в его грудь. Старый диван издал предсмертный стон под весом двух людей, и этот скрип показался мне невероятно громким, отражающимся от стен большого пустого особняка и разносящимся по всей округе, ведь посреди ночи в нашем районе только редкое пение птиц нарушало идиллию беззвучия, все давно спали. Не смотря друг другу в глаза, не рассказывая ситуации, не раскрывая подробностей, мы всегда чувствовали острую необходимость друг друга в крепких объятиях. Мы знали сильные и слабые стороны и в любой момент были готовы прикрыть спину. Недс протянул мне сигарету и я впервые в жизни не отказалась, никотин ударил в голову, мысли прояснились, оголяя бесчувственную пустоту предательства. — Мне очень захотелось перемен, Недди, — пробормотала я, хрипя, — сейчас все меняется и я бы хотела. — Все телки так делают, — брат откинул голову назад и нервно усмехнулся, — отрежь волосы коротко, я не знаю. Почему-то решение показалось мне гениальным, я резко подскочила с коленей брата и, не включая света, подхватив на полпути канцелярские ножницы, подбежала к все тому же разбитому мною зеркалу. Ножницы оказались неожиданно острыми и розовые пряди с завидной скоростью начали слетать на пол одна за одной. Глаза защипало от вновь приближающихся слез и я, уронив ножницы, упала перед зеркалом на колени, заходясь в очередной истерике. Диван нервно скрипнул, выдавая Неда с потрохами, и уже через секунду перед моим лицом появилось все то же яблоко. В этот раз отказываться я не посчитала нужным и, ядовито усмехнувшись, откусила злополучный фрукт. — Сладкое, — промычала я с набитым ртом, захлёбываясь от слез, — попробуй. — И правда сладкое, — прошептал Недс, опускаясь на пол рядом со мной, — закрой глаза. Никто бы не понял, но это был некий призыв к молитве. Наша семья никогда не была религиозной, ни одной молитвы мы с братом никогда не знали, но после того, как родители отправились на вечный покой, мы постоянно обращались к Богу в трудную минуту, как умели. Трудной минутой можно назвать и эту, ведь человек, которого я ставила на одну ступень со всевышним, оказался таким же приземлённым и поверхностным, как и все остальные алчные и мелочные людишки. Неожиданно на первом этаже заскрежетал еле живой дверной звонок и Неду пришлось подняться и включить свет. Глаза больно резануло, слезы потекли с удвоенной силой, а мне оставалось лишь зажмуриться и закрыть глаза руками. Пока я, временно ослепнув, корячилась на полу разгромленной комнаты, Недди уже открыл дверь полуночному гостю. У Неда была система, созданная им самим. Благодаря этой системе мы безнаказанно избавлялись от нежелательных гостей, но сейчас произошло нечто иное. За скрипом двери последовал топот двух пар ног и в комнату вновь ввалился мой непутевый брат со спутницей - Марселин. Ее уставшие глаза полуприкрыты, руки глубоко в карманах, а лицо спрятано в воротнике чёрного пальто, сливавшегося с ее длинными волосами, превращая девушку в большое чёрное пятно. — Он мне все рассказал, — горько вздохнула она, — ему стыдно. — Не смеши меня, — мои руки непроизвольно начали перебирать волосы, разбросанные по полу, — он даже не извинился. — Он пришёл на репетицию грустный и сразу же во всем признался, — Марси перешла на тихий крик, звонко отражающийся от стен, — неужели ты раньше не замечала, что он придурок? Но он очень добрый и искренний придурок, он бы никогда не обидел тебя. — Но он обидел, — я изучала Финна многие годы и прекрасно его знала, — не вошёл в категорию «милых парней по соседству». — От него подробностей не допросишься, так что рассказывай ты, — дверь тихо скрипнула, закрываясь за Недом, подслушивание никогда не было его привычкой.

***

Бревенчатый пол в его комнате ни капельки не изменился за тот год, который я принципиально игнорировала этот дом. Все было до боли знакомым, но таким чужим и холодным, будто вся доброта и любовь, которыми был пропитан каждый уголок, испарились, и осталась лишь тусклая унылая мебель. Я вжала в грудь свои драгоценные учебники, хватаясь за них, будто утопающий за соломинку, только бы не раствориться самой в этом мраке, согреться. — Здесь что-то сильно изменилось, но я не могу понять что, — голос предательски дрогнул, выдавая мой дискомфорт, — шторы сменили? — Сменили жизнь, — Финн как-то чрезмерно горько усмехнулся, проведя рукой по отросшим волосам, — даже для меня здесь нет места. Кажется я надавила на свежую рану, эхо его боли отразилось от пустующих стен, тени будто сгустились, делая дом ещё тускней. Финли с шумом упал на постель и закурил прямо в комнате. — Расслабься, куколка, — его тон снова стал насмешливым и весёлым, — мы вроде пришли заниматься, да? От его слов в комнате будто стало светлее, я даже заметила солнечные лучи, пробивающиеся через прозрачные шторы, и столб пыли, поднявшийся с постели Финна. Я начала обращать внимание, что вся комната выглядит как-то грязно, я бы даже сказала заброшено. Он что здесь не ночует? — Да, заниматься, — я сама не заметила, как задумалась, а мои непослушные пальцы заплели челку в тоненькую косичку, — у тебя что, кровь на губе? Парень криво улыбнулся и стёр выступившую каплю тыльной стороной ладони, но треснувшая губа продолжала кровоточить. Я следила за каждым его шагом, каждым вздохом в школе и не заметила, что ему плохо. Идиотка. Слепая идиотка. — Просто обветрил на скейте, — Финн резко вскочил, отходя к книжному шкафу, — не о чем волноваться. — Хорошо, — я решила не лезть, как-бы кто я ему? Подруга детства? Старая знакомая? — Ты всегда любила сладкое, — он резко развернулся, бросая в меня леденцом. Те люди, которые по-настоящему меня знают, в курсе, что никогда, ни при каких обстоятельствах, мне нельзя ничего бросать. За всю свою наполненную бесконечными синяками жизнь я ни разу ничего не поймала. Вот и этот злополучный леденец, обрушившийся на меня, как приговор на педофила, заставил меня скорчиться в судорожном приступе паники, закрыть глаза, выронить абсолютно все книги, которые ещё и больно обвалились на мои ноги. — Ты так и не научилась ловить, — приступ искреннего смеха снова потревожил ссадину на его губе. На этот раз он лишь прошёл по ней кончиком языка, слизывая вновь выступившую кровь, и я начала чувствовать, что пропадаю. Я так сильно увлеклась попыткой его понять, что и забыла зачем я здесь. Забыла, что рядом с ним не могу дышать, что ноги должны подкашиваться. Я не заметила, что лишь на минуту перестала видеть в нем идола, а провела ее в компании обычного человека. Не идеального, не сошедшего с картинки, не томящегося на полке девчачьего магазина в пластиковой коробке. За мгновенье мечта детства растворилась, как я не заметила, что он был слишком хорош для этого мира, да даже в сериалах для подростков таких не бывает. Широкоплечий белокурый ангел, скейтер, рок-гитарист, спортсмен. Из идеальной семьи, которая сошла с обложки журнала для домохозяек. Он так привлекал меня всю жизнь, я считала, что знаю его наизусть, но я оказалась такой же как все. Такой, как Фиона. Влюбилась в имидж, в упаковку. Так и не удосужившись открыть за пятнадцать лет. — Ей ты со мной? — Он совершенно не выглядел обеспокоенным, скорее заинтересованным, — хоть чуток пошевелись. — Ты когда-то обещал меня научить, — взгляд из изучающего превратился в вопросительный, — обещал научить ловить. Он немного стушевался, но глаз не отвёл. Он пронизывал меня взглядом, будто видел впервые, будто хищник выслеживал жертву. От накатившего страха я покрылась испариной, блузка предательски прилипла к спине. Стало безумно холодно. — Перестань так смотреть, — зубы начали стучать, — пепел сейчас упадёт на ковёр. Я увидела в этом своё спасение, и слава Богам оно случилось. Он отвлёкся на сигарету, делая последнюю затяжку и выбрасывая бычок в банку от дешевого энергетика. Финн снова отвернулся и провёл рукой по пыльным корешкам книг. — Вот она, — двумя пальцами он легко достал огромный том учебника по химии, — твоя ненаглядная. Взгляд зацепился за длинный ноготь на большом пальце правой руки — отличительную черту всех заядлых гитаристов. Никогда его не замечала, видимо не вписывался в образ Кена. Удивительно, как мозг запоминает только те детали, которые мы хотели бы запомнить, отфильтровывая остальные. Снова поймала себя на том, что задумалась, пялясь в одну точку, но в этот раз Финн не прерывал поток моего сознания и добропорядочно дожидался, пока дама кончит. Я прокашлялась, поправила галстук и решила больше не медлить. — Так какую именно работу тебе надо сделать? — Мы были в разных классах химии, так как я занималась по углубленной программе и понятия не имела чем занимаются плебеи, — скажи хотя бы номер, чтобы я могла посмотреть в учебнике. — Любую, абсолютно любую, — снова зашёлся в истерическом смешке Финн, — я ценный игрок, она нужна им лишь для галочки. — Тогда очевидно будет выбрать самую простую, — моя очередь усмехаться, — тогда может и поверят, что ты сделал ее сам. — Не, точно не поверят, — Финли протянул руку за кровать, выуживая гитару, — мне химичка напомнила утром, чтобы я за тобой потом своей рукой переписал. Я впервые за долгое время искренне рассмеялась, а пока я хохотала, Финн начал наигрывать какую-то незнакомую мелодию. Скорее всего это была его новая песня, или чья-то очень хорошо забытая старая. Он закрыл глаза, забываясь в музыке, растворяясь в ней. Пальцы сильно, но мягко зажимали аккорды, будто порхая. Финн обращался с гитарой, как с любимой девушкой и я поймала себя на мысли, что хотела бы оказаться на ее месте. — Игрок из меня паршивый, — парень скривился, отбрасывая гитару на постель, — но все равно получается лучше, чем с химией. — Не говори глупостей, — задумчиво прошептала я, заворожённая его игрой, — хотя я уже минут пять не слышу ничего, кроме стука своего сердца. — Неужели настолько возбудил? — от его ухмылки стало как-то неприятно, — так на какой странице там самая легкая? Я еле заставила себя сказать нужную страницу, все ещё пытаясь отойти. То ли от его музыки, то ли от его слов. Без труда обнаружив нужную работу, Финн уселся на большой дубовый стул, больше походивший на трон из какой-нибудь малоизвестной славянской сказки. Я поправила галстук и начала судорожно бегать глазами по комнате в поисках поверхности для заземления. Кроме кровати ничего не обнаружилось, но на ней уже почетно возлежала гитара, а подвинуть святую реликвию я бы не осмелилась ни в жизнь. Поэтому я лишь неловко переминалась с ноги на ногу в центре комнаты. А Финли будто специально не обращал на меня внимания, сосредоточенно вглядываясь в текст задания, а надвигающиеся сумерки сделали из его красивого скуластого лица какого-то зомби или скелета из фильмов, на которых я практически всегда сижу с закрытыми глазами. Почему-то вечер помощи с учёбой, который представлялся мне лабиринтом восхищения и вожделения, оказался больше похож на комнату страха. Я что-то промычала, обозначая своё существование. Говорить громко, а тем более шевелиться мне показалось кощунством, я не решилась нарушить пугающе прекрасный момент. — Ну я не утратил способности читать, что здорово, — напыщенно, но добродушно сказал Финн, — проблема лишь в том, что смысл я уловить не сумел. — Это уже не важно, мы же уже решили, что я сделаю, а ты перепишешь, — во мне начала зарождаться обида, — или ты все-таки надеешься вникнуть? — Надежда погибает последней, — Финн как-то загадочно улыбнулся, жестом подзывая меня к себе, — и я буду надеяться на твой преподавательский талант. Превозмогая нерешительность и лёгкую озадаченность, я таки подошла ближе, останавливаясь в полуметре от парня. Я сегодня так много сомневалась в своём идеале, что боюсь теперь даже прикоснуться. Вдруг рассыплется в пыль, обратится прахом, будто и не существовало вовсе того, кто занимал мои мысли и чувства последние пятнадцать лет. В жутковатом свете заходящего солнца я обнаружила ещё один шрам на его, казавшемся мне всегда фарфоровым лице. Он будто уже начал пропадать — мой возлюбленный, а я ещё даже не подошла ближе. Возможно разозлившись на мою нерешительность, Финн слегка приподнялся и немного грубо схватил за запястье, притягивая к себе и усаживая на стул между своих ног. Волна смущения, накрыла меня с головой, перемешиваясь с подступающей паникой. Моя сомнительная попытка встать была мгновенно пресечена — парень взгромоздил мне на колени учебник, который всегда был мне отрадой, а теперь оказался тюрьмой. Не меняя позы, Финн снова закурил. Я спиной почувствовала, как его мышцы начали расслабляться, но он очевидно все ещё достаточно крепко меня держал. Казалось бы, довольно невинное дружеское действие, но почему-то мой мозг посчитал, что ситуация критическая и выбираться из неё надо незамедлительно. Я тяжело сглотнула, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но даже тихого жалобного хрипа не получилось. Губы непроизвольно скривились, ведь солнце уже село, все нормальные люди либо сидят по домам, готовясь ко сну, либо, хлопая накладными ресницами, ползут на высоченных каблуках на вечеринку Маршалла, а я сижу в желанных объятьях любимого мужчины и трясусь от подступающей панической атаки. А какого спрашивается хрена я все это терплю? Нужно просто встать рывком и линять к чертям из этого дома. Говорила мне мама, что из этого мальчика ничего путного не вырастет, вот оно и не выросло. За своими раздумьями о плане побега я и не заметила, как свободная рука Финна, будто невзначай легла мне на живот, мягко прижимая ближе. Все ещё не осмеливаясь издать хоть звук, я протестующе дернула плечами, тщетно пытаясь немного отпрянуть. Стремительно сократившееся расстояние между нами позволило мне почувствовать копчиком то ли причину, то ли следствие сего мероприятия и в полной мере ощутить уже настоящую, полноценную панику. Финн потушил сигарету и, легко преодолев незначительное по его меркам сопротивление, погладил освободившейся рукой мою острую покрывшуюся мурашками коленку. Я тихо заскулила от неприязни и страха, что было воспринято парнем, как разрешение к продолжению, и его холодная и шершавая рука поползла выше дрожащей коленки. Захотелось взвыть от отвращения. К нему, к себе. Я так боялась, что мой сказочный принц пропадёт, но явь оказалась ещё страшнее. Когда его сухие пальцы начали пробираться под задравшуюся юбку, я поняла, что это последняя капля. Основной чертой передавшейся мне от родителей стала гордость, терять которую я была не намерена. Злость переросла в истерику, вырвавшуюся истошным воплем, достаточно сильно озадачившим Финна, чтобы я смогла вырваться из его рук, сбросить с себя уже ненавистный учебник и сломя голову, позабыв о сумке и книгах, разбросанных по всей комнате, ломануться к выходу. Дороги до дома я уже не видела от слез, застилавших глаза.