Одна ночь любви

POV Валиде Кёсем Султан Валиде Султан, титул который желает получить каждая мать Шехзаде также сильно, как увидеть своего сына на османском троне, ибо подняться на престол, означает выжить и продолжить род великой династии Османов, а проигрыш в этой войне в конечном итоге неминуемо приведет к смерти. Я отменила древний закон о братоубийстве, дабы спасти своих сыновей от безжалостных палачей с закрытыми лицами с шелковыми шнурками в руках, ибо священную кровь представителей династии проливать нельзя, но остановить братоубийство не смогла. Осман, старший сын моего Ахмеда, какого я вырастила как своего собственного ребенка после гибели Махфирузе в ходе бунта Сафие Султан, мечтающей вернуть власть, посадив на трон несовершеннолетнего Мустафу, сына Халиме, стать регентом государства при малолетнем падишахе и по факту самой править Османской Империей, чего к счастью не случилось, вскормила своим молоком, отдала свою заботу и нежность, полюбила как родного, увы, прислушался к злым языкам, чьей единственной целью было поссорить нас, чтобы в итоге свергнуть самого Османа с трона, как и вышло впоследствии, велел казнить своего единокровного брата Мехмеда, моего первенца. Мурад, мой второй сын, казнил Баязида, сына Гюльбахар, чья жажда власти и привела ее Шехзаде к гибели, его задушили на моих глазах при Касыме и Ибрагиме, Баязид мужественно принял свою смерть, не просил милости и снисхождения, а вот у Ибрагима, обладающего хрупкой психикой, случилась истерика, я никогда не разделяла Баязида со своими родными детьми, и его кончина стала для меня еще одним ударом. Мурад же убил и своего младшего брата Касыма, из страха лишиться трона, потерять власть, мой сынок, на которого я возлагала такие большие надежды, превратился в жестокого тирана, кровавого деспота, не знающего иного наказания кроме смерти, причинил мне неимоверную боль, убил еще одну частичку моей души. Валиде Султан, самая высокая ступенька, на какую может подняться женщина в гареме и вообще в Османской Империи, получить огромную власть, ограниченную лишь волей падишаха, но и плата за обретенное могущество безмерно высока, это смерть ныне правящего султана. Я – Валиде Кёсем Султан, и я заплатила эту высокую цену, я похоронила моего Ахмеда, повелителя моего сердца, и половина моей собственной души легла в ту же могилу, я похоронила свою молодость, свою радость, свое счастье, свою женственность, стала старухой в неполные тридцать лет, осталась лишь красота внешняя, внутри же все поблекло, умерло и увяло, как увял и наш тайный сад, благоухающий жасминами, кои я более не садила. Ахмед, мой сладкоречивый повелитель, султан моей души, уходя, ты оставил мне государство и своих детей, чтобы я сохранила то, что было дорого и важно для тебя, я старалась изо всех сил, честное слово, делала все, что было в моей власти, но не справилась, не сохранила, не уберегла, ничто не убавит моей вины пред тобой, любимый, ничто. Османа свергли с трона и убили в тюрьме, задушили шелковой веревкой, я не смогла спасти его, не успела, Мехмеда казнил сам Осман, и я также не смогла уберечь от гибели моего сыночка, Баязида и Касыма велел умертвить Мурад, я еле спасла в ту страшную зимнюю ночь Ибрагима, вмешался сам Всевышний, покрытая снегом земля содрогнулась под ногами, протестуя жестокому решению Мурада, и он ушел, развернулся и ушел, хвала небесам. Зима, я не люблю зимы с их холодами, снегами и метелями, я боюсь зим, зимой я потеряла моего Ахмеда, моего любимого мужчину, и Касыма, нашего сына, цветом волос, чертами лицами, глазами, тембром голоса, да и характером похожего на своего отца, милостивого, справедливого и мудрого правителя, глядя на своего сына, я неизменно вспоминала мужа, и в сердце едва уловимой музыкой звучала печальная нежность. Зима забрала у меня дорогих сердцу людей, и я возненавидела белоснежные зимы, зимними месяцами, тянущимися так бесконечно долго, замерзает не только мое тело, застывает душа, чтобы вновь оттаять весной с первыми теплыми солнечными лучиками, пробивающимися сквозь толщу туч, приносящими радость всем живым существам на земле, дающим мне вздохнуть полной грудью, отмахнуться от своих печалей, навеянных зимой. Нет на этом свете уже и моей красивой нежной доченьки Гевхерхан, луноликой султанши, любящей глупца Силахтара, не достойного и капли этой любви, убившей себя в день несостоявшейся свадьбы с Кеманкешем, еще одно недальновидное решение Мурада, повлекшее смерть его сестры, не желающей становиться женой нелюбимого. А вот с Атике, моей младшей дочерью, мы так и не смогли найти общего языка, оказались по разным сторонам жизни, она не смогла простить мне гибель Силахтара, своего мужа, которую он абсолютно и полностью заслужил, настраивая моего сына-повелителя против меня, разжигая вражду между нами, не принесшую никакой пользы, лишь очередные смерти и слезы, не смогла понять и не сможет, это не я пожелала остаться одна, это жизнь забрала почти всех, кого я любила, кто был дорог моему сердцу. Когда-то в молодости пожилая предсказательница предрекла мне следующее: «Ты увидишь смерти всех, кого любишь, и кого еще полюбит твое сердце», так оно и случилось, я потеряла отца, маму, сестру, мужа, детей, друзей, преданного Халиля-пашу и верного Абаза Мехмеда-пашу, близкую подругу Эстер Хатун, с какой мы разделили одну судьбу на двоих, стали вдовами в молодом возрасте, и Дженнет-калфу, мою правую руку в гареме. Из близких людей со мной остались лишь Хаджи-ага и Кеманкеш, Ибрагим, мой единственный сын, оставшийся в живых, отвернулся от меня, отказался, выслал из столицы, из дворца Топ Капы, выгнал из моего собственного дома, где я впервые полюбила, где родила детей, где прожила более тридцати лет. Я молю Всевышнего, чтобы Ибрагим одумался и позвал меня обратно, только я смогу защитить тебя, сынок, не позволю и волоску упасть с твоей головы, подскажу, помогу управлять нашим великим государством, все твое окружение ищет лишь выгоду для себя, желающий обогатиться Джинджи- хаджа, предательница Турхан, которую я вырастила как родную дочь, гонящаяся за властью, и прочие с ними. Самое большое горе для госпожи, как и для любой другой женщины, матери, похоронить своего ребенка, свою плоть и кровь, частичку своей души, эта боль от потери не сравнится ни с одной другой, каждый новый день она выжигает тебя изнутри, мучительно убивает, воспоминания становятся твоими личными палачами, от коих нет спасения, я испытала эту адскую агонию не единожды, я умирала, но выживала, потому что мне было ради кого жить. Самое же большое горе для Валиде Султан пережить своего сына-повелителя, пережить свою эпоху, именно эта беда и произошла с Сафие Султан, пережившей Мехмеда Хана, отца моего Ахмеда. Есть такое хорошее выражение: «Откажись от власти раньше, чем власть откажется от тебя», все это конечно так, вот только испив однажды сладкий опьяняющий шербет власти, ты никогда не откажешься от него добровольно, будешь бороться за власть до последнего, используя всевозможные методы и способы сохранить былое влияние, пойдешь на смерть ради могущества Валиде Султан, умрешь, но не отступишь, не сдашься, не уйдешь на покой, ибо для нас, султанш, покоя не существует. Невинность, первое, что забрала у меня власть, я научилась жертвовать людьми ради блага государства и своей собственной выгоды, бывший Великий Визирь Мурад-паша, оказавшийся непокорным, не пожелавший встать на мою сторону и служить мне, беспринципный Насух-паша, переметнувшийся ко мне после проигрыша Сафие Султан, своей бывшей хозяйки, ради спасения собственной жизни, Фарья и Силахтар, нашептывающие моему сыну-повелителю Мураду свои мерзкие мыслишки, предатель-иезуит Синан-паша, персидская змея Эмиргюне и многие-многие другие. От наивной девочки Анастасии, привезенной в Османскую Империю Насухом-пашой с греческого острова Кефалония по приказу Сафие Султан в подарок молодому повелителю Ахмеду Хану, о чем двое вышеупомянутых наверняка бесчисленное множество раз пожалели после, давным-давно не осталось и следа. Анастасия осталась в сладкой весне с моим дорогим Ахмедом, я – Кёсем Султан, Валиде Кёсем Султан, я прожила затяжные промозглые осени, суровые зимы с обжигающими морозами и завывающими ветрами, я боролась с бурями, и я выстояла, я пережила правления четырех падишахов, моего Ахмеда, Безумного Мустафы, сына Халиме, Османа и Мурада, была регентом государства, моя жизнь не закончится здесь, во дворце Флюрья, я вернусь в столицу, вернусь в Топ Капы, вернусь домой в покои Валиде Султан, мои покои. - Что-нибудь желаете, госпожа? – вырвал меня из потока мыслей, текущих широкой полноводной рекой, в водах которой легко захлебнуться и утонуть, настолько много дум занимали мой разум, а было ли когда-то по-другому, а по-иному и не было никогда с первого дня моей жизни в Османской Империи, Хаджи-ага, стоящий в паре метров от меня и опирающийся на трость правой рукой. - Приготовьте хамам, хочу расслабиться и отдохнуть, - велела я служанке, находящейся за моей спиной, разобравшей мою дневную прическу, расчесавшей длинные темные волосы до поясницы, как ни странно еще не тронутые сединой, и заплетшей их в простую свободную косу из трех прядей, девушка почтительно кивнула, положила расческу на небольшой столик и направилась к выходу из покоев выполнять мой приказ, в чем ей поможет и другая прислуга. - И ты иди отдыхай, Хаджи, - обратилась я уже к евнуху, слегка улыбнувшись уголками губ, Хаджи-ага со мной уже столько лет, служит мне верой и правдой, более верного и преданного человека сложно найти, если, конечно, не считать Кеманкеша, не смотря на все невзгоды в моей судьбе, посланные Всевышним, он послал мне и верных друзей, за каких я благодарна небесам. Один мудрец сказал: «Аллах дает горе столько снега, сколько она способна выдержать, так и человеку Всевышний посылает столько испытаний, сколько ему по силам», видимо, все, что было пережито мной и еще будет прожито, начертано в моей судьбе, и горькой, и радостной, и счастливой, и несчастной одновременно, но определенно особенной, не каждому своему рабу Создатель дает такую великолепную жизнь. - Спокойной ночи, султанша. Если я вам понадоблюсь… - начал говорить Хаджи, но я его перебила, поднимаясь с мягкого пуфика и подходя к прямоугольному зеркалу в полный рост в ажурной золоченой раме, поблескивающей в теплом свете толстых свечей в массивных подсвечниках на полу, в изобилии расставленных в покоях, и обычных тонких в изящных высоких резных подсвечниках, также стоящих на полу просторной комнаты. - Сегодня не понадобишься, что здесь может произойти? – вопрос был чисто риторическим, то есть не требующим ответа, и евнух не собирался его давать, в серых глазах все еще красивой и холеной женщины в отражении зеркальной поверхности, моих глазах, уже тронутых тонкими мимическими морщинками в их уголках, мне уже далеко не двадцать и даже не тридцать, мне за сорок, плескалась печаль, не было радости и в моей душе, да, и откуда ей взяться, ссылка веселью явно не способствует. Вместе с Хаджи-агой мы подошли к двустворчатым дверям, девушки, стоящие по обеим сторонам, их распахнули и уже собрались следовать за мной, но я жестом остановила их, хочу побыть одна, пройтись по коридорам дворца, своего временного дома, и подумать, как быть дальше. - Куда вы направляетесь, госпожа? – безо всякой подоплеки с искренним интересом в голосе спросил Хаджи, прежде чем повернуть в сторону выделенных ему покоев, когда широкие двустворчатые двери моих покоев, самых больших и роскошных во дворце Флюрья, закрылись за нами. - Пройдусь, осмотрю свои новые владения, нужно же обживаться здесь, - ответила я, глядя на танцующее в потоках воздуха пламя металлических факелов на стенах с обеих сторон широкого длинного коридора, ведущего в обе стороны, от евнуха не укрылись ироничные нотки в моем тоне, уж слишком хорошо он меня знал, потому прежде чем Хаджи-ага поклонился и ушел, его тонкие губы растянулись в улыбке, говорящей только одно, «Не верю». Я и сама себе не верила, обжиться здесь я, конечно, могу, но вот прижиться никогда, этот дворец никогда не станет мне домом, мой дом – Топ Капы, мой город – Стамбул, столица Османской Империи, там мое место, там моя жизнь, не здесь, я – Валиде Кёсем Султан, только смерть сможет заставить меня расстаться с властью, более никто и ничто. Встречающиеся на моем пути калфы и аги склоняли головы предо мной в знак почтения, ночь раскинулась за пределами дворца Флюрья, поглощая своей тьмой всех живых существ на земле, и как темны стали улицы уснувшего города, ровно настолько темны были и мои мысли, предчувствие чего-то нехорошего, ожидающего в будущем, упорно не желало покидать мое естество, Ибрагим, сыночек мой, если ты не позовешь меня обратно, случится беда, сердцем чувствую. - Паша в своих покоях? – спросила я у служанки, выходящей из комнаты, отведенной Кеманкешу на эту ночь, проходя мимо широких двустворчатых дверей, естественно, Мустафа не останется жить во дворце, это невозможно по определению, мужчина подыщет себе временное жилье в городе. - Паша не так давно покинул покои, Валиде Султан, - вежливо и почтительно откликнулась девушка, на что я не смогла ни улыбнуться внутри, сохраняя на лице спокойное прохладное выражение госпожи, Кеманкеш не пожелал воспользоваться моим гостеприимством и провести ночь во дворце, и в этом был весь Мустафа, ни минуты отдыха, всегда в движении, неизменно действующий на благо мне. - Паша отправился в хамам, султанша, - поспешно добавила хатун, поежившись под моим тяжелым взглядом, и я ее отпустила, жестом руки велев идти по своим делам, верно говорят: «В каждом правиле есть свои исключения», и Кеманкеш устал, мужчина столько раз был на волосок от смерти, идя по моему пути, ибо путь этот тернист и опасен, он не усыпан лепестками роз, зато изобилует острыми шипами, ранящими до крови, Мустафа просто-напросто устал, как любой другой человек. Сама не знаю зачем, я повернула в сторону хамама, где сейчас, по словам служанки, и находился Кеманкеш, во дворце несколько хамамов, для меня девушки приготовят самый большой в непосредственной близости от моих покоев, а этот был поменьше и поскромнее, и располагался на первом этаже, где я в данный момент прогуливалась, не ощущая ни малейшей сонливости, сон этой ночью не спешил ко мне. Замерев около входа в хамам, я еще раз задала вопрос самой себе, а стоит ли мне входить внутрь, со стороны Валиде Султан сие действие явно попадало в разряд весьма спорных и неодобряемых этой частью моей личности, но я ведь не только Валиде Султан, госпожа османов, я еще и женщина, обычная женщина, которой тоже может быть грустно и одиноко, пусто на душе, а Мустафа был моим душевным другом, близким человеком, какого мне хотелось видеть в эту минуту, да, и не думаю, что мужчина будет против моего присутствия. - Я ведь велел тебе уйти и не беспокоить, - раздался несколько раздраженный низкий голос Кеманкеша, как только я отворила скрипнувшие двустворчатые двери и вошла в хамам, тут же оказываясь в плену теплого ароматного влажного воздуха, окутывающего своей мягкостью, так и приглашающего присесть на каменную лавку и прикрыть глаза, принимая расслабление, желаемое телом, да, и душой в не меньшей степени. Мужчина в полотенце, обмотанном вокруг бедер, как раз сидел на одной из каменных лавок, облокотившись спиной на стену и прикрыв глаза, выражение его лица выдавало колоссальную усталость, я не ошиблась в своем предположении, у стен были расставлены толстые свечи в массивных подсвечниках, на одной из полок на противоположной стене расположилась бахурница с благовониями, и дающая теплому воздуху столь приятный ненавязчивый аромат, на низком столике стоял серебряный кувшин с водой и блюдо с разнообразными фруктами, к которому Мустафа похоже не притрагивался. - Ты меня прогоняешь, Кеманкеш? – с улыбкой произнесла я, делая шаг вперед, прекрасно понимая, что слова мужчины адресовались служанке, и подготовившей хамам, на что Мустафа, разумеется, не ожидавший меня здесь увидеть, что сказать, я и сама не могла ожидать от себя подобного, немедленно открыл глаза, поднялся на ноги и опустил голову в поклоне. - Султанша, прошу простить меня, я не видел, что это вы. Почему вы здесь, что-то случилось? – обеспокоенно заговорил Мустафа, поднимая на меня взор своих глубоких темно-карих глаз, кофейные очи мужчины, также тронутые сеточкой тонких мимических морщинок в их уголках, светились непониманием, озадаченностью и неприкрытым волнением за меня, конечно, не каждый день к нему в хамам заявляется Валиде Султан, его госпожа. - Все в порядке, Кеманкеш, вот прогуливаюсь по дворцу, осматриваю свои новые владения, решила и к тебе заглянуть. Я рада, что ты воспользовался моим предложением и остался на ночь здесь. Хорошо, что ты сейчас здесь, рядом со мной, - горькая ирония просочилась сквозь спокойную вежливость фраз и не осталась незамеченной мужчиной, присев на каменную лавку, рукой я указала воину на место рядом со мной, и Мустафа, спустя несколько мгновений, опустился на ровную поверхность, правда, в полутора метрах от меня, на максимальном расстоянии. - Не расстраивайтесь, госпожа, повелитель поймет, что совершил ошибку, выслав вас, и вскоре вернет вас обратно. Повелитель не сможет обойтись без вашего богатого опыта и бесценных советов. Чтобы грамотно управлять великой Османской Империей, повелителю необходимы вы, его Валиде, - Кеманкеш пытался меня успокоить, я и сама себя успокаивала этими же самыми словами, вот только в глубине души не верила в их истинность. Мое материнское сердце глаголило иное, душа плакала кровавыми слезами и шептала, что я навсегда потеряла своего сына, мой ребенок отвернулся от меня, отказался, прогнал, вычеркнул из своей жизни, не понимаю, почему все произошло именно так, все мои деяния были направлены лишь на благо моих детей, все, что я сделала, я сделала ради их счастливого будущего, но, увы, счастливым оно не стало. - А если мой сын не поймет, не позовет меня обратно, что тогда? Своим советником Ибрагим сделал этого жадного проходимца Джинджи-хаджу, горел бы он в аду. Мой сын считает свою Валиде помехой ему, - моя внутренняя боль выплеснулась во внешний мир, и по щекам покатились соленые слезы, оставляя после себя мокрые дорожки на коже. Единственным человеком во всем мире, рядом с которым я могла быть по-хорошему слабой, не властной госпожой Кёсем Султан, а обычной женщиной, любящей и любимой, нежной и ласковой, был мой Ахмед, султан моей души, повелитель моего сердца, подаривший мне четырнадцать лет рая, а вторым таким человеком стал Кеманкеш Мустафа, мой душевный друг, мой самый близкий человек. - Не плачьте, султанша, не надо, мне невыносимо видеть, как из ваших очей цвета грозовых туч, собравшихся над Стамбулом, катятся слезы. Вы обязательно вернетесь в свой дворец, - Мустафа, высокий и привлекательный мужчина, поднялся с каменной лавки и подошел ко мне, присаживаясь на корточки около меня и беря мои миниатюрные ухоженные кисти с тяжелым крупным перстнем с зеленым-презеленым изумрудом каплевидной формы в обрамлении прозрачных бриллиантов чистейшей воды на безымянном пальце правой руки, символом власти Валиде Султан, в свои большие горячие ладони. Этот роскошный перстень когда-то принадлежал Хюррем Султан, подаренный своей любимой женщине Сулейманом Ханом, сделанный руками самого падишаха, искусного ювелира, потом кольцо перешло к следующей Валиде, уроженки Венеции Нурбану Султан, Хасеки Селима Хана, а после ее смерти перстенек оказался на руке еще одной венецианки, бабушки моего Ахмеда, Сафие Султан, уже много лет этот перстень принадлежит мне, Валиде Кёсем Султан, и расстанусь я с ним и с властью только в одном случае, в случае смерти. Когда-то Сафие Султан, по приказу коей меня и привез насильно с греческого острова Кефалония Насух-паша, назвала меня Махпейкер, что означает «луноликая», за мою красоту, но это имя не прижилось, я – Кёсем, что значит «самая любимая», я была самой любимой женщиной моего Ахмеда, его светом, его солнцем, его благоухающим садом, его миром, его всем, а для меня Ахмед Хан, мой повелитель, мой господин, мой рай, стал сладкой весной, цветущим летом, мою же осень скрасил Кеманкеш, вновь открыл для меня врата в райские кущи, заставил заледеневшее от потерь сердце оттаять. От горячих рук Мустафы, мягко сжимающих мои тонкие пальцы, исходил приятный жар, а по коже проскальзывали легкие электрические импульсы, не менее приятные, этот совершенно невинный тактильный контакт приносил мне крайне приятные ощущения, со дня смерти моего дорогого Ахмеда ни один мужчина и моей руки не касался, это было просто немыслимо и невозможно, но в эту ночь я не видела в происходящем ничего зазорного. - Эти тучи собрались в моей душе, Кеманкеш, и прольются они моими слезами. Этот красивый дворец для меня могила, мой сын меня заживо похоронил здесь. Каждый новый день вдали от столицы, вдали от своего дома, вдали от власти я буду лишь умирать. Я не смирюсь с этим положением, Кеманкеш, не смирюсь. Я найду выход и обязательно вернусь в Стамбул, вернусь к себе домой, - вытянув кисти из ласкового плена больших горячих ладоней воина, я смахнула с глаз непрошеные слезы и вновь положила свои руки, кажущиеся такими маленькими по сравнению с руками мужчины, покоящимися на моих коленях поверх шелковой темно-синей ткани халата до пола, поверх его. - Простите меня за мои слова, госпожа, но я все же скажу. Ваш сын, Султан Ибрагим, как правитель государства слаб. Отказавшись от вашей помощи и поддержки и окружая себя такими как Джинджи-хаджа, ищущими лишь своей собственной выгоды и возможности обогатиться, повелитель сам приближает конец своего правления. Отсутствие порядка в государстве, творящаяся несправедливость и поборы по отношению к простым людям, все это приведет к гневу народу и следующим за ним восстанием. Этой ситуацией непременно воспользуется Турхан Султан, она сделает все, чтобы в результате бунта повелителя убили, дабы посадить на трон своего сына Мехмеда, стать Валиде Султан и регентом государства при малолетнем падишахе. Только вы, султанша, сможете помешать ей и спасти жизнь повелителю. Темные пронзительные глаза Мустафы светились неподдельной абсолютной любовью ко мне, граничащей с поклонением, его готовностью идти по моему пути до самого конца, даже если в конце этой дороги поджидает смерть, а горячие руки воина вновь бережно сжали мои холеные пальцы в знак поддержки, этим жестом мужчина словно безмолвно говорил, что он со мной, что он пойдет за мной до конца, не откажется и не предаст, отдаст свою жизнь ради воплощения моих планов. - Я хорошо знаю все слабости моего сына-повелителя, Кеманкеш, и согласна с каждым твоим словом. Я молю Всевышнего, чтобы Ибрагим одумался как можно скорее и позвал меня обратно в столицу, только я смогу его защитить. Но если этого не произойдет, ты прав, недовольство народа и янычар будет расти, и через несколько лет вспыхнет большое восстание, погасить которое можно будет, лишь возведя на трон моего внука Мехмеда. Конечно, Турхан сделает все от нее зависящее, чтобы моего сына убили, но я этого не допущу, и волосок не упадет с головы Ибрагима, не позволю. И регентства Турхан не увидит, мы вмешаемся Кеманкеш, и регентом государства при моем внуке Мехмеде стану я. Замолчав на краткий миг, я глубоко вдохнула теплый влажный ароматный воздух хамама и медленно выдохнула, отчетливо ощущая неприятную давящую тяжесть в груди, ибо следующие мои слова даже в виде мыслей приносили нестерпимую боль беззаветно любящему и бесконечно прощающему материнскому сердцу. - Вот только это означает, что моего сына придется запереть в кафесе, а Ибрагим не сможет этого выдержать, у него хрупкая психика, мой сынок просто сломается, каждый день в одиночестве станет для него страшной пыткой. От одной только этой мысли у меня болит сердце, а душа плачет кровавыми слезами. Я хочу верить, что Всевышний услышит мои молитвы, Ибрагим одумается и позовет меня обратно в Стамбул, и ничего из вышесказанного не случится. Вновь вытянув кисти рук из горячих пальцев Мустафы, я дотянулась до высокого серебряного кувшина с водой, стоящего на низком каменном столике рядом с нетронутым блюдом с фруктами, и налила неполный стакан воды, следом поднося его к губам, делая несколько глотков освежающей влаги и возвращая обратно на свое законное место. - Дай, Аллах, госпожа, чтобы все так и было, и повелитель в скором времени позвал вас обратно, - мужчина замолк на пару долгих мгновений, как будто задумался о чем-то, а в следующий миг аккуратно взял мои руки в свои большие горячие ладони и поднес их к своему лицу, теплыми губами нежно и невесомо прикасаясь к тыльной стороне моих кистей и костяшкам пальцев, эти действия воина были мне крайне приятны, и потому я не отдергивала рук, наслаждаясь моментом. - Даже в хамаме мы говорим о государственных делах, Кеманкеш, - расслабленно улыбнувшись, промолвила я в пространство помещения, наполненного теплым влажным воздухом, аромат благовоний и слегка колышущиеся множественные огоньки свечей успокаивающе действовали на мою нервную систему, и даже на душе стало чуточку легче, хотя второму вероятнее всего способствовало присутствие Мустафы, сила и поддержка, исходящие от мужчины. В паре метров от нас расположилась большая круглая каменная ванна, наполненная теплой водой с белоснежной пышной пеной, плавающей на поверхности, ванну ввела в турецкий хамам Нурбану Султан, венецианка по происхождению, и это нововведение Хасеки Селима Хана с легкостью прижилось и было с радостью принято османскими госпожами, лично я очень даже любила полежать в согревающей приятно пахнущей водичке, расслабиться морально и физически, прикрыть глаза и отдаться пограничному состоянию полу бодрствования – полудремы. А еще мы любили принимать совместные ванны с моим дорогим Ахмедом, поваляться и понежиться в ласкающей кожу теплой воде до близости или после нее, как же давно это было, как же давно, увы, мое тело успело забыть прикосновения и поцелуи отца моих детей, слишком много лет прошло с нашего последнего хальвета, слишком много, помнило лишь ласки собственных пальцев, скользящих по грудям, животу и промежности, проникающих во влажное лоно. - На посту Великого Визиря Османской Империи государственные дела занимали мои мысли и днем и ночью. Я думал о делах государства не только в хамаме, мне по ночам снились заседания Совета во дворце и те вопросы, какие мы с Пашами обсуждали днем, - отвлек меня от вновь навалившихся невеселых дум низкий бархатный голос Кеманкеша, я моргнула и сосредоточилась на лице мужчины, взирающего на меня с такой непоколебимой любовью в задумчивых темно-карих глазах, мои руки лежали в руках воина, и в эти минуты мы были близки как никогда ранее. - А еще мне часто снитесь вы, султанша. Если бы я умел писать стихи, все они были бы о вас, каждая строчка, каждое слово. Свет в моих окнах горит для вас одной, вдруг вы решите прийти ко мне в гости. Я бы замолил все ваши грехи, если бы мог, лишь бы вы никогда не печалились, лишь бы улыбка не покидала вашего солнечного лица, госпожа. Я благодарен Всевышнему за те сны, в которых вы навещаете меня. По вам единой льет слезы моя душа, в моей жизни нет места обещаниям, надеждам, ожиданиям, но все же в моей душе вас всегда ждет пустующий стул. Мустафа говорил, а я слушала, и в моей душе расцветало что-то прекрасное и давно забытое, как много лет назад распускались цветы в садах моего сердца, пели птицы и благоухали розы своим тонким деликатным ароматом, окутывающим словно прозрачная вуаль невесты. Женщина за свою жизнь проживает множество состояний, сначала она – ребенок, беззаботная маленькая девочка, потом нежная юная девушка, подобная распускающемуся бутону розы, чистая невеста, далее жена, любимая и желанная женщина, роза в своем цвету, солнце в зените, если будет на то воля Всевышнего, она становится матерью и может прижать к груди своих детей, вдохнуть их чудесный запах, познать высшее счастье и высшую благость от Аллаха. Я прожила все эти лучшие состояния, познала и другие, худшие, стала вдовой, хоронила своих детей, и каждый раз умирала очередная частичка моей души, пока не остались лишь холод и пустота в сердце, однако в эти секунды ледяные глыбы таяли, льдинки превращались в прозрачную воду, слезинками вытекающую из моих глаз. - Вы – мое вдохновение, моя повелительница снов, пусть хитросплетения судьбы и не дают мне всегда быть рядом с вами, пусть, меня волнует лишь ваше счастье, более ничто. В каждом своем сне я ищу вас, султанша, но злая метель заметает следы, и порой я не могу отыскать к вам дорогу. В моем сердце остались только вы, приходите почаще во снах ко мне в гости. Вы – моя любовь, мой указатель, мой единственный верный путь, с которого ничто не заставит меня свернуть, моя боль и моя радость, все вы – госпожа, вы одна. Кеманкеш развернул мои кисти ладонями к себе и прижался губами к коже в долгом нежном поцелуе, по-хорошему мне бы нужно было встать и уйти, то, что происходило, явно выходило за рамки допустимого, но мне не хотелось никуда уходить, я желала остаться, остаться рядом с мужчиной, который стал дорог моему сердцу, стал душевным другом, самым близким человеком. - Я уже говорил однажды, но позволю себе повториться. Мое счастье в этом мире – это вы, султанша. Ваше существование. Отпустив мои руки, Мустафа подушечками пальцев мягко стер слезы с моего лица, чем вызвал мою искреннюю улыбку, каждая женщина, независимо госпожа она или нет, хочет чувствовать себя любимой и желанной, нужной и необходимой мужчине, и я чувствовала это сейчас, как никогда остро, и все же решилась воплотить в жизнь одно желание, ведь другой такой возможности мне может и не представиться, Кеманкеш более не проведет во дворце Флюрья ни одной ночи. - Примем ванну вместе? Теплая вода и мои руки прогонят твою усталость, а твои руки мою, - с легкой улыбкой произнесла я, поднимаясь на ноги и неспешно развязывая пояс шелкового халата до пола с расширяющимися книзу рукавами, закрывающими запястья, из темно-синей ткани, Мустафа тут же поднялся следом и теперь потрясенно взирал на меня с высоты своего немалого роста, неверие плескалось в темных очах мужчины, он даже пару раз моргнул, словно пытаясь отогнать внезапное наваждение, тебе это не показалось и не послышалось, Кеманкеш, твои глаза и уши тебе не лгут, все взаправду, все это происходит здесь и сейчас. - Если это сон, то я не хочу просыпаться, госпожа… - тихий голос воина звучал как-то отстраненно и непривычно, а его кофейные очи сосредоточились на моем лице, разглядывая каждую мельчайшую черточку, будто бы пытаясь запомнить на долгие годы. - Это не сон, Кеманкеш, не сон, я здесь, рядом с тобой, - делая шаг вперед и подходя вплотную к мужчине, я положила руки на его накаченную грудь с множеством белесых шрамов разной давности от ранений, полученных в многочисленных сражениях, на коже, через ладони слыша сильные равномерные удары сердца Мустафы, сердца, бьющегося ради меня одной. - Султанша… - горячий шепот воина опалил мое лицо, а он сам словно отмер и осторожно опустил свои тяжелые руки мне на талию, притягивая меня ближе, вдыхая аромат моих волос, губами прижимаясь к моему лбу, мои же руки легли на обнаженную спину мужчины, я ощущала под пальцами жесткие мышцы и тихо таяла в его бережных объятиях. Отстранившись, спустя несколько долгих мгновений, я скинула с плеч шелковый халат, давая ему стечь вниз по рукам и остаться лежать на светлом каменном полу хамама бесформенной лужицей возле моих ног, оставаясь лишь в длинной ночной рубашке из нежнейшего атласа на тонких бретелях в тон халату, подчеркивающей мою женственную фигуру, полную грудь, тонкую талию и широкие округлые бедра. Как женщина, я все еще очень даже хороша, вот только оценивать некому, за долгие годы одиночества, к несчастью, я привыкла засыпать одна в холодной постели, проводить ночи одна, идти по этой жизни одна, не я выбрала одиночество, одиночество выбрало меня, это моя плата за обретенную власть, силу и могущество Валиде Султан. Подцепив пальцами тонкие бретельки сорочки, я с мягкой игривой улыбкой неторопливо спустила их с плеч, параллельно наблюдая за реакцией Мустафы, гладкий атлас заскользил вниз по грудям, животу, бедрам и ногам, присоединяясь к халату и оставляя меня совершенно обнаженной под вспыхнувшим взором мужчины, и мне была безумно приятна эта реакция воина на мое тело. После семи беременностей, не смотря на все усилия дворцовых лекарей и применение приготовленных ими кремов из самых лучших и дорогих ингредиентов, на моем плоском животе все равно остались растяжки, не могли ни остаться, выносить и родить восьмерых детей, двое из которых двойняшки, это вам произвести на свет не одного ребенка, но меня они нисколько не беспокоили, я чувствовала себя красивой и сексуальной женщиной, такой я всегда была в глазах моего Ахмеда, и вот теперь соблазнительной и желанной для Кеманкеша. Переступив лежащие на полу халат и ночную рубашку, я скинула с ног мягкие кожаные тапочки и, слегка покачивая бедрами, почему-то в эти минуты мне захотелось побыть такой игривой и ласковой кошкой, преодолела расстояние в пару метров до большой круглой каменной ванны, наполненной теплой водой с ароматной белоснежной пеной, плавающей на ее поверхности, и шагнула в воду, тут же обдавшую мои ноги до колен приятным теплом, повернулась и руками молча поманила Мустафу к себе. Поколебавшись пару секунд, и видимо все еще не веря до конца в реальность происходящего, Кеманкеш снял с бедер белое полотенце до колен и предстал передо мной полностью голым, теперь я могла видеть его большой ровный красивый член с просвечивающими синеватыми венками, открытой нежно-розовой головкой, все мужчины-мусульмане обрезанные, и аккуратными яичками, и мне нравилось это зрелище. Передо мной стоял сильный привлекательный мужчина, нет, я не собиралась заниматься с Мустафой сексом, это лишнее, но ведь для того, чтобы доставить мужчине удовольствие, половой акт совсем не обязательное условие, не так ли, умелые и ласковые женские руки могут подарить партнеру неземное наслаждение и мощную разрядку, когда-то я владела этим умением в совершенстве, думаю, со временем приобретенный навык никуда не делся. До этого момента обнаженным я видела лишь одного единственного мужчину, моего дорогого Ахмеда, и вот сейчас Кеманкеша, нет, я ни в коем случае не собиралась сравнивать отца моих детей и Мустафу, они абсолютно разные, а общее у них лишь одно, абсолютная безусловная любовь ко мне, обожание, граничащее с поклонением, не каждой женщине довелось испытать подобное, когда твой любимый человек видит в тебе неземную богиню, когда твое тело его главная святыня, когда ты – его бесценное сокровище, душа его души. Мне довелось познать это благословенное состояние дважды, в чем-то я все-таки счастливая раба Всевышнего, Кеманкеш шагнул ко мне в ванну, и мы вместе опустились в сильно теплую воду, воин сел на дно купели, согнув ноги в коленях и немного разведя их в стороны, положив голову на край большой круглой ванны, а я заняла свободное пространство, усаживаясь между его ногами и кладя голову на грудь мужчины, предварительно собрав свою длинную косу в низкий пучок и закрепив его шелковой лентой, до этого не дававшей косе рассыпаться, дабы не намочить волосы. Мустафа соединил свои руки на моем животе, переплетая пальцы и заключая меня в круг, будто я – центр его мира, хотя так оно и было, по сути, мужчина жил для меня одной и ради меня готов был умереть, пожертвовать своей жизнью в любой момент, и этой ночью мне хотелось отблагодарить Кеманкеша за все то добро, что он сделал для меня, а как может женщина отблагодарить любящего ее мужчину, только своей лаской, подаренным удовольствием, доставленной сексуальной радостью. - Не могу отделаться от ощущения, что это всего лишь сон, госпожа, моя сладкая иллюзия, - оставляя на моей коже, от шеи до плеча, дорожку нежных влажных поцелуев с прикосновением гладкого языка, положительно встреченных моим телом, негромко проговорил воин, разрушив тишину, длящуюся около получаса, все эти минуты я дремала с закрытыми глазами в бережных объятьях мужчины в теплой воде купели и отдыхала душой и телом. - Значит, это наш общий сон, Кеманкеш, наша сладкая иллюзия на двоих, не имеющая ничего общего с реальной жизнью, - откликнулась я, открывая глаза, слегка приподнимаясь с широкой груди воина и поворачивая голову, встречаясь взглядом с любящим взором темно-карих очей мужчины, так оно и есть, все происходящее сейчас – не более чем сон в летнюю ночь, сон, который мы оба будем помнить после пробуждения. Нехотя высвободившись из объятий воина, я поднялась на ноги и протянула руки мужчине, тем самым предлагая сделать тоже самое, что он и сделал, мягко сжав своими пальцами мои миниатюрные ухоженные кисти и теперь возвышаясь надо мной, полежали в теплой ванне, отдохнули, подремали, пришло время мне дарить тебе наслаждение, Кеманкеш Мустафа, люблю вымыть моего любимого человека мочалкой с ароматным мылом, а после скользить масляными руками по его члену, слушая довольные тяжелые стоны моего партнера. Освободив кисти из ласкового плена больших горячих ладоней Мустафы, я взяла мягкую мочалку из натуральных волокон, лежащую на широком краю круглой ванны, налила на нее ароматного жидкого мыла из небольшой овальной чаши, стоящей рядом, вновь подошла вплотную к мужчине, только на этот раз со спины, и положила свои руки, с мочалкой в правой, ему на плечи, неторопливыми круговыми движениями намыливая смуглую кожу воина, ласково скользя по ней пальцами и постепенно спускаясь ниже по рукам и спине к пояснице. Кеманкеш, стоял не шевелясь, наслаждаясь моими прикосновениями, ровное спокойное дыхание мужчины разносилось по хамаму, а я тем временем спустилась до его ягодиц, медленно намылила их и, присев на корточки для удобства, заскользила вниз по ногам, следом вновь встала в полный рост и обошла воина, теперь оказываясь перед ним, но Мустафа меня не видел, его кофейные глаза были закрыты, а на лице отражалось полнейшее расслабление, отдыхай, любимый, отдыхай, я тебе помогу в этом. Переместившись на грудь воина, я неспешно кружила по ней руками, дотрагиваясь до темных сосков и спускаясь к животу, чувствуя под пальцами твердые кубики пресса, опять присев на корточки, я приступила к намыливанию ног мужчины уже с передней стороны, намеренно пропуская его большой красивый член с открытой головкой в спокойном, не эрегированном состоянии, оставим интимные ласки на последок, а сейчас я тебя тщательно вымою, Кеманкеш. Сам Мустафа никак не пытался меня торопить и подгонять, чего я просто-напросто не выносила, воин безмерно искренне уважал меня, его госпожу, не только как Валиде Султан, мать повелителя, но и как женщину, любимую женщину, что я ценила в Кеманкеше не меньше его безграничной преданности мне, когда тело мужчины стало абсолютно чистым, а мыльную пену с его кожи я смыла из большой серебряной чаши, набирая чистую теплую воду из-под крана, находящегося в прямой досягаемости при пребывании в ванне, я вновь намылила кисти и взяла в руки большой член воина, мягко сжимая его пальцами правой руки и скользя ими вверх-вниз, от основания пениса до открытой нежно-розовой головки, а левой осторожно массируя яички. И стоило мне только коснуться мужского достоинства Кеманкеша, самого чувствительного места в теле любого мужчины, не страдающего импотенцией, как он тут же приподнял веки и посмотрел на меня горячим взором темных глаз, улыбнувшись такой реакции воина, рукой я указала ему на широкий бортик ванной, так нам обоим будет намного удобнее, Мустафа опустился на край купели, спиной опираясь на стену, а я устроилась в самой ванне, усевшись в воде по-турецки между широко разведенными ногами мужчины. Смыв мыло с паховой области воина, я переплела пальцы рук, предварительно окунув их в чашу с ароматным массажным маслом, также примостившуюся на борту круглой купели, и в одном темпе медленно заскользила ими по затвердевшему вставшему члену Мустафы, а до моего слуха, уже спустя несколько минут, стало доноситься его тяжелое рваное дыхание вперемешку с негромкими горловыми стонами, мои действия приносили мужчине удовольствие, и это обстоятельство не могло ни радовать меня. Несколько сменив технику, пальцами правой руки я сосредоточилась непосредственно на открытой нежно-розовой головке, указательным деликатно потирая уздечку, крайне чувствительную зону в мужских гениталиях, а тонкими пальчиками левой ласкала яички, и эти ласки доставляли дорогому моему сердцу мужчине подлинное наслаждение, рвущиеся из груди Кеманкеша хриплые стоны, его собственные пальцы, сжавшие бортик ванны, запрокинутая назад голова, прикрытые глаза и приоткрытый рот явственно говорили о приближении разрядки воина. Теперь уже я одаривала своими ласками член мужчины целиком, правой рукой неторопливо проходилась от самого основания до головки, на несколько мгновений останавливаясь на ней и делая круговое движение, не забывая погладить уздечку, и обратно вниз, левой же продолжала мягко массировать яички воина, все приближая и приближая его оргазм. В какой-то момент я почувствовала пульсацию пениса Мустафы в моих руках, а в следующее мгновение с его уст слетел громкий протяжный горловой стон, густая белесая сперма Кеманкеша вырвалась на свободу, и ее теплые хаотичные струйки стекали по моим пальцам на члене мужчины и моим собственным полным грудям. Дождавшись, пока воин откроет свои темно-карие глаза, светящиеся абсолютным спокойствием, тотальной расслабленностью, полным удовлетворением и безграничной любовью ко мне, я провела пальцами по своей большой груди, собирая теплое семя мужчины, и опустила их себе в рот, чувствуя приятный солоноватый привкус его спермы без малейшей горчинки и с удовольствием проглатывая ее, вот так вот, Кеманкеш Мустафа, теперь я знаю вкус твоего семени, и он мне понравился. - Султанша… - одно единственное слово едва различимым шепотом, и большие горячие ладони мужчины легли на мои щеки, аккуратно привлекая меня к своему обладателю, я поднялась на ноги и уселась на колени к воину, лицом к нему, теплые губы Кеманкеша тут же нашли мои, его гладкий язык неторопливо прошелся по моей нижней губе, и я приоткрыла рот с тихим стоном удовольствия, позволяя ему скользнуть внутрь и встретиться с моим языком, переплетаясь в танце безумной нежности и сжигающей страсти. Одна рука Мустафы легла на мой затылок, притягивая меня ближе, другая прошлась по обнаженной спине, вызывая приятные мурашки, бегущие по коже, и остановилась на пояснице, ласково поглаживая крестец и мои ягодицы, умелый алчущий язык мужчины ласкал мой рот, проходился по линии зубов, играл с моим языком и дразнил, доставлял невыносимое и уже почти забытое наслаждение, собирающееся внизу живота сладкой тяжестью, требующей освобождения, мое проснувшееся ото сна тело жаждало продолжения. - А вы позволите вас вымыть, госпожа? Отблагодарить за вашу нежность, за ваши ласковые золотые руки? – прервав поцелуй, когда закончился воздух в легких, прямо мне в губы, касаясь своими губами моих и щекоча мою кожу своей мягкой густой недлинной бородой, негромко промолвил мужчина, вырисовывая горячими пальцами замысловатые рисунки на моей голой спине и пояснице. - Позволю, Кеманкеш, позволю... - аналогично тихо откликнулась я, выбираясь из надежных, закрывающих от всего зла в этом мире, объятий мужчины и вставая с его колен, воин неопределенно кивнул каким-то своим мыслям и поднялся следом за мной, взял в руки мочалку, положенную мной на широкий борт круглой ванны, не экономя, налил на нее ароматного жидкого мыла из чаши и стал так нежно и бережно намыливать мое тело, гладить его ладонью и пальцами свободной руки, что я просто млела и тихо таяла от всепоглощающей ласки Мустафы, словно укутывающей меня в мягкий уютный кокон. Мужчина намывал и наглаживал меня, шею и спину, лопатки и позвоночник, поясницу, крестец и ягодицы, руки и ноги, грудь и живот, всю меня, наблюдая за ласковыми манипуляциями Кеманкеша из-под ресниц, я тихонько мурлыкала про себя от накатывающих волн сладостного блаженства, не то чтобы я категорически не желала заниматься сексом с воином, просто я не хотела рисковать, месячные у меня еще идут, а значит, я могу забеременеть, чего не должно произойти априори. Конечно, Мустафа может вынуть член из моего лона перед эякуляцией, а вдруг не успеет, надеяться на случай я не собиралась, и уверена, мужчина прекрасно меня понимал, именно поэтому я и решила изначально доставить удовольствие ему. Большие горячие ладони Кеманкеша мягко массировали мои полные груди с затвердевшими сосками, ясно свидетельствующими о моем возбуждении, которое я и не собиралась скрывать, очерчивали темные ореолы бусинок-сосков, а пальцы ласково теребили эти самые бусинки, вынуждая меня положить голову на широкую грудь мужчины, стоявшего позади, и сладко постанывать, сжимая бедра от усиливающегося возбуждения, заставляющего низ живота приятно ныть, а влагу собираться в гладкой промежности без единой волосинки. Мыльные пальцы Мустафы медленно пропутешествовали по моему животу, гладкому лобку и скользнули мне между ног, я встретила их с довольным стоном, слетевшим с губ, на этот раз чуть более громким, и развела ноги немного шире, воин бережно мыл и гладил мою промежность, мое тело становилось идеально чистым и еще более горячим и возбужденным, желающим ласки и получения сексуального удовлетворения от действий дорогого для меня мужчины. Открыв кран, Кеманкеш несколько раз набрал чистой теплой воды в большую серебряную чашу, тщательно смыл мыльную пену с моей кожи, и теперь уже я опустилась на широкий борт круглой ванны, опираясь спиной на стену и широко разводя в стороны стройные гладкие ноги, сам же он встал на колени в воде купели, нанес на ладони массажного масла и начал мягко массировать внутреннюю сторону моих бедер, потихоньку переходя на большие половые губы, малые и набухший чувствительный клитор. Четыре пальца правой руки мужчины легли на мой гладкий лобок, а большой палец потихоньку закружил по очень чуткой к ласкам горошине, погружая меня в пучину сладкого блаженства, электрическим током бегущего по венам, нереальной неги, поднимающей до самых небес, долгие годы спящий внутри меня вулкан проснулся и теперь готов был исторгнуться горячей лавой, сметающей все на своем пути, с закрытыми глазами и открытым ртом я хватала воздух и гортанно стонала, не в силах сдержать рвущиеся на свободу эмоции. В какой-то миг я почувствовала, что Мустафа медленно вводит в мое влажное лоно, сочащееся естественной смазкой, два пальца, против этого я нисколько не возражала, а потому, не размыкая век, лишь прислушалась к голосу собственного тела, крайне довольного происходящим, а когда к ласкам клитора мужчина добавил неторопливую ритмичную стимуляцию верхней чувствительной стенки влагалища, я громко простонала в голос, явственно ощущая приближение уже совсем недалекого оргазма. Губы воина сомкнулись на моем правом соске, втягивая его в рот, мягко посасывая и легонько покусывая, добавляя к симфонии сводящих меня с ума ощущений новых аккордов, звучащих моими протяжными горловыми стонами, волны сильнейшего экстаза накатывали одна за другой, поднимая мое тело над землей, делая его легким и невесомым, и вот самая сильная и мощная волна сладчайшего блаженства накрыла меня с головой, я выгнулась всем телом и, громко и протяжно простонав «Кеманкеш…», почувствовала, что по моему лицу катятся слезы, слезы подлинного счастья. Открыв глаза и опустившись на колени в теплую воду купели, я прижалась к мужчине всем своим дрожащим телом, крепко обняла его руками за шею, а лицом уткнулась в могучую грудь Мустафы, вдыхая ставший за этот час таким родным запах чистой кожи дорогого и близкого мне человека, капельки пота катились по моим вискам, шее, полным грудям и животу, также как и по мускулистой груди воина, мне было так хорошо, как не было уже очень давно, с момента нашей первой брачной ночи после никяха и одновременно же со времени нашего последнего хальвета с моим Ахмедом. Мастурбация при всей своей приятности никогда не заменит ласк любящего тебя мужчины, желающего подарить тебе сексуальную радость, поделиться своей энергией и любовью, и за этот сильнейший оргазм я была безмерно благодарна Кеманкешу. - Султанша… - тихо, с неподдельной любовью в низком бархатном голосе изрек воин, нежно целуя меня в макушку своими теплыми губами, а горячими ладонями ласково гладя меня по влажной от пота спине, пояснице и ягодицам, за широкими двустворчатыми дверьми хамама, во дворце Флюрья, жизнь текла своим чередом, время неумолимо бежало вперед, секунды превращались в минуты, а минуты в часы, очередные песчинки падали на дно песочных часов, но для нас с Мустафой оно будто бы замерло и остановилось, мгновение стало вечностью, вечностью запретного и запредельного счастья. И самое главное я нисколько не жалела о произошедшем, я была бесконечно рада тому, что все же осмелилась и сделала этот шаг, шаг навстречу дорогому и близкому мне человеку, мужчине, которого полюбило мое сердце, мужчине, растопившему вечную мерзлоту в моей душе, мужчине, принесшему радость в осень моей жизни, мужчине, заставившему розы в моем саду вновь цвести и благоухать, мужчине, давшему мне вновь почувствовать себя просто женщиной, любимой женщиной. Мы с Мустафой разомкнули объятия и поднялись на ноги, воин теплыми слегка шершавыми губами бережно собрал соленые слезинки с моего лица, а в следующую секунду поднес свою левую руку к своему же лицу и погрузил средний и безымянный пальцы, побывавшие в моем лоне, себе в рот, теперь и ты знаешь мой вкус, Кеманкеш. Вынув пальцы изо рта, мужчина с расслабленной улыбкой прижался к моему лбу в долгом нежном прощальном поцелуе, прекрасно понимая, что совсем скоро мне придется его покинуть, а произошедшее этой ночью навряд ли когда-нибудь повторится. Взяв большие горячие ладони Кеманкеша в свои миниатюрные холеные руки, я поднесла их к своему лицу и оставила на тыльной стороне рук мужчины долгие прощальные поцелуи, следом на несколько мгновений прижавшись лбом к его кистям, эти отношения запрещены, эти отношения невозможны, по-иному быть просто-напросто не может, но эту ночь я буду помнить, и ты не сможешь ее забыть, Мустафа, я знаю. Перешагнув широкий борт большой круглой ванны с уже остывающей водой, я ступила на каменный пол хамама, дошла до стены и взяла с полки одно из больших мягких белоснежных полотенец, дабы вытереть свое лицо и тело досуха, но мужчина забрал его из моих рук и стал сам бережно вытирать сначала мое лицо, а после тело, и как чистая ткань впитывала капли воды с кожи, остатки масла для массажа с промежности и мою вагинальную смазку, так и я буквально кожей впитывала любовь Кеманкеша, его ласку и заботу обо мне, никто ничего не говорил, слова были попросту не нужны, все уже обговорено, все уже сказано. Минут через пять отложив полотенце в сторону за ненужностью и подняв с пола мою шелковую ночную рубашку на тонких бретелях и темно-синий халат с расширяющимися книзу рукавами, закрывающими запястья, из поблескивающего атласа, воин поочередно протянул вещи мне, а я их одела, подвязав халат под пояс, на ноги вернулись мягкие кожаные тапочки, в каких я сюда и пришла, а низкий пучок обратно превратился в свободную косу, зафиксированную черной шелковистой лентой, лежащую на моем левом плече. Взяв с одной из полок овальное зеркало в серебряной оправе с ручкой в правую руку, я придирчиво осмотрела свое отражение в нем и, не найдя никаких внешних признаков произошедшего менее получаса назад, вернула его обратно, вот и все, можно идти, мне уже и пора идти, пора возвращаться к реальной жизни. Прежде чем открыть широкие двустворчатые двери и покинуть хамам, я повернулась и еще раз посмотрела на Мустафу, обратно обернув бедра полотенцем до колен, мужчина сел на каменную лавку и прислонился спиной к стене, взял с низкого каменного столика стакан воды, налитый мной, и поднес его к губам, делая несколько глотков, как будто ничего и не было, словно это все приснилось нам, но это не так, было. Мои душа и тело будут помнить эту ночь, одну ночь любви, наше общее помешательство, сладкую иллюзию на двоих, наш нереальный сон, в каком нет высоких титулов и строгих правил, а есть лишь мужчина и женщина, любящие и любимые, утром навеянные ночью грезы рассеются, но и ты, подобно мне, не сможешь забыть их, Кеманкеш Мустафа, не сможешь. - Спокойной ночи, Кеманкеш, - с мягкой улыбкой негромко промолвила я, и эта улыбка зеркально отразилась и на лице воина, с бесконечной любовью в темно-карих глазах смотрящего на меня, любующегося мной, своей госпожой. Все же заставив себя отвести взгляд, я отвернулась, распахнула широкие двустворчатые двери хамама и прежде чем выйти в коридор услышала в след тихие слова мужчины, «Приятных снов, госпожа». После теплого влажного воздуха в хамаме, воздух в пустом коридоре дворца с горящими факелами на стенах, показался мне не просто сухим и прохладным, а по-настоящему холодным, пробирающим до костей, но я знала, что здесь вовсе не холодно, это всего лишь восприятие разгоряченного тела. Закутавшись поплотнее в халат, я неторопливой степенной походкой направилась к своим покоям, самым большим и роскошным во дворце Флюрья, такая шикарная могила, отведенная мне моим сыном Ибрагимом, обиженным на меня, прогнавшим из родного дома. Одумайся, сынок, я прошу тебя, одумайся, позови меня обратно, только я смогу тебя защитить, лишь я одна люблю тебя всем сердцем, ты ведь моя плоть и кровь, частичка моей души и души своего отца, моего дорогого Ахмеда, твое окружение же заботится лишь о собственной выгоде, а вовсе не о благе государства, желает лишь обогащения, их верность тебе иллюзорна, как же ты не поймешь, сынок. *** - Хамам готов? - спросила я у служанки, войдя в свои покои, за прошедший час здесь ровным счетом ничего не изменилось, все предметы мебели стоят на своих местах, меня ждет широкая разобранная кровать с балдахином, заправленная шелковым постельным бельем с растительными узорами, выбитыми на дорогой ткани насыщенным темно-зеленым цветом на светлом салатном поле, многочисленные свечи с веселыми пляшущими огоньками горят в подсвечниках, все по-старому. Кое-что новое появилось в моей душе, сегодня я стала чуточку счастливее, чем была вчера, и благодарна я за это тебе, Кеманкеш Мустафа, пусть Всевышний хранит тебя, я не могу тебя потерять, не хочу переживать еще и твою смерть, не желаю, моя душа познала и так достаточно траура, на мой век хватило сполна. - Давно готов, Валиде Султан, - тут же почтительно откликнулась девушка, склоняя голову передо мной, не пробыв в покоях и пары минут, я вновь их покинула, направляясь в хамам, расположенный на этом же этаже, неподалеку от моих апартаментов, жестом руки я велела служанкам следовать за мной, и они безмолвно двинулись за своей госпожой. Оказавшись в большом роскошном хамаме с полом, стенами и потолком из белого мрамора с сероватыми прожилками и поджидающей меня овальной каменной купелью, почти до краев наполненной теплой водой с белоснежной пышной пеной, плавающей на ее поверхности, я согнула руки в локтях и слегка отвела их от туловища, давая девушкам снять с меня халат и ночную рубашку, когда дело было сделано, а я осталась полностью обнаженной, я скинула с ног тапочки из мягкой кожи и шагнула в ванну. Опустившись в купель с сильно теплой водой, я положила голову на ее широкий борт на мягкое пушистое полотенце, для удобства сложенное в несколько слоев, и прикрыла глаза, вдыхая теплый ароматный воздух хамама, напоенный благовониями, своей целью имеющими успокоить и расслабить мою нервную систему, частенько находящуюся в напряжении. Быть Валиде Султан, это не только носить дорогие наряды и шикарные драгоценности, это еще и постоянно думать и неустанно заботиться о благе Османской Империи и своего сына-повелителя. Внезапно в моей памяти всплыла метафорическая история, рассказанная мне много лет назад Сафие Султан, бабушкой моего дорогого Ахмеда, безусловно, мудрой и дальновидной женщиной, великой госпожой, как бы я к ней ни относилась, когда я была еще совсем молодой. «Однажды крестьянин посадил на своей земле чинару, прошло много лет, дерево выросло высоким, красивым, с раскидистой пышной кроной, дарящей приятную прохладную тень в полуденный зной. И вот очередной весной рядом с чинарой посадил крестьянин семя тыквы, наступило лето с обильными дождями и золотым солнцем, до самого заката сияющим на чистом голубом небосводе и одаряющим своим теплом все растения и всех живых существ. Тыква догнала своим ростом чинару, ее большие округлые листья поворачивались в сторону дневного светила, а ярко-оранжевые крупные плоды стремительно зрели и увеличивались в размерах. - Ты растешь здесь столько лет, а я меньше года. И за это время я уже успела достигнуть твоего роста, - самодовольно хвалилась соседке глупая юная тыква. - Подождем, - со снисходительной улыбкой отвечала умудренная жизненным опытом чинара. Наступила осень, год стал клониться к концу, листья тыквы пожелтели, ее стебли начали иссыхать и увядать, крестьянин собирался на днях снять полученный урожай и вырвать из земли умирающее растение. - Почему я умираю, почему? – отчаянно сокрушалась непонимающая тыква, жалуясь на свою горестную судьбу. - Я расту здесь много лет, пережила множество зеленых весен, не одно теплое солнечное лето, десятки золотых осеней с бесконечными проливными дождями и не меньше белых морозных зим с завывающими ледяными ветрами, снежными вьюгами и холодными колючими метелями, - величественно отозвалась мудрая чинара. - Что толку, что ты достигла моего роста, когда твои корни на самой поверхности, поэтому ты и умираешь. Мои же корни так глубоко проросли в землю, что ни одна буря не сможет их вырвать. Я повидала на своем веку столько тыкв, подобных тебе, умерших осенью, что уже потеряла им счет, и увижу еще не меньше. Спокойно заключила чинара, наслаждаясь последними теплыми лучиками осеннего солнца, прекрасно зная, что на смену долгой дождливой осени и кажущейся бесконечной холодной зиме вновь придет зеленая весна, земля проснется после спячки и оживет, начнется новый круговорот жизни, где уже другая бестолковая юная тыква будет хвалиться чинаре о своих мнимых достижениях». Открыв глаза, я протянула правую руку с тяжелым золотым перстнем с крупным изумрудом каплевидной формы, переливающимся мельчайшими гранями, в обрамлении прозрачных алмазов чистейшей воды, на безымянном пальце, символе власти Валиде Султан, к серебряному блюду с фруктами, стоящему на широком бортике овальной купели, взяла с него ярко-салатную спелую виноградину и отправила ее себе в рот, чувствуя приятный кисло-сладкий вкус сочного плода. Я – Валиде Кёсем Султан, Хасеки покойного повелителя Ахмеда Хана, Валиде нынешнего падишаха Ибрагима Хана, уже много лет я замужем не за моим дорогим Ахмедом, сладкоречивым султаном моей души, а за Османской Империей. Когда-то меня привезли сюда силой с греческого острова Кефалония, оторвали от семьи, от любимых людей, несчастную одинокую Анастасию, здесь я получила имя Кёсем, я стала самой любимой женщиной моего Ахмеда, родила наших детей, полюбила море и ветра чужой земли, ставшей родной. Мои корни настолько глубоко проросли в землю Османской Империи, так глубоко ушли во власть, что вырвать их под силу лишь смерти, как и снять знаменитый перстень с изумрудом, венец моего султаната, с моего пальца.