не плачь.

      Противный треск и звон будильника, жаркий плед и ледяные руки, кровать, пропитанная собственным запахом, и чужое тело рядом, от которого пахнет чистотой и свежестью — всё это утро Намджуна.       Каждое гребанное утро он задыхается в духоте собственной комнаты, духоте собственной жизни, пока форточка не распахивается и не пропускает манящую прохладу, желанный кислород и лёгкость чувств. Каждое гребанное утро он вынужден чистить зубы, царапая десна, и бриться, стоя плечом к плечу к нему. Каждое гребанное утро он пьёт отвратительный кофе, которое осадком остаётся на языке, и сквозь слёзы глотает сонливость. Каждое гребанное утро перестаёт быть гребанным, когда на его лице расцветает улыбка, от которой по ногам мурашки бегут, от которой самому улыбаться хочется, от которой на глазах слёзы наворачиваются просто потому что слишком ярко и тепло.

***

      Намджун нежится на мягком одеяле, что безразмерно валяется на полу, прикрывая бардак и не сделанный доклад, и смотрит в пустой потолок, в котором видит целую картину, в котором видит себя: белого, сокрушительно пустого, оберегающего и до одури необходимого каждому… А этот каждый — Хосок. И этот самый Хосок спотыкается о Намджуна и валится на него слишком мягко и аккуратно, словно перышко плавно опускается на землю, и Нам видит, как потолок на мгновение окрашивается в рыжий из-за шевелюры старшего.       — Намджун, опять ты развалился под ногами?! — Вскрикивает Хосок и вскочить хочет, вот только Намджун слушать его не собирается и, как огромный ребёнок, ложится на бок, затаскивая вместе с собой Хо, и сжимает его в своих мягких титанических объятиях, притягивая и закрывая глаза, пока Чон тонет в нём, как в воздушной пуховой подушке.       — Я не развалился, а предупреждающе-элегантно улегся.       — Эй, ты, предупреждающе-элегантный, отпусти меня, иначе уже я предупреждающе-элегантно атакую твою беззащитную в данный момент зону, и ты сможешь смело расставаться со своей пассией. — Слишком спокойно бурчит Хосок, примыкая к чужому, почему-то холодному, телу.

***

      Хосоку почему-то очень больно, он дышать не может, не может глаза открыть по той простой причине, что боится очень. У него в груди что-то щелкает, а сердце на время замирает и парень хватается за него и молится… Молится потому что не хочет, чтобы он или она плакала…       Сердце продолжает ёкать, а Намджуна, как назло, нет…

***

      Каждый гребанный раз, когда он или она плачет, Намджуна нет. Он уходит бухать с друзьями или с той же пассией.       Он оставляет Хосока одного.

***

      У Намджуна никогда не ёкает при Хосоке, а у Хосока никогда не ёкает при Намджуне. Намджун всегда рассказывает о слезах своего истинного, а Хосок предпочитает молчать.       Намджун говорит, что его истинный всегда плачет по ночам, из-за чего он часто не высыпается, а Хосок на это его лишь подбадривает и опять своей солнечной улыбкой слепит.

***

      Когда Хосок гуляет с Чимином, Намджун сидит в кафе и не особо влюбленно смотрит на свою девушку. Именно в эту прогулку у Хосока ёкает… И Чимин в этот момент рыдает, уткнувшись в грудь Хосоку и жалуется на то, что он никому не нужен.       Хосок предполагает, что он нужен ему.       Чимин пытается ответить.

***

      — Йа, может хватит уже! — Выкрикивает Чимин, когда Намджун и Хосок ржут над его ростом.       Чимин ненавидит, когда над его ростом издеваются и каждый раз говорит, что он ещё вырастет. Намджун знает, что это не так, но молчит, продолжая шутить, а Хосок просто наслаждается красотой Чимина и смехом Намджуна на фоне и хохочет так нежно и по-мужски, что у девочек с параллели мечтательные вздохи из груди рвутся. Намджун и Чимин всегда замечают это, а потому сразу же прижимают его ближе к себе, говоря о том, что они как бы тоже здесь есть. Ну, а Хосок просто смешком прыскает и, шутя, отталкивает дорогих для себя людей.

***

      — Эй, — окликает своего друга Хосок, когда они сидят в комнате, каждый на своей кровати, что поставлены к противоположным стенам. — Ну пожалуйста…       Хосок уже час пытается уговорить Намджуна, чтобы тот прочитал ему зарубежную книгу.       Каждый раз, когда Нам читал что-либо, и не важно на каком языке, Хосок задыхался от его слов, его голоса и манящей тишины между абзацами. Намджун не читал — он, кажется, пел. Хосок в такие моменты расслаблялся, забывал о не сделанной домашке, о взбешенном, но таком прелестном Чимине и о девочках с параллели…       Однако сейчас шатен на отрез отказывается убаюкивать Хосока своим тембром, своим дыханием и своими горячими пальцами, что каждый раз поглаживают волосы Чона, пока мягкие слова вылетают с собственных уст, ударяясь о чужое сердце. Отказывается вслушиваться в чужое дыхание, по которому ясно становится, что хозяин вздохов мечтательно улыбается или же наоборот — печально прикрывает глаза, надеясь на лучшее.       Хосок слишком сильно обидел, подвёл, дал слабину и огорчил Кима и его чувства. Хосок не раскрыл правды с самого начала, скрыл от Нама личную жизнь, себя. Хосоку нереально стыдно и больно от осознания собственной неправоты.       Намджун сидит лицом к Хосоку, но абсолютно не видит его, вчитываясь в текст очередной зарубежной книги.       — Я же говорил тебе, что я не специально… Намми… Ну пожалуйста хватит дуться. — Хосок это не говорит — шепчет, боясь потревожить младшего, которому, кажется, реально плевать. — Неужели я тебе так отвратителен?..       Хосок произносит это всё из последних сил, задыхаясь внутренними слезами и горечью собственного идиотизма. Он никогда не мог долго терпеть игнорирования от кого-либо, а здесь не просто «кто-либо», здесь Намджун печальный почему-то, пустой и, кажется, такой одинокий. На душе очень больно становится, в сердце огни тухнут, а ледяной ком обиды и огорчения подкатывает куда-то к голове, рассыпаясь на осколки, что дискомфорт приносят, и Хосок от боли чуть ли не падает.       — Но ведь мы с Чимином… Но ведь я не специально… Так ведь судьба решила. Намми, пожалуйста перестань… — Почти умоляет Хосок, всё же падая перед Намом и утыкаясь лицом в его колени, впиваясь пальцами в ткань чужой рубашки, не смея отпустить.       И это первый раз, когда он плачет при Намджуне.       И это первый раз, когда у Намджуна при Хосоке ёкает.       Нам хрипло выдыхает и чуть ли не роняет книгу на голову Хо, вовремя откинув ту куда-то на стол, сбивая страницы в кучу, мгновенно забывая историю. Хосок от хлопка дергается и не смеет поднять на Кима взгляд, боясь злости и отвращения в чужих глазах, боясь того, что это последний раз, когда Хосок касается Намджуна, последний раз, когда он может почувствовать запах чужой одежды.       Длинные пальцы вплетаются в рыжие локоны, которые обжигают не только глаза, но и пальцы и, вместо того, чтобы дернуть, оторвать от колен, мягко поглаживают и дарят тепло, хотя казалось бы, что теплее уже некуда. Намджун касается его бережно, и у него, кажется, трясутся руки.       Хосок задыхается, прикусывая язык, и за грудь хватается, поднимая голову, всё же решаясь посмотреть на Намджуна…       И это первый раз, когда Намджун плачет при Хосоке.       И это первый раз, когда у Хосока при Намджуне ёкает.       — Дурак, я ведь искал, а ты… А ты вот где был… — Хрипит Ким и хватается за Хосока, боясь потерять, словно это их последняя встреча, словно это последний раз, когда Нам может почувствовать чужие пальцы на своем теле, и последний раз, когда он сам может дотронуться.       Хосок хватается в ответ и утыкается в тёплую шею, от которой пленительно пахнет ментолом.       — Ты мой малыш… Не Чимина…       — Угу…

***

      Хриплый выдох и Хосок давится стоном, выгибаясь под невозможным углом, прикладывая титанические усилия, чтобы не заорать, не впиться ногтями ещё глубже, чтобы не сделать больно самому себе.       У Хосока под кожей лава, у Хосока под ногтями чужая кровь, которая обжигает пальцы, у Хосока под сердцем ёкает, потому что Намджун во время секса плачет и не может оторваться от старшего, не может перестать обнимать его, не может позволить себе отпустить…       Намджун с каждым разом толкается все глубже, разнося дрожь и желание, а Хосок льнёт, принимая чужие посылы и притягивая ногами ещё ближе, глубже, словно роль подушки сейчас играет Хосок. Намджун в нём тонет, а Хосок принимает чужую усталость, грусть, счастье и впитывает последние слёзы, что не успевают стечь по чужим щекам, моментально впитываясь в хосокову кожу. Хосок впитает в себя всего Намджуна.       Хосок впитывает в себя всю его любовь.

***

      Мягкое шуршание и хриплое дыхание в самое ухо, тёплое тело и шелковые руки касаются живота Намджуна, кровать пропитанная запахами любви и Хосок, от которого по-прежнему пахнет чистотой и свежестью — теперь это утро Намджуна.       Каждое утро он задыхается в чужих глазах, впитывает чужую свежесть через поцелуи и упивается чужим телом. Каждое утро он слушает чужой мелодичный и одновременно хриплый голос, которой рассказывает ему сказочные, страстные сны. Каждое утро он пьёт сладкий кофе и тонет в мягкости хосоковой кожи, пока тот сидит у него на коленях в одном нижнем белье и рисует невидимые рисунки и признания на его коленях. Каждое утро заканчивается чужой красотой, пока Хосок всё так же сидит на его коленях, а солнце очерчивает огненные скулы и сияющие глаза, и на их лицах расцветает улыбка, разделенная на двоих.       — Малыш…