Драбблы по 1859

1. — Кея~, — игриво протянул Хаято, оттягивая щеку Хибари, тем самым заставляя насильно улыбнуться. Хибари фыркнул отворачиваясь от надоедливого, но такого...Желанного ли? Однако так или иначе, это блондинистое травоядное мешало Главе Дисциплинарного Комитета работать. — Сдрысни, — зло процедил брюнет, спихивая Гокудеру со стола. Тот обиженно надул губы, скрестив руки на груди, но со стола слез. — Ты меня не любишь! — Тоже мне, Христофор Колумб. Это не любовь, это интерес... Насколько ядовит укус гадюки, настолько мило улыбнулся подрывник, обвивая шею Кеи худенькими ручками. — Ага, кто тебе поверит!? — воскликнул он, одергивая ворот рубашки грозы всея Намимори, открывая сиим нехитрым действом череду маленьких алеющих пятнышек. Хибари ничего не ответил. Только покраснел и достал тонфа. 2. Мягко шелестит нежно-зеленая листва деревьев под напором легкого ветерка. Еле заметные волны проходятся по лужайке. Красиво. Гокудере здесь очень хорошо, даже не смотря на то, что он лежит на изумрудной, поблескивающей в лучах солнца траве без пледа, одеяла и т.п. Совсем не хочется кричать, беситься и ненавидеть мир в целом. Даже не смотря на то, что сейчас он находится на вражеской территории… «Вражеской?» Хаято усмехается, еле заметно приподняв уголки тонких губ и чуть прищурив дымчато-серые, под цвет волос, глаза. Нет, совсем нет. Дом Хибари Кеи и эта самая лужайка позади него – уже давно является для него родным. Примерно с тех пор, как они вернулись из будущего. Впрочем, сам блондин до сих пор не понял, почему молчаливый блюститель дисциплины пригласил его сюда. Только его. Даже босса, которого несколько зауважал после его битвы с Бьякураном, не впустил. Теплые руки обвили талию, заставляя повернуться и встретиться взглядом с фиалковыми раскосыми глазами лежащего рядом брюнета. Губы накрыли чужие… Хотя нет — понял. 3. По вечерам в Намимори тихо. Отчасти даже слишком. Но именно в тишине заключается прелесть этого маленького, но такого уютного городка. Сладковатый, терпкий аромат сакуры проникает в легкие вместе с горьким дымом сигарет. Странное, однако такое приятное сочетание. Гокудера делает еще одну затяжку и почти сразу же выдыхает, пуская колечко серого, как цвет его глаз, дыма. Сигареты — единственное средство для успокоения расшатавшихся нервов. Единственное доступное. К другому источнику спокойствия путь закрыт, как бы горько это ни было осознавать. — Кх, — Хаято закашлялся, вспоминая холод светло-фиалковых глаз. Это больно. Гораздо больнее ударов его тонфа. Ведь к физической боли блондин привык, а вот к душевной — нет. Еще одна затяжка. И воспоминание. Мелко дрожащие лопатки под ладонями, горящие желанием глаза и руки, больно сжимающие бледные бедра... Этого не забыть, точнее, он просто не может забыть. Никак. Ведь тогда был единственный раз, когда Хаято был ему небезразличен. Гокудера тушит сигарету о металлический поручень и мерными, ровными шагами идет с крыши школы. Завтра он снова столкнется с тем, кого так сильно любит, наорет, скрывая свое истинное лицо, а вечером снова придет сюда, чтобы смотреть вдаль потерянным взглядом серых глаз, чувствовать как ветер беззвучно колышет пепельные волосы и курить, смягчая боль воспоминаний... 4. Намимори – небольшой город, но от того и уютный. Такой теплый и светлый, необычно мирный. Со своими неширокими улочками, милыми магазинчиками, красивой, радующей глаз зеленью он так отличается от бурного, яркого Токио, взбалмошной Москвы с такими же жителями, да и вообще всех мегаполисов. Словно нечто ирреальное в своем покое. Хотя, даже в этой чудной сторонке была, есть и будет небольшая, но весьма существенная, как малюсенький винтик, отвечающий за весь механизм, загвоздка. Имя ей, а точнее, ему – Хибари Кея. Мальчик лет четырнадцати зябко ежится, плотнее закутываясь в тонкое, почти не оставляющее тепла одеяло. Впрочем, оно ему и ненужно – все равно не согреет. На улице, да и в квартире тоже, практически сороковая температура. Но если бы было холодно телу. Холод в сердце, и эта неумолимая мерзлота расползается по всем конечностям, забирая остатки внутреннего огня и живой блеск дымчато-серых глаз вместе с нежным, персиковым цветом кожи, оставляя лишь тусклый лед да мертвенную бледность. А ведь когда-то эти выцветшие омуты сменяли краски ярко-синих оттенков, оттесняя серость и, то сужая под давлением цветов зрачок, то наоборот, неестественно, но очень забавно расширяя. И улыбка не была похожа на яростный, полубезумный оскал. Когда-то. До смерти хрупкой, как он сам, пепельноволосой пианистки и побега из дома в это уютное, но для него все равно убогое местечко. А может, до встречи со светло-фиалковыми, почти прозрачными очами, полными презрения и абсолютного равнодушия? Оба варианта верны. Два надлома, сломавшие его как жизнерадостную, мягкую и несколько избалованную личность, перекраивая в озлобленное, жестокое и в крайней степени хладнокровное существо. А со второго раза и успокоивший на некоторое время безумие Савада Тсунаеши перестал помогать. Всего два дня без гложущего чувства холода и тихо, мягкой поступью, но все ближе и ближе подбирающегося сумасшествия. Но и за эти два дня он был благодарен своему, теперь уже, боссу, поклявшись служить до последнего вздоха. Не важно, чьего. Его, босса, или любого из хранителей. Смотря, после какого сорвется с цепи тот бешеный зверь, именуемый безумством. Полюбить бы свет улыбки босса, влюбиться в мягкую усмешку дождя. Но в голову лезет только одно имя, одни глаза и одна, ни с чем несравнимая, перемешанная с удовольствием боль от точных ударов изящного металлического оружия. — Хибари Ке-оя, — тянет парнишка, отбрасывая в сторону надоевшее одеяло и спрыгивая с подоконника в собственной квартире. Взгляд двух пустых льдинок натыкается на зеркало, и он тихо подходит к нему, проводя тонкими пальцами по трещине, оставшейся после его же удара. А на пересеченной тонкими, отвратно темнеющими линиями поверхности появляется кривое, плывущее отражение подростка с глубокими тенями под страшными, пугающе хладнокровными глазами, бледной, синеватой кожей в порезах, царапинах и ярко выделяющихся шрамах, и жуткой, словно пересекающей на две половины милое лицо улыбкой. Нет, оскалом: животным, хищным. Не вяжется с прозвищем, которое дал ему этот человек, чье имя отзывается тупой болью в голове и левой стороне груди. В мозгу ярко вспыхивает воспоминание о черных, угольных волосах, жестких и топорщащихся в разные стороны, как у ежа, фиалковых глазах, тонких губах и красивом, завораживающем голосе: — Травоядное. А он взорвался, послав его куда подальше и внутренне пряча эту надоевшую, но ставшую частью его ухмылку. Притворщик, мастерский, куда лучше даже Рокудо Мукуро прячущий свои эмоции и желания за масками, сменяя их одну за другой и остановившись на взрывном, вызывающе себя ведущем парне с сигаретой в зубах. И курить он не любит, совсем. Едкий дым, что каждый день и в душе и в глазах и в легких противен до тошноты. Но уже привычка, от которой совсем не просто отделаться. Да и не хочется: умрет на поле боя или сдохнет как собака – ему все равно. А на губах все вертится: — Кея – кея – ке-оя! – как заведенный повторяет он, редко прерывая череду тихим, вкрадчивым смехом или надрывным кашлем. А завтра все с закономерностью будет повторяться: редкие битвы, ругань, фальшиво-искренние улыбки – игра прирожденного актера. И никто, никогда не узнает о нем. Настоящем. Не познает сумасшествие, не почувствует боли, не загнется от с каждым днем, с каждым взглядом фиолетовых глаз все разрастающегося холода…Никто, ничего и никогда не узнает о Гокудере Хаято и о чувстве, окончательно его сломавшем. Даже тот, кому оно предназначено.