The king is dead, long live the king

Пока ты из щенка - в молодого волка, от меня никакого толка. В. Полозкова

- Агент Галахад? Вот так оно и выходит. Боком то есть. Эггзи оборачивается быстрее, одним слитным движением, на ходу поправляя очки и цепляя на лицо очаровательнейшую из своих улыбок – опережает Гарри не на доли секунды даже, а на целых три, не меньше. Он, впрочем, тушуется почти тут же, бросает в сторону Гарри виноватый взгляд и чуть поджимает губы: прости, мол, – привычка. Гарри ободряюще ему улыбается и хлопает по плечу: ничего. Реакция теперь – ни к черту. Поправимо, сказал Мерлин за пару часов до того, как разлететься на куски финальным, предзнаменовавшим скорую победу фейерверком. Пара месяцев и войдешь в колею. Гарри кивнул, соглашаясь. Бабочки перед глазами соглашаться не хотели, но их было значительно меньше, чем в самом начале. Проблема в том, знает Гарри, что колеи и нет теперь толком: Кингсман стерт с лица земли, Мерлин мертв, а Эггзи – Эггзи теперь новый агент Галахад. Галахад-младший, говорят американские коллеги, чтобы избежать неловкости и путаницы. Иногда, однако, все равно забываются. Гарри не то, чтобы в обиде, просто царапает неприятно нутро осознанием собственной неосведомленности и неподготовленности, - он душит в себе эту совершенно ненужную сейчас, неуместную профессиональную ревность. К чему она, право слово. Теперь-то. «Ты так вырос», - хочет сказать он Эггзи еще в Кентукки. Потом уже Лондоне, и где-то между – в самолете – тоже хочет сказать. Как же ты вырос. Господи. Глупость совершенная, первое, что приходит в голову - случайная фраза. Рикошет от блестяще проведенной миссии, спасенного мира, моментального отклика на тихое, строго звучащее «агент Галахад». Отдает снобизмом и худшей из существующих – напрочь старческой – покровительственностью. Но тут уж что поделать. Как есть. Ты так вырос, Эггзи, хочет сказать Гарри. Выбрался наконец из того мальчишки из трущоб, сбросил старую шкурку, что давно уже жала в плечах, оделся в костюм поприличней – плечи расправил вон. Приосанился. Оставил себе на память пару-тройку дурных привычек и запас крепких ругательств на всю жизнь, но приобрел такую бешеную харизму, такую чисто английскую, джентльменскую взрослость, что не налюбоваться же. Никак. - За Кингсман? – предлагает Гарри уже в Лондоне, в только сегодня арендованном, пыльном, еще пустом за исключением мягкого кожаного дивана, на котором они и сидят, помещении. На до блеска отдраенной витрине уже значится логотип и многообещающее «скоро открытие» крупными золотыми буквами. Лондон не спит даже в три по полуночи, но улицы не гудят, по крайней мере, разворошенным осиным ульем, и Гарри выдыхает расслабленно и почти счастливо. Временами еще побаливает голова. Эггзи только вертит в руках бокал со стейтменовским виски. Смотрит из-под полуприкрытых век. - За нас, - поправляет он. – Впрочем, сейчас это все равно одно и то же. И они приподнимают бокалы, хмыкают в унисон почти. Гарри хочет сказать: ничего. Семь лет назад на масштабной операции погибло десять из шестнадцати агентов, и они справились. Справятся и теперь. Будет трудно, долго и нудно, они погрязнут в бумажной волоките и наборе кандидатов, но справятся. Иначе ведь и быть не может, хочет сказать Гарри, верно? Гарри молчит, потому что Эггзи и сам все знает. Пальцы, обернутые вокруг бокала, белеют и чуть дрожат – сказывается остаточное нервное перенапряжение. Раньше такого не случалось, но за последние пару недель Гарри успел привыкнуть, что многие его «никогда не» постепенно перетекают в «возможно, пару-тройку раз». Поизносился, что с него взять. Эггзи отставляет свой недопитый виски и тянется прикоснуться. Накрывает ладони, трет кончиками пальцев костяшки, заглядывает при этом в глаза. Забирает потом бокал, чтобы тоже отставить прочь. Выходит почти естественно. - Мне тебя не хватало, - говорит, и Гарри устало кивает. - Я знаю. Воспоминания об Эггзи пока разрозненные, не выстроились еще в единый слитный организм памяти. Агент Кола говорит: это нормально. Говорит: надо немного времени. Возможно, чуточку больше, чем мы думали изначально. И повторяет на всякий случай: это нормально. Гарри помнит Эггзи ребенком, трехлетним мальчишкой с пухлыми щеками и подвижным ртом и почти сразу - кандидатом, в последний день перед финальным испытанием, растерянным, напуганным, но отчаянно прижимающимся этим самым ртом к паху Гарри – прямо через ткань брюк. - Если хочешь поблагодарить, это можно сделать словами, Эггзи. - Простите. Сейчас, когда у него нет ничего, кроме слетающей временами координации, преданности несуществующему уже агентству и копошащихся в голове бабочек, Гарри почти жаль, что в тот раз он не позволил себе принять то, что Эггзи был готов ему предложить. Секс? Себя? Причину не задерживаться допоздна на работе? Гарри не уверен точно. Зато уверен, что виски ему на сегодня хватит. Он мягко высвобождает руки и снимает очки – болят глаза. Ждет, что Эггзи отвернется или хотя бы отведет взгляд, но тот продолжает смотреть прямо – аккурат туда, куда больше года назад вошла пуля. - Его не стоит стесняться. Шрамы украшают джентльмена, разве нет? Гарри не уверен. В конечном итоге Эггзи все равно это делает, и Гарри никак не препятствует ему, – наклоняется и легко, сухо прижимается ртом к губам. Такие поцелуи не предполагают продолжения. Гарри прикрывает глаза. - С возвращением, Гарри Харт, - говорит Эггзи, отстраняясь. Улыбается. Как же ты вырос, хочет сказать ему Гарри. И как же я постарел. fin