Бесчувствие

      В деревне идет дождь, и я чувствую его капли на своей коже. Все бы ничего, но я сижу в своей комнате, где нет никакого дождя. Тем не менее, я ощущаю прохладу и сырость, физического объяснения которым нет. Есть одно — иррациональное, чувственное, до того лирическое, что больше подходит для второсортных дамских романов, — в него я желаю верить менее всего. Стены дома неплотные, дощатые, я слышу любой громкий звук; так, когда с силой хлопнула входная дверь, и зазвучал низкий голос Якова Петровича, сказавший кому-то внизу: «Ну и дождина! Я ж весь насквозь промок!», я снова отчетливо почувствовал на лице капли холодной воды. Впрочем, это ощущение практически сразу исчезло. *       Руки Лизы холодные и мягкие. Я касаюсь их без перчаток — кажется, забыл в доме, — это грубость с моей стороны. Лиза замужем. Я никогда не спрашиваю у нее, чувствует ли она своего мужа, вместо этого я спрашиваю:       — Лиза, почему у вас такие прохладные руки? Вы приболели?       Мы стоим рядом с большим, раскидистым деревом неподалеку от имения Данишевских; воздух непривычно тепл и свеж, а у Лизы такое правильное, красивое лицо, что мне до боли хочется забрать этот образ в свое следующее произведение. Она смотрит на меня, и мне становится неловко.       — Нет, — она улыбается мне. — Я просто попала вчера днем под дождь. Николай, вы видели, какой ливень был? А я была в саду!..       С какой-то неестественной радостью мне начинает казаться, что мои руки холодны точно так же, как и руки Лизы.       «Неужели… она? Замужняя дама!.. Но ведь как она хороша, как умна, как прямо смотрит мне в лицо — как столичные дамы не посмотрели бы никогда.»       Мысль о том, что я нашел связанного с собой узами, угодными самому Господу, человека, приводит меня в страшное волнение. Теперь я начинаю думать, что все это было предначертано заранее — мои видения, случайная встреча с Яковом Петровичем, приезд в это селение и столкновение с экипажем Данишевских, — ведь не могло быть иначе, ведь я с самого юного возраста в каком-то уголке сознания знал, что где-то существует избранный мне высшими силами человек, и то, что эта женщина оказалась отдана другому, в моих мыслях делало ситуацию только интересней, живее и драматичней.       Мы говорили долго, но я ни словом не выдал причин моего смятения — сейчас не время и не место, так мне казалось. Распрощавшись, я покинул ставшую милой моему сердцу поляну. Я надеялся — да-да, я еще смел надеяться и верить! — на еще одну встречу, пусть случайную, недолгую, но пусть бы она произошла. *       Тем же вечером мы играли с Яковом Петровичем в карты — он играл лучше меня и немного смеялся надо мной, а я был и без того столь рассеян, что проигрывал снова и снова. Хорошо, что мы играли не на деньги, причем по инициативе Якова Петровича: скорее всего, он просто знал, что у писарей вообще с деньгами не бывает густо, и это его спокойное понимание отдавалось во мне стыдливой неловкостью. Но, несмотря на все это, в тот вечер мне было хорошо.       Мы играли на первом этаже дома постоялого двора, иногда к нам кто-то присоединялся, и я проигрывал еще и им, но сейчас было поздно, тихо, спокойно и темно — Яков зажег свечи и одну поставил на стол рядом с собой.       — Что же вы, Николай Васильевич? — мужчина улыбается, а мне так жарко, тесно, душно, потому что дом протоплен на ночь, и я неуверенно отвечаю, потными пальцами перебирая карты:       — Тут тепло топят. Я не привычен к таким домам.       — А, вы, помнится мне, предпочитаете топить камин книгами? — от его слов я вспыхиваю, а он негромко смеется, и почему-то от этого смеха мне становится самому смешно и стыдно. Стараясь как-то ускользнуть от чувства стыда, я взглядом цепляюсь за темное пятно на одежде собеседника       — У вас… что-то на рубашке, — пробормотал я и потянулся рукой через весь стол, не замечая его удивленного взгляда, чтобы…       Острая боль обжигает запястье, и я, вскрикнув, зажмуриваю глаза и откидываюсь обратно на скамью; секундой позже приходит осознание, что я просто опалил правую руку пламенем свечи, и мне снова становится стыдно перед Яковом Петровичем за свою неуклюжесть, за неуместные действия, и я жалко морщусь от этого и от боли, не поднимая на мужчину взгляд. Я не видел, как Яков Петрович в тот же момент, когда обжегся я, схватился за свое правое запястье. На лице его выразилось сложное нечитаемое выражение.       Следователь отнял руку от своего запястья, поднялся на ноги и подошел ко мне.       — Как же вы так, голубчик? — я тоже встал и довольно глупо посмотрел на него. — Неужели никогда не обжигались? В воду опустите руку, быстрее!       — Спасибо, — невнятно буркнул я и быстро вылетел из комнаты.       Яков Петрович посмотрел мне вслед, а потом на свечу. После посмотрел наверх, куда-то в потолок, и многозначительно проронил:       — Гм… Как же невовремя!..       После следователь потушил свечи и лучины, поднялся к себе и лег спать, но заснуть не смог. Сон сморил его только под утро. Как, впрочем, и меня самого. ***       Яков Петрович любил женщин. Любил говорить с ними, смотреть на них, заниматься любовью с ними, смеяться, покупать подарки, но не жить. Для него на первом месте была работа и он сам — собственное общество никогда не утомляло его и не заставляло искать отвлечения в виде общения с друзьями или женой. Он вполне понимал, что с таким характером быстро надоест любой женщине, и поэтому не вступал в романтические отношения с теми, дружбу с которыми ценил. Рассказы и слухи о том, что где-то есть такая женщина, ощущения и чувства которой передавались бы ему на расстоянии, его не волновали. Ему такая связь была ни к чему.       Возможность того, что такая женщина когда-нибудь появится, он даже не рассматривал. Возможность того, что женщина окажется никакой не женщиной, а мужчиной, вообще не приходила к нему в голову. Возможность того, что какой-то лохматый писарь станет ему интереснее нового дела, казалась странной. Но боль от ожога свечой в чужом запястье стала моментом, когда все невозможные возможности стали реальностью. И Яков наконец все понял. ***       Следующее утро выдалось мокрым и туманным. Проснувшись, я снова ощутил боль от ожога, и мне стало до того тошно и тоскливо, что это выразилось горестной драматической гримасой на моем лице: вот бы это все закончилось! Сны, убийства, дикие видения — вот бы оставить это все здесь!       Но здесь была и Лиза: эта мысль, постепенно занявшая все мои размышления, заставила меня проснуться окончательно.       Я поднялся, поежился от тянувшего от окна холода, и, переминаясь босыми ногами на дощатом полу, оделся. Когда пришедший после Яким спросил, что подать на завтрак, неожиданно и для него и для себя я сказал:       — Прикажи подать еще и яиц к тому, что было на завтрак вчера.       Яким грубоватым голосом изумился:       — Так вы же их есть никогда не изволили! Помнится, даже матушка ваша не могла вас уговорить!..       — Яким, не спорь, — попросил я, хмурясь. Теперь и я сам не понимал внезапного желания, но решил не думать об этом; сомнения слуги казались неуместны.       Яким, давно уже ставший привычным ко всяким причудам барина, пожал плечами и вышел.       Я продолжил собираться и вскоре торопливо вышел из комнаты. *       — Яков Петрович?.. — осторожно позвал я.       — Да, Николай Васильевич?       Мы шли по полю.       — Неужели вас эти убийства не трогают? — этот вопрос совершенно не давал мне покоя. — Вы вон как спокойно ту молодую девушку разрезали!..       — Знаете ли, надо различать чувства и работу! — он нахмурился. — Жалко, конечно, барышень, но ведь тут и так черт-те что творится.       — А у вас… у вас нет разве дочери? — сегодня от неловкости меня спасала усталость, а любопытство наконец нашло себе выход.       — Голубчик, вы мне что ли в зятья набиваетесь? — следователь даже остановился, а на лице начала появляться непонимающая рассеянная улыбка.       Я тоже встал.       — Нет! — меня даже немного покоробило от этой мысли. — Тем более, я бы не смог стать хорошим мужем, когда хотел бы быть мужем другой, — зачем-то сказал я, на миг совершенно забывшись в своих мыслях.       — Вот как? — следователь замер. — Могу ли я узнать имя этой счастливицы?       Мне неожиданно стало так больно и неловко, что я отвел взгляд.       — В этом нет необходимости, правда. Эта женщина замужем, а я не хочу компрометировать ее своими чувствами, тем более что они не взаимны.       Яков Петрович тяжело оперся на трость, склонил голову набок, продолжая смотреть на мое отвернутое от него лицо.       — Почему вы так думаете?       — Это же должно быть вам очевидно! — эта внезапная, непонятная боль и чувство собственного бессилия подхлестнули меня. — Разве я не кажусь вам неуклюжим, глупым, странным со своими припадками, с моими плохими книжками? Неужели даже если я могу быть связан с этой женщиной узами, стоящими превыше Божьей клятвы, данной в церкви, она бы…       Я понял, что сказал слишком много. И в ярости и с обвинением в глазах встретился взглядом с Яковом Петровичем. Он сказал только два слова:       — Вы неправы.       А после отвернулся и пошел к постоялому двору, дав понять, что разговор окончен. Я плюнул на все и размашистым шагом пошел следом. Я не догнал его — но я и не хотел. ***       «Проснись, а то сгоришь!»       Сгоришь!       Ты сгоришь!       — Пожар!       Я распахиваю глаза, вскакиваю с постели и чувствую нестерпимый жар на лице, хотя огонь бушует на улице. Я в ужасе думаю: «Неужели Лиза там? Неужели она в огне, и я чувствую это?», а после я бегу вниз по лестнице, едва не падаю и бегу к месту пожарища.       Никакой Лизы там нет.       Там есть Черный всадник: в первую секунду я вижу только его, его огромную, ужасающую меня фигуру, а потом я замечаю блеск чужого оружия и знакомое красное пальто.       Я чувствую огонь вокруг меня; нет, не меня, его.       — Яков Петрович!.. — что вы делаете? Почему вы сражаетесь в одиночку? Почему вы здесь, почему я не могу помочь вам?       Я стою, и крик замирает у меня в горле. Он — я — показывается в всполохах пламени в последний раз, прежде чем на него падает горящая балка.       Все мое тело выламывает от нестерпимого жара и боли, и в тот момент я понимаю все.