От срыва до Слова

      Дверь громко хлопнула, жалобно скрипнув перед хлопком.       Дазай сорвался. Дазай больше не может терпеть и секунды.       Прислонился спиной к двери и запрокинул голову, сжимая губы до белой полоски. Слезы так и просятся, так и хочется заплакать, зарыдать в голос.       Но он не позволяет им даже просто стекать по щекам.       Ноги перестают держать, Осаму оседает и закрывает лицо руками. Вместе с ногами отказало и самообладание. Слезы выступили на глазах, слезы капают на пол, на колени, ладони мокрые.       Давненько у него не было таких срывов.       Где-то в кармане плаща вибрирует телефон. Осаму смутно помнит, что ему сегодня нужно было с кем-то встретиться, куда-то сходить. Однако долго об этом думать он не может. Он давится рыданиями, пытается взять себя в руки, но все напрасно.       Дазая бьет мелкая дрожь. Он уже не может сдерживать себя вообще. Он плачет навзрыд, задыхается слезами, задыхается болью. Просто задыхается одиночеством.       В голове по кругу мысли о ненужности, никчемности. Эмоцией — ненависть к самому себе. Руки дрожат, когда он пытается ухватиться за тумбочку с целью подняться. Влажные ладони скользят по стенам, оставляя темные полосы.       По пути в ванну Дазай, кажется, снес вазу с цветами, опрокинул стул, врезался в шкаф. Это добавило ненависти к себе.       Все вокруг расплывалось, когда парень включал горячую воду в ванной. Мысли блуждали где-то далеко, когда он скинул плащ и залез в воду в одежде. Уже не было слез, на лице застыло выражение полной отрешенности взамен маске, что он носил каждый день.       Бинты послушно спадают с запястий, стоит только снять застежку их держащую. На изящных запястьях видны не менее изящные шрамы. Вдоль, поперек, наискосок. На любой вкус.       Лезвие уверенно режет кожу один раз. Пока что поперек.       Смерть Одасаку. Он умер на его руках. Он умер по его вине.       Лезвие оставляет еще один порез все так же поперек.       Предатель. Он предатель. Бросил того, кто от него зависел больше, чем кто-либо. Эгоистичный придурок, вот что можно прочитать в ненавидящих его голубых глазах.       Третий порез глубже, чем предыдущие.       Ацуши страдает, страдает из-за него. Каждый гребанный раз, когда он пытается утопиться, на глазах этого мальчонка слезы, в голосе — отчаянье.       Четвертый порез идет вдоль.       Из-за эгоизма, он испортил жизнь Акутагаве. Захотелось, видите ли, иметь послушную собачку. Захотелось игрушку. Теперь получите и распишитесь. Вот, бегает хвостиком сломанная душа, с которой поигрались и бросили.       Пятый порез засочился кровью.       Куникида опять из-за него не смог сделать все, что запланировал. Так еще и чуть не погиб, спасая девчонку и поезд. Если б только не было Ёсано, страшно подумать, что могло бы случиться. И в этом виноват только он.       Шестой порез. Руки в крови, а сознание постепенно покидает его. Тело слабеет.       Он принес слишком много боли в этот мир, ему нужно было умереть давно, нет смысла в его существовании. Он только приносит беды, никто не будет плакать над ним, когда он умрет.       Руки ослабли, голова начала сильно кружиться. Дазай не заметил, когда его глаза стали закрываться. Он понял, что уже ничего не видит только тогда, когда услышал звук выбитой двери и выкрик, полный отчаянья:       — Дазай!       Вот. Он опять сделал больно. Лучше бы ему умереть уже.

***

      Как сквозь вату были слышны голоса врачей и писк приборов. Осаму пытался понять, где он и что он, чувствуя, что его руку кто-то сжимает.       — Прошу, открой глаза. Дазай, ты нужен нам, слышишь? Нужен Агентству, нужен Мафии. Не умирай, слышишь? Как мы без тебя. Хороший наш, проснись. Прошу, Дазай. Ты нужен нам, нужен мне, Дазай. Осаму…       Знакомый и в то же время такой чужой голос звал его, просил. Поначалу было не слышно, что он говорит, только под конец Дазай смог разобрать и понять суть.       С трудом открыв глаза, парень увидел белый потолок. Повернув голову туда, где был голос — увидел Чую.       Он сидел, опустив голову и сжимая перебинтованную кисть. Сжимал, говорил, и, кажется, пока не заметил, что Осаму очнулся.       — Осаму, придурок ты долбанный. Я ведь люблю тебя, идиот. Очнись, прошу.       Едкая усмешка неверия появилась на лице парня. Его любят, что за чепуха. Его должны ненавидеть.       — Вчера приходил Куникида, долго ругался, а потом пытался сдержать слезы. Я это видел, видел, как Ёсано сжимала кулаки, как Рампо ваш стоял с пустым взглядом. Ацуши плакал как маленький ребенок, Акутагава едва сдерживал слезы, успокаивая тигра. Они все по тебе скучают, все ждут тебя.       — Ложь, им наплевать, наплевать.       Осаму хотел это сказать жестко, так, чтобы прервать этот поток лжи, но голос почему-то дрожал. На глазах снова выступали слезы, и он отвернулся в другую сторону.       Чуя, услышав голос неудавшегося самоубийцы, перестал так сильно сжимать его руку. Он прикоснулся к щеке и заставил повернуть лицо к себе.       Усталый его вид поразил Дазая. Синяки под глазами, усталые синие глаза, грустно и одновременно счастливая улыбка.       — Ты был в коме год. Каждый день к тебе приходил кто-нибудь. Из Агентства, из мафии. Каждый день я сидел рядом с тобой, переживая за тебя каждую секунду. Признаюсь, меня хотели выгнать из палаты раз эдак десять, но Мори смог договориться. Каждый приходил, разговаривал сам с собой, просто молчал, когда стоял рядом.       Пальцы в перчатке оглаживали лицо, поправляли волосы. В словах не было и капли лжи.       — Когда ты не пришел на встречу, я разозлился, знаешь? Я пошел в Агентство, чтобы забрать тебя, но мне сказали про твое странное поведение. Я видел твои срывы не раз, я понял, что к чему, поэтому решил пойти сразу к тебе. Входная дверь оказалась открыта, а дверь в ванну мне пришлось выбить. Я никогда не чувствовал такого же отчаяния, как когда увидел те ужасные порезы и почти алую воду.       Осаму закрыл глаза, он не хотел слышать, слушать то, что ему говорит Чуя.       — Нет, не так. Все было не так.       — Все было именно так, знаешь? Когда твои коллеги узнали, что ты на грани смерти в больнице, они были в шоке. Как только тебя разрешили навещать, они сразу же стали по очереди дежурить. Они переживали, Куникида стоял долго возле тебя и просто молчал, смотря в простыни. Ацуши хоть и плакал, но нужно признать, не так часто, как мог бы.       Он сдерживал слезы, когда сидел возле тебя и рассказывал то про прекрасный день, то про очередную миссию. Они все, скучали, все переживали. Это не ложь, пойми.       Слушая это, Дазай задыхался. Он не верил, но до ужаса хотел верить в эти слова.       — А ты? — тихо спросил Осаму.       — Я? Я как уже и говорил, пробыл в этой палате год вместе с тобой. Год сидел над тобой, умоляя проснуться. Год смеялся и — представляешь? — плакал. Я молился, хотя казалось, давно забыл любую молитву. Я засыпал в этом кресле, стоял здесь, когда приходил кто-то другой. Ругался с медперсоналом, злился на всех и вся. Я был в отчаянии. Планировал, что выскажу тебе все, когда ты очнешься, всю свою ненависть, а теперь не могу и заикнуться об этом. Я люблю тебя, Осаму. Люблю и всегда любил, идиот       Дазай не знал что сказать. Ему больно. Больно от того, что он опять причинил людям боль, больно, что его любят несмотря ни на что.       Парень и не подозревал, что плачет. Только когда пальцы в перчатках стали аккуратно вытирать влажные полоски, Осаму понял это. Его задели за живое, дали толчок к жизни лишь одним словом от того, от кого давно уже хотелось это услышать.       И не нужно больше ничего, и не существует больше ничего, только они. И мира нет, все сузилось до размера одной больничной платы. А сотворило это лишь одно слово:       — Люблю.