Право на ошибку

Я лежал на кровати, не меняя позы, уже несколько часов и все пытался смириться с тем, что сказал мне шеф. В квартире было как в склепе, холодно и неуютно. Внутри было примерно так же. Пусто и безнадежно. Глупые мысли на тему, что я дурак, подонок и просто тварь, уже успели смениться тупой безысходностью, которая еще не позволяла сознанию включиться и пытаться найти выход из абсолютно патовой ситуации. Дико хотелось выпить, но остатки водки были на кухне, а там на столе оставались две рюмки, две тарелки, две вилки… Как часть прошлого, которое давало надежду на будущее, но сейчас на это напоминание о невозможности что-то исправить я не смог бы смотреть. Хотелось курить, но подняться за сигаретами было выше моих человеческих сил. Как будто разом кончился завод, села батарейка, кинолента показывала финальные титры. Да, я теперь очень хорошо понимал состояние шефа. От горькой иронии ситуации я невесело рассмеялся. Что ж, хотел узнать, что там у него происходит, вот узнал. Легче? Промелькнула мысль, что вот и защита теперь накрылась; ее сменила другая: а нафига она мне теперь?! Тут, можно сказать, жизнь кончена и надо напоследок как-то замиряться с начальником. Прощения попросить, что ли. Да уж! «Уважаемый Евгений Альбертович, простите великодушно, что поимел вас без согласия, и вообще я сожалею…» Глупо и бесполезно. Извиняться таким образом смешно. Тем более его месть уже свершилась, и я сам себя наказал. Надо было слушать, что говорят. Хотя толку от моих сожалений и раскаяний ни на грош. Было уже. Сожалел и каялся. Зарекался пить, зная, что со мной делает спиртное, и что? Сам наступил на грабли, самому и расхлебывать. Что там надо делать? Анализы сдать. Не вопрос, вот выпну себя из постели, включу комп и найду, где в Городе анонимно это можно сделать. В субботу поехал к отцу и остался до понедельника. Возвращаться в квартиру, где все напоминало о том, что случилось, совершенно не хотелось. Папа удивился, конечно, но виду не показал: мало ли планы поменялись, ведь раньше я его предупреждал, что заеду не очень надолго. Он время от времени косился на меня, поражаясь необычной отрешенности и молчаливости, но терпеливо ждал, когда я сам созрею до разговора. Только вот сознаться в таком поступке желания не было. «Стыдно» не то слово. А уж как это отзовется на его здоровье, даже подумать страшно – последние годы сердце пошаливало и давление скакало, но отец как всякий мужик лечиться не любил и к докторам испытывал чувство острой неприязни. К вечеру субботы, когда молчание стало особенно тягостным, я все же решился поделиться частью страданий. - Пап, знаешь, я… Он выслушал, не перебивая, и продолжал молчать после того, как я закончил. - И ты мне ничего не скажешь? – не выдержал я первым. - Сказать? Что я должен сказать? Пожурить? Ремнем по попке настучать? Ты уже большой мальчик, и можешь сам отвечать за свои поступки. Все люди совершают ошибки, это их право, если хочешь, но кто-то извлекает уроки, а кто-то продолжает наступать на те же грабли. У тебя уже была похожая ситуация в жизни, вроде бы ты тогда сделал правильные выводы, и мне даже казалось, что та страница перевернута и начата новая жизнь. Но сейчас я задаю себе вопрос: зачем? - Что «зачем»? Зачем я потащил его домой? Понятно же, зачем… - Гоша! Я спрашиваю, зачем было начинать новую жизнь, прилагать столько усилий, чтобы просрать ее так бездарно? На это мне нечего было сказать, и я опустил голову, боясь признаться, насколько бездарно я распорядился отпущенным мне сроком. - Ужинать будешь? – внезапно спросил отец. - Что, и все? Даже продолжать ругать не будешь? – вскинулся я. - Да я даже не начинал, - ответил он. – Я не буду облегчать тебе существование, взяв на себя функцию судьи. Ты уж как-нибудь сам договаривайся со своей совестью. Пойдем ужинать. Воскресенье прошло в ремонте вольера Степана. Этот лось опять выломал дверцу и довольный собой носился по участку, громко лая к вящему неудовольствию ворон, которые облюбовали себе дерево во дворе для устройства гнезда. Простые действия, свежий воздух и общество отца подействовали на меня благотворно, и жизнь перестала казаться такой уж беспросветной. И это я в прошлый понедельник считал, что не хочу на работу?! Нет, по сравнению с сегодняшними ощущениями тогда я о ней просто мечтал и рвался работать всеми фибрами души. Воображение пасовало, наотрез отказываясь представлять встречу, которая меня ждет со стороны начальника. Я даже не знал, чего не хочу больше: чтобы он уже пришел, или же чтобы задержался. По дороге на кафедру мандраж все усиливался, да что там, я так не трухал даже на экзаменах, когда сам сдавал! Даже никакого сравнения с нынешним состоянием. Дверь кабинета оказалась открыта. Отлично, блядь! Вдохнуть поглубже и как перед прыжком с десятиметровой вышки сделать шаг… Он сидел за столом бодрый, подтянутый и сосредоточенный. Задумчиво щелкал мышкой, глядя в монитор. Я потоптался у двери, не решаясь пройти дальше. - Что встали, как неродной, Георгий Сергеевич? - чуть насмешливо произнес он, поворачиваясь ко мне всем корпусом. – Проходите уже, - чуть раздраженно добавил он. - Э-э, - проблеял я, растерявшись. - И вам доброго «Э-э», - съязвил завкаф. – Тут руководство снова решило показать, что оно у нас есть. Послезавтра наша кафедра участвует в самопроверке университета. Придут с другой кафедры и под актик проверят наши бумажки на наличие и соответствие. Так что с вас протоколы заседаний кафедры за последние три года, естественно в соответствии с ежегодными планами работы, отчеты по кафедре о проделанной работе, а также по научно-исследовательской работе, и еще стрясите, как хотите, с наших преподавателей индивидуальные планы, мне их еще проверить и подписать надо. Я плюхнулся на свое место и поморщился от скрипа кресла. Ладно, понятно, что он не придумал эту проверку, и все это сделать надо, хотя в принципе все заседания оформлены протоколами, нету только самого плана, но в принципе изобразить несложно. Так, значит, что с индивидуальными планами? Я взял папку, где они хранились. Ладно, хоть часть есть, уважаемых коллег фиг заставишь заниматься такой прозой жизни, по крайней мере можно нашу лаборантку-секретаршу озадачить, хватит пасьянсы раскладывать. Пусть поднимет нагрузку на этот год и часы расставит. Только еще одно дело, я вздохнул и мужественно посмотрел прямо на начальника. - Кхм, Евгений Альбертович, я должен извиниться… - Должны? Ну извиняйтесь, - шеф скривил губы в саркастической усмешке. Я опять вздохнул и потупил взор. - Приношу свои глубочайшие извинения за свое недостойное поведение. Понимаю, что, наверное, это звучит глупо, но такого больше не повторится, - я замолчал, не зная, как сформулировать мысль, которая вот вроде в голове билась, но облекаться в слова не хотела совершенно. - Не повторится? – хмыкнул шеф. - Да уж, постарайтесь держать свои инстинкты в узде. Не хотелось бы ходить на работу с опаской. - Простите, - еще раз повторил я, - мне совершенно нельзя пить. Трезвый я совершенно безопасен и на людей не кидаюсь. Тем не менее, пойму, если вы захотите уволить такого сотрудника. Я бы, наверное, как минимум дал в глаз или же продумал план мести. - Уволить? Отомстить? – Скривился шеф. – Помилуйте, если уволю, кто работать будет, а месть… Месть дело тонкое и должна приносить в первую очередь моральное удовлетворение. Я два дня думал и понял, что она как раз свершилась, причем вы сами, так сказать, себя наказали. А я столько времени горел в своем личном аду, заливая горе дешевым коньяком, что даже где-то благодарен. Ведь одно дело ждать приговор в одиночной камере, а другое в компании. Жаль, что все так случилось, но… - он резко замолчал и закончил совершенно другим тоном, - давайте работать. Мы занялись каждый своим делом, разговаривая только по необходимости. Все было почти как до нашей памятной встречи, работа, работа и еще раз работа. Часы за часами, которые медленно складывались в дни. Я не переставал присматриваться к нему и замечал сейчас то, что раньше бы прошло мимо моего внимания: тревогу, жившую в глубине его водянистых глаз, морщинки, появившиеся вдруг около плотно сжатых губ. Спокойствие давалось Евгению непросто. Информации о результатах анализа пока не было. Попытался было разок спросить, но мне сообщили, что уведомят всенепременно, как только, так сразу. Пришлось запастись терпением и ждать, хотя иногда закрадывалась мысль, что это часть наказания. Ночами мне продолжал сниться Женька; и просыпаясь задолго до звонка будильника, содрогаясь от оргазма, понимал, что, кажется, влюбился не на шутку. Положив руку на сердце, лежа в одинокой постели, я как никогда ясно понимал, что вот здесь рядом больше никого быть не может. Я болен. Заболел. Инфицирован. Им. После проверки, бестолковой и мучительной, потому что проходила она силами кафедры философии, я решил все же поговорить с начальником. Благо времени было уже много, народ в основной массе уже разошелся по домам, и можно было надеяться, что никто в кабинет ломиться не будет. Проверил еще раз дверь и, собрав всю волю в кулак, решительно направился к столу шефа. Он удивленно вскинув бровь, молча наблюдал. - Жень, послушай, давай попробуем начать все сначала? – я опустился на колени возле его стола. - Понимаю, что кретин и испортил все, что можно, но… - А как же вирус? – перебил он меня. - К черту вирус! Мне все равно, есть он у тебя или нет. Я тоже сдал анализ, хотя рано еще, и он вряд ли что покажет. В конце концов с ВИЧ люди живут десятилетиями, надо только соблюдать определенные меры предосторожности, - горячо сказал я, постаравшись вложить в эти слова всю искренность, на которую был способен. – Я не могу без тебя, - тихо закончил я, внезапно поняв, что мой порыв скорее всего останется без ответа. В комнате повисла тишина. Я опустил глаза в пол, смиряясь с его решением. Не мне настаивать и требовать. Неожиданно его пальцы потянули и сняли очки с моей переносицы. Он повертел в руках нелепый аксессуар, положил на стол и потянулся к парику, сдергивая и небрежно кидая на стол. - Я все хотел спросить, зачем нужен столь нелепый маскарад? – произнес он, проводя тыльной стороной ладони по моей скуле, даря неожиданную ласку. – Очки же с простыми стеклами, да и парик при роскошных волосах носить до крайности глупо, об одежде не говорю. Это отдельная песня. - Ну-у, - протянул я, не зная как приступить к рассказу. - Если мы все-таки будем встречаться, то мне бы хотелось, по крайней мере, знать причину, - неверно истолковал он мою заминку. - Если коротко, то причина в том, что я замешан в громком скандале, - вздохнул я, - и чтобы отца не связывали со мной и не тыкали пальцами, вот и прячусь. Пить мне нельзя, как вы уже знаете, Евгений Альбертович, - с некоторой долей сарказма произнес я. - Да уже понял, - усмехнулся он, обхватывая пальцами мой подбородок, фиксируя, и пристально глядя мне в глаза. – Результат отрицательный, только, - он запнулся на этом слове и, явно сделав усилие над собой, продолжил, - надо будет через полгода еще раз провериться. Так что я пока остаюсь условно положительным.