La violette

Он никогда не видел женщины прекраснее. Франциск уверен в этом, хоть в России нет той девичьей прелести, легкости, что он всегда ценил в своих возлюбленных. Плечи ее восхитительно округлы, как у беломраморных богинь античности – плечи Паллады, и Ники, и Венеры. Стан, прямой, как Родосские колонны; крупные сильные руки, привыкшие к оружию, руки империи. И – Франция не в силах удержать взгляда – зрелые, налитые груди под строгим корсажем. Райские плоды. Голос у России низкий, певучий; будто бы не женский, но и не мужской тоже. Все время, что они обсуждают условия мира, Франция не может не воображать, как звучат ее стоны. Бонфуа опьянен, очарован. Он благодарен своему императору за заранее дозволенные уступки – хоть и неприятно царапает просьба России за непутевого ее, безумного союзника. Жаль, что Пруссии придется оставить жизнь, но Франция не может отказать сейчас, когда нужно завоевать расположение дамы. «Тебе следует подружиться с Россией, - сказал хозяин, - для нас нет сейчас союзника лучше». Он прав, как всегда, и не только потому, что им нужна поддержка против Англии на континенте. Нет ничего лучше союза с женщиной, о которой ты мечтал всю свою жизнь. Франция не торопится, совсем никуда не торопится. Даже не думает о соблазнении, хоть в шатре они tête-à-tête. По слухам, Россия старомодна, но это и к лучшему; он так давно не ухаживал искренне, может быть, никогда. Все, что он позволяет себе в тот день – приложиться губами к пальцам России на прощание, прежде чем она садится в лодку. Коротким, украденным поцелуем, целомудренным до смешного. Будто бы ему не тысяча лет, и ей не тысяча лет, и они невинны. Будто они не воевали только что, и это свидание лишь между ними, а не между их державами. Франция обещает себе, что в их следующую встречу все будет совсем иначе; и он сдержит это обещание. Назавтра он впускает Россию и Пруссию в захваченный Тильзит. Сам выбирает особняки, в которых те остановятся – подальше друг от друга. Франция говорит себе, что это не ревность, а разумное усмотрение. Император его одобряет. Он приглашает Россию на смотр своих войск, показать лучшее, что есть в нем, силу и гордость обновленной Франции (так павлин распускает хвост, так рыцарь преклоняет колени своего скакуна у ложи возлюбленной дамы). Этим утром на России светлое платье – голубиного шелка, под стать пепельным волнам ее волос. Непохожее на вчерашний наряд, темный и строгий как мундир, но столь же сдержанное, и без следа украшений, кроме орденской ленты. Франция рядом с ней празднично ярок – плимутрок рядом с рябой курочкой. Прогулка вдоль шеренги войск – как пробежка менуэта. Рука России прохладна и тяжела на его предплечье, Франциску хотелось бы стянуть с нее перчатку и отогреть дыханием, как бы невзначай провести языком по линии сердца, но он не поддается соблазну. Поторопиться сейчас – значит испортить иллюзию, что Россия здесь по доброй воле. Что Франциск просто наконец ее нашел – сейчас, когда он давно уже разочаровался в этой мечте. Поторопиться сейчас было бы насилием, а не соблазнением. Потому он только легонько сжимает запястье России, касается талии, ведет разговор на темы легкие и сторонние – правит балом на двоих, пока они не спускаются к берегу и наконец не оказываются наедине. Там Россия отнимает у него руку и прислоняется к стволу ивы, задумчиво разглядывая рябь на речной глади. Франция застывает на месте, не в силах отвести взгляд от ее профиля – спокойного, как у Мадонны Микеланджело. Произносит наконец вполголоса: - Я так счастлив встретить вас, дорогая. Россия поворачивает голову – пепельный завиток скользит по бледной щеке – и произносит неулыбающимися губами: - Вы все-таки не узнали меня. Франциск сдвигает брови, мучительно напрягая память; он уверен, что никогда, никогда не видел России, но спорить с дамой – не дело, и он обезоруживающе улыбается: - Но когда я мог вас видеть, ma chere? - В свите князя Северного, конечно. И раньше, с Петром… - Россия перебивает сама себя: - Впрочем, неважно. Мы здесь, чтобы поговорить о деле. Что вы предлагаете? Франция со вздохом поправляет манжет. Он предпочел бы говорить о другом, но о делах и впрямь не стоит забывать; кроме того, вечером у них посещение оперы. - Вы ненавидите Англию так же, как я, вы сказали. Вы будете рады его крушению? - Разумеется, - равнодушно размыкаются бледные губы, и Франция миг останавливается на них взглядом, прежде чем уточнить: - Вы будете мне союзником? Лицо России смягчается насмешливой улыбкой. – Так вы хотите стать моим другом, Франциск? - Конечно, ma chere, - Франция касается ее пальцев, поглаживает ладонь, через шелк перчаток чувствуя следы мозолей. – Нет никого, с кем бы я хотел подружиться сильней. Вы поддержите торговую блокаду Англии? Вопрос лишний, хозяевами уже все оговорено, но ему нужно это подтверждение, нужно ее согласие, и потому слаще нектара звучит после недолгого промедления «да» России. - И если на одного из нас нападут, другой поддержит его, - бормочет Франция, прижимая к губам ее холодную руку. - Да. Вы знаете, с кем я воюю? - Я буду рад узнать, - он все же недаром гордится ловкостью своего языка. Он много обещает ей в тот день – многое, что обещать не может и не имеет возможности отдать, и это ошибка, первая из многих. Но когда вечером они танцуют на плацу под аккомпанемент полковых музыкантов, Франциск не слышит за звуками вальса далекий гром грозы двенадцатого года. *** - Ты совсем мозги растерял? - без обиняков спрашивает Англия, в один прекрасный день ворвавшись в его гостиную. Франция равнодушно бросает в него виноградину. Они так много и часто ссорились, что кажется, ведут один и тот же бесконечный спор веками, каждый раз продолжая с места, где закончили. - Ты спутался с Россией, - на лице старого врага застыло непонятное, жалостливое какое-то выражение – хотя Франция поклялся бы, что Англия с этим чувством незнаком. – Совсем дурак? - Не знал, что ты разбираешься в женщинах, Артюр, - Бонфуа, не поднимаясь с софы, изображает издевательский поклон. Англия мгновенно багровеет от злости, и это дурацкое снисходительное выражение пропадает с его лица. - Если б знал, что она так прекрасна, «спутался» бы раньше, - добавляет Франциск. - Постооой, - Англия, заложив руки за спину, перекатывается с пяток на носки. На лице его искреннее изумление и интерес – как у мальчишки, впервые попавшего на выступление бродячего цирка. – Ты что, всерьез? Это тебе не одна из легиона твоих шлюх, лягушатина. - Завидуй тише. Я, может быть, даже женюсь, - мурлычет Франциск. Он очень собой доволен, и не обращает внимания, как Артур вскидывает знатные свои брови – и как затем препохабно ухмыляется, будто в старые пиратские времена. – Ну рискни, - цедит Англия, отворачиваясь, и уходит не попрощавшись, по-английски, да, он же большой патриот себя. И стоило бы насторожиться, с чего это старый враг так легко отказался от перепалки, но это Франция поймет позже, много позже. А в эти дни он, как возбужденный юнец, только и может думать о том, как возьмет Россию – как женщину и империю – и как она будет выгибаться под ним роскошным своим телом, и сколько пользы он извлечет из этих отношений. Ему только жаль, что теперь не время для любви.