Наша история

Ужин прошёл в тёплой, спокойной, почти семейной атмосфере, какой Люси не помнила с самого детства — с тех самых пор, когда мама ещё накрывала на стол, а папа шутил за чаем и все смеялись, не думая о завтрашнем дне. Мавис накрыла на веранде, увитой плющом, где вечерний свет смешивался с тенями от листьев, создавая причудливые узоры на белой скатерти, словно кто-то невидимый вышивал по ткани серебряными нитями. Три свечи горели в стеклянных подсвечниках, расставленные вдоль стола, — и их пламя колыхалось от лёгкого бриза, приносящего с моря запах соли и водорослей. Огонь отражался в глазах сидящих напротив, делал их глубже и теплее. — Это всё выглядит невероятно вкусно, — сказала она, глядя на блюда, которыми Мавис украсила стол: запечённая рыба с золотистой корочкой, присыпанная зеленью; свежие овощи, нарезанные крупными ломтями, будто только что с грядки; рис с пряностями, от которого шёл пар, кружащийся в вечернем воздухе; и какой-то соус в маленькой керамической плошке, ручной работы, с неровными краями — от него пахло лимоном, чесноком и чем-то ещё, неуловимым, похожим на лето. — Старалась, — улыбнулась Мавис, садясь рядом с Зерефом. — Здесь, у моря, еда всегда получается лучше. Наверное, потому что готовишь с удовольствием. Или потому, что вокруг тишина, и никто не отвлекает. — Или потому, что аппетит на свежем воздухе зверский, — усмехнулся Зереф, накладывая себе рыбу. — Я бы съел слона. — Слона ты не съешь, а вот добавку — пожалуйста, — парировала Мавис, пододвигая к нему блюдо. Нацу сидел рядом с Люси, их бёдра почти касались, и она чувствовала его тепло даже через ткань джинсов. Но что-то в нём было не так. Он ел, кивал, отвечал на вопросы Мавис о поездке, о школе, о планах на лето, но его голос звучал глуше, чем обычно. Люси замечала это по тому, как его пальцы нервно крутили вилку — не переставая, раз за разом. Иногда он замирал, глядя в одну точку, и его взгляд становился пустым, устремлённым внутрь себя. Его плечи были чуть напряжены, даже когда он улыбался. Она хотела спросить, но не решилась при Мавис и Зерефе. Сейчас за этим столом, не хотелось нарушать хрупкую гармонию, которая установилась между ними, почти невидимая, но крепкая. — Расскажете, как решились начать встречаться? — спросила Мавис, переводя взгляд с Нацу на Люси. В её глазах горело искреннее, тёплое любопытство, как у старшей сестры, которая радуется за младших. — Зереф мне, конечно, кое-что рассказывал, но я хочу услышать из первых уст. Люси мягко улыбнулась, вспоминая, как шарахалась от Нацу в средней школе и боялась столкнуться с ним, столкнувшись с его серьёзными намерениями. Если раньше эти воспоминания вызывали чувство стыда и какого-то страха, то теперь сменились лёгким чувством ностальгии со смесью нежности, которые заставляли Люси посмеиваться над собственным поведением. — Перестали бояться, — пожала плечами она. Нацу взглянул на неё, его бровь выгнулась, а затем он тихо посмеялся. Люси сдержала порыв ткнуть его в плечо, когда Мавис задала новый вопрос: — И в какой момент вы поняли, что влюбились? — Я помню, как в детстве он надел мне на голову ведёрко и сказал, что так я красивее, — произнесла Люси со смехом. — Думаю, он влюбился в меня в тот самый день. — Я был ребёнком, — оправдался Нацу, и в его голосе появилась улыбка, от которой у Люси теплело внутри. — Я не знал, как ещё выражать симпатию. Она на секунду замерла, переваривая услышанное. Люси хотелось просто отшутиться, но Нацу произнёс это с такой лёгкостью и искренностью, словно она попала в точку. — Ведёрком? — уточнил Зереф. — Ведёрком, — кивнул Нацу. — Это, видимо, была особая тактика, — усмехнулась Мавис. — Действенная, — подтвердил Нацу. Они все вчетвером засмеялись, и этот смех разлетелся над верандой, смешиваясь с шумом прибоя. После ужина Люси вышла в сад, и тут же была окружена собаками. Их было трое. Старый золотистый ретривер по кличке Сэм, который больше спал, чем бодрствовал, свернувшись калачиком на крыльце, и только уши его иногда подрагивали, ловя вечерние звуки. Его молодая соседка — пушистая лайка Джесси, вечно суетливая и радостная, с языком, который никак не помещался в пасти и всё время вываливался наружу. И смешной корги по имени Кори — низенький, упитанный, с ушками-локаторами, которые вертелись в разные стороны, будто он пытался поймать сигнал из космоса. Он носился по траве, выписывая немыслимые зигзаги и громко лаял, призывая всех обратить на него внимание. — Осторожнее, они могут быть навязчивыми, — предупредила Мавис, но Люси уже сидела на траве, и Джесси устроила голову у неё на коленях, закрыв глаза и блаженно вздыхая, а Кори бегал вокруг и лаял, требуя, чтобы его тоже погладили. — Они чудесные, — сказала Люси, гладя Джесси за ухом — мягкую, тёплую, пахнущую травой и солнцем. — С ними, правда, не соскучишься, — сказал Зереф, присаживаясь на ступеньку крыльца. — Сама теперь не знаю, как уезжать отсюда без них, — добавила Мавис, вздыхая. — Слишком к ним привыкли. Люси рассмеялась, когда Кори внезапно запрыгнул к ней на колени, растопырив лапы, и лизнул мокрым, шершавым языком, щёку. — Ты с ума сошёл, — сказала Люси, вытирая лицо, но продолжила его гладить по спинке и за огромными ушками, которые казались слишком большими для его маленькой головы. Нацу стоял в стороне, прислонившись к стволу дерева, и смотрел. Смотрел на то, как Люси играет с собаками и заливисто смеётся, запрокинув голову, когда Кори с ещё большим рвением пытается лизнуть её в нос. Её волосы рассыпались по плечам, и в лучах заходящего солнца они казались почти золотыми. Они красиво и завораживающе переливались при каждом её движении. Люси так легко, без всякого напряжения, общается с этими животными, будто знала их всю жизнь, будто она сама — часть этого сада, этого вечера, этого умиротворения. Она всегда такой была. Открытой. Доброй. Светлой. Даже когда они не разговаривали с Нацу. Даже когда он делал вид, что её не существует. В те дни он убеждал себя, что она ему безразлична, но всё же оставалась для него единственным источником света в этом тёмном, запутанном мире. Он почувствовал, как внутри отпускает то напряжение, которое копилось весь день — с той самой минуты, как они зашли в дом и Мавис сказала «комнаты разные». Какая разница? Какая, в конце концов, разница, где спать, если просыпаться — с мыслью о ней? Если знать, что она здесь? Главное — она рядом. Смеётся над глупым корги, который уже почти заснул у неё на руках, свернувшись в пушистый комок. Смеётся так, что у него внутри всё переворачивается. — Пойдём, — сказала Мавис, подходя к Люси. — Я покажу тебе кое-что интересное. Они ушли по тропинке, ведущей к обрыву, — две фигуры, одна чуть выше, другая чуть ниже, их силуэты растворялись в золотом свете заката. Собаки побежали следом — Сэм, наконец проснувшись, неторопливой трусцой, Джесси, вечно суетливая, и Кори, который, кажется, совсем не уставал. А Нацу остался с Зерефом. — Ты сегодня какой-то не такой, — заметил Зереф, похлопав ладонью ступеньку рядом с собой. Нацу не ответил и просто сел. — Из-за комнат? — спросил Зереф и не сдержался от усмешки. — Посмотрел бы я на тебя, окажись ты в подобной ситуации с Мавис, — буркнул Нацу. Зереф удивленно заморгал, глядя на младшего брата, словно не ожидал, что тот не будет отрицать. А потом он рассмеялся, отчего Нацу стало ещё более неловко, и ему не хотелось продолжать говорить об этом. В эту секунду он вообще пожалел о том, что сказал. — Такого не случится, — произнёс Зереф довольным тоном и выпрямился, чувствуя гордость. — Мы — муж и жена. Но думаю, что ты что-то не договариваешь. Вряд ли ты так сильно поник только из-за комнат. — Не знаю, — сказал Нацу, его голос прозвучал глухо. — Из-за неё? Нацу промолчал. Ветер шевелил его волосы, приносил с моря солёный запах и далёкие крики чаек. Зереф смотрел в сторону моря, которое темнело, переливалось в лучах заката розовым, фиолетовым, багряным. И где-то на горизонте, там, где вода встречалась с небом, медленно зажигалась первая одинокая, но яркая звезда. — Знаешь, — сказал Зереф, и его голос был тихим, почти шёпотом, будто он боялся спугнуть этот хрупкий вечер, — я тоже так себя чувствовал. Первое время. С Мавис. Нацу повернулся к нему. — Как? — Как будто всё это — сон, — Зереф усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, скорее грустной, ностальгической. — Который может закончиться в любую минуту. Стоит только поверить — и проснёшься, и ничего нет. Ни её смеха. Ни этого чувства, когда смотришь на неё и забываешь дышать. — И что ты делал? — тихо спросил Нацу. — Ничего, — Зереф пожал плечами. — Не думал о том, что будет завтра — только о том, что есть сегодня. Она рядом со мной, и она — реальна. Нацу сглотнул, думая о Люси. О том, как она говорит «Нацу» — с таким придыханием, будто это слово — заклинание, которое может всё изменить. И смотрит на него так доверчиво и открыто, будто он куда больше, чем соседский мальчишка, друг детства и парень. Будто она, наконец, обрела то, что так долго искала — уют, тепло и полное умиротворение. Это как вернуться домой после долгого времени. Он — её дом. И она — его. Так было всегда, просто они не замечали. — Ты замечал, — сказал Зереф, нарушая тишину, и его голос был твёрже и увереннее, чем минуту назад, — как она на тебя смотрит? Её взгляд. Он изменился. Нацу не сдержал улыбки и направил взгляд в сторону, пряча свои эмоции от брата. Даже не верилось, что они говорили об этом. — Будто для неё существуешь только ты, — ответил Зереф, поднимаясь на ноги. — Поэтому можешь быть уверен, что между вами всё взаправду, и оно не закончится просто так. Нацу не знал что ответить, ему просто хотелось верить словам старшего брата. — Пойдём к девчонкам, — Зереф кивнул в сторону, — я знаю куда Мавис её повела. Когда они оказались у обрыва, с которого открывался волшебный вид на горизонт, Нацу застыл от увиденного зрелища. Люси подняла голову, и их взгляды встретились. Она стояла на самом краю обрыва, где земля обрывалась вниз, к морю, — и ветер играл с её волосами, и закатное солнце освещало её всю, делая похожей на видение, на сон, на ту самую иллюзию, которой он так боялся. Джесси и Кори бегали вокруг, а старый Сэм подошёл и сел рядом, глядя вдаль. Её смех смешивался с шумом волн и громким радостным лаем собак. Эти звуки подхватывал ветер, унося их куда-то с собой. И когда она улыбнулась Нацу, у него перехватило дыхание и будто весь мир был поставлен на паузу. Да, всё более, чем реально. В груди что-то так сладко сжалось, что захотелось плакать. Он вдруг понял, остро, почти физически, что никогда, ни за что не отпустит её. Что бы ни случилось — она останется с ним. Потому что она — часть его. Самая важная, самая любимая его часть. Иногда он испытывал страх, что однажды его сердце не выдержит от того фейерверка чувств, что взрываются внутри него, когда она улыбается ему. Казалось, что он мог умереть от одного только осознания, что Люси рядом. Но он точно не хотел, чтобы это прекращалось. — Иди к ней, — сказал Зереф, указывая . — Нечего стоять здесь с каменным лицом, — он подтолкнул его плечом. Они гуляли ещё долго, пока море не потемнело, став фиолетовым, почти чёрным и на небе не зажглись все звёзды, одна за другой, как маленькие фонарики. Мавис рассказывала о местных традициях — о том, что здесь верят в духов моря, и каждый год в начале лета жители спускают на воду бумажные фонарики, загадывая желания. Показывала любимые места — бухту, где вода была настолько прозрачной, что на глубине трёх метров можно было разглядеть каждый камушек, каждую ракушку. Скалу, с которой, по легенде, когда-то давно бросилась в море девушка, не дождавшаяся любимого с войны, и с тех пор в полнолуние можно увидеть её тень на вершине. Маленький храм, где можно загадать желание — для этого нужно три раза обойти вокруг камня, загадав самое сокровенное, и никому о нём не рассказывать, иначе оно не сбудется. Люси слушала, разглядывала с интересом всё вокруг, впитывала новую информацию и бесконечно улыбалась. Нацу шёл рядом, держа её за руку — их пальцы были переплетены, и это простое прикосновение говорило больше, чем любые слова. Он молчал почти всю дорогу, но его тишина была уютной. Вернувшись в дом, они разошлись по своим комнатам, но не сразу. После прохладного душа Люси стояла у своей двери, положив ладонь на прохладное дерево, и медлила, не решаясь зайти. Коридор освещала одна-единственная лампа под абажуром из рисовой бумаги — она отбрасывала мягкие, золотистые тени на стены, делая пространство уютным, почти интимным. Внизу, в гостиной, ещё слышались приглушённые голоса Мавис и Зерефа, такие тихие, будто они тоже не хотели нарушать эту атмосферу ожидания. Нацу стоял напротив, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. Его рука чуть заметно дрожала — она заметила это по тому, как подрагивали его пальцы, сжимающие край дверного проёма. И у неё самой задрожали колени. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи, — ответила она. Никто не уходил. Тишина повисла между ними — густая, как карамель, и тягучая. Внизу, на кухне, звякнула чашка. За окном залаял Кори, один раз, и снова тишина. — Ты сегодня была очень красивая, — произнёс Нацу тихо. — Я сегодня такая же, как вчера, — улыбнулась Люси, но её улыбка была смущённой, почти робкой. — Нет, — он покачал головой. — Сегодня ты другая. Светишься. Она опустила глаза, чувствуя, как к щекам приливает тепло — такое сильное, что, наверное, можно было бы согреть руки. Ей хотелось сказать что-то в ответ, но слова застревали в горле, превращаясь в тихий вздох. Он сделал шаг вперёд. Она тоже. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Она чувствовала его дыхание, с лёгким привкусом мяты, запах моря, смешанный с чем-то родным, только ему присущим, — запахом дома, который она носила в себе все эти годы. — Нацу, — шепнула она. — М? — он наклонился к ней, касаясь губами её лба. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как прикосновение крыла бабочки. — Я так рада, что мы вместе. Он замер на секунду — всего на одну, — а потом поцеловал её. Нежно и медленно. Их губы встретились, и Люси почувствовала, как внутри разливается что-то огромное, необъятное, как море за окном. Его руки легли на её талию, притягивая ближе — так близко, что она чувствовала, как бьётся его сердце. Её пальцы запутались в его волосах — мягких, тёплых, пахнущих солью и солнцем. Поцелуй становился глубже, и мир вокруг перестал существовать. Руки Нацу скользнули под домашнюю футболку Люси, встречаясь с разгорячённой кожей. Её пальцы вздрагивали на его плечах. И только сейчас Люси понимала, как за сегодня успела сильно соскучиться по Нацу и его нежности, в которой ей хотелось захлебнуться. — Разойтись по своим комнатам! Голос Зерефа прозвучал как гром среди ясного неба. Они отпрянули друг от друга, оба красные, смущённые, сбитые с толку, и уставились на старшего брата, который стоял в конце коридора, скрестив руки на груди. Он выглядел так, будто ему было одновременно и смешно, и стыдно за них. — Вы что, не слышали? — он сделал несколько шагов вперёд, и его шаги гулко отдавались в тишине. — Комнаты разные. — Зереф… — начал Нацу, но тот перебил его, подняв руку, как учитель на уроке: — Никаких «Зереф». Спать. Завтра будет новый день. Люси тихонько хихикнула, прикрывая рот ладонью, — слишком поздно, чтобы прятать смущение и делать вид, что ничего не было. Нацу смотрел на брата с таким видом, будто хотел испепелить его взглядом — но в этом взгляде не было злости, только досада и какая-то трогательная беспомощность. — Иди уже, — сказал Зереф, кивая в сторону комнаты Нацу. Нацу глубоко вздохнул глубоко, с вызовом, и кинул последний взгляд на Люси. Он скрылся за дверью. Зереф покачал головой, бросил на Люси короткий, почти отеческий взгляд. Он не сдержал смешка, качнул головой и скрылся в своей спальне. Люси зашла в свою комнату, прижалась спиной к двери и закрыла глаза. Сердце гулко колотилось где-то в горле. На губах остался его вкус — сладкий, чуть солёный, как морская вода. Из-за стены — там, где была комната Нацу, — не доносилось ни звука. Но она знала — он тоже не спит. Лежит на кровати, смотрит в потолок и думает о ней или о завтрашнем дне. За окном шумело море. Его голос был тихим, убаюкивающим, как колыбельная, которую пела мама много лет назад. Звёзды зажигались одна за другой, и луна поднималась над горизонтом, серебря дорожку на воде. А Люси улеглась на кровати, обнимая обеими руками прохладную подушку, и улыбалась. Улыбалась так, что сводило скулы.