Анабиоз

             Возможно, именно так выглядела антикварная лавка в минуты рассвета: залитая тёплым оранжевым светом, наполненная пылинками, кружащими в воздухе, лишь с хозяином магазина за стеклянным прилавком. Тени бездыханными трупами лежали то тут, то там, свесившись с полок, распластавшись на полу. Их палачом оказалось неестественное, слишком мертвое освещение. Но таковым оно было всю светлую половину суток. Уже спустя пару недель Питер и вовсе забыл, как выглядит настоящий рассвет и чем он отличается от заката, насколько высоко полуденное солнце, как скоро начинают болеть глаза от долгого взгляда на него. Он скучал по нему до зуда в глазах, но глубоко внутри надеялся, что ему никогда не подвернется под руку открытка «сверху»: боялся, что от одного взгляда на настоящую, хоть и плоскую жизнь, в нём вновь проснётся то желание любой ценой заполучить бьющееся человеческое сердце. И в прошлый раз он чуть не совершил роковую ошибку, увидев во сне знакомый и такой родной пейзаж зеленого острова.              Того самого, на котором понял, что потерял сразу двоих дорогих сердцу людей: сына и самого себя. Как только он отпустил руку крохи Румпеля, его самого окутал смертельный для Малкольма дым. Малкольм умер, но тут же, как бракованная Феникс-птица, возродился Пэном.              А потом умер и он.              Умер глупо и постыдно: от той самой руки, которую отпустил много-много лет назад.              Не жалел он лишь об одной потере: о собственном сердце, похожем на тлеющий уголёк — чёрном, горячем и оттого с едва алым, медленно потухающим пятном в центре. Ему не хотелось возвращать его в свою пустую грудную клетку, потому что вместе с ним вернётся и вся тьма, что накрывала собой разум плотным, непомерно тяжёлым одеялом.              И потому до сих пор пытался подогнать под стандарты жизни своё существование.                     Ему, как и раньше, не требовался сон, но теперь свободное время только угнетало. Не переодевшись, он мог часами лежать в своём чёрном костюме на кровати в задней части лавки, ничуть не нагревая ледяные простыни своим мертвым существом. Пэн впал в анабиоз не только телом, но и душой. Она находилась в криогенной камере из рёбер и грудных мышц, не подавая никаких признаков жизни, как бы абсурдно это не звучало в таком месте. «Само зло» превратилось в стеклянную пустую безделушку, в колбу без содержимого, пыльную и слишком застоявшуюся на дальней полке.              Питер не строил никаких планов на дальнейшее существование, зная, что ничему не суждено исполниться. Веселье угасло. От азарта не осталось и следа. И все те долгие часы, что он имитировал сон, голову не покидала одна-единственная мысль: это проигрыш.              «Питер Пэн никогда не проигрывает»? Одного взгляда на него хватит, чтобы усомниться в этом. Это высказывание было для него мечом и щитом, но рыцарь остался безоружным.              Когда ему надоедало лежать в промерзшей постели, он выходил в переднюю часть магазина и вновь переставлял вещи с места на место, надеясь достичь идеальной обстановки. Но такое чувство, будто каждый раз, расставляя всё по местам, он снова оказывался с беспорядком.              Рутина его добивала. Иногда заходили знакомые люди (каждый раз бросая на него рассерженный взор) в поисках чего-то утраченного, что — как же иначе — оказывалось в какой-то дальней коробке; порой целыми сутками он находился в надоедливом обществе самого себя. Тьма, обустроившаяся внутри тела, имела один негласный побочный эффект: она забирала всё, без остатка; выскребала ржавой ложкой всю мякоть, сливала все соки в чашку и жадно поглощала их. А пустоту, образовавшуюся внутри, мертвецу нечем заполнить: никаких новых ощущений, никаких эмоций и чувств. Никакой жизни.                                   Табличка «закрыто» повёрнута запретом наружу, хотя часы пробили двенадцатый час. Ему не хотелось видеть осточертелые грустные лица тех, кто не хотел отпускать своё прошлое (именно поэтому они приходили сюда в поисках памятных вещей, над которыми будут плакать не одну ночь подряд). Лица тех, кто тревожил своим присутствием определённую атмосферу сего места.              Скорбящая тоска и смирившаяся безысходность.              А плакать у него не получалось. Потому уже спустя пару дней безрезультатных попыток облегчить свою душевную тяжесть через слёзы он забросил эту идею. Даже найдя на кровати соломенную куклу, которую он считал корнем всех проблем, но при этом такой дорогой сердцу игрушкой, Питер даже не смочил глаза соленым раствором из горечи и скорби.              Заключив в слабую хватку тяжёлую бронзовую статуэтку балерины, он поднял её со стеклянной сцены и понёс к пустующей полке у противоположной стены. В этот момент ему показалось, что там она будет смотреться гармоничнее. Через пару часов он изменит решение и перенесёт её обратно, но поставит чуть левее. До конца вечности ему не останется ничего более кроме как наводить в лавке порядок. Он мог даже не рассчитывать на искрящуюся дорогу в рай: за свою долгую жизнь он многих убил, многим нагрубил, не меньшее количество обманул, а самое главное — упустил того, кто мог бы быть его главным незаконченным делом.              Семья. Перед ней Пэн виноват больше всего, ведь он дважды позволил ей распасться. Муж. Отец. Глава семьи. Такой бестолковый глава.              Он не дошёл одного метра и был прерван мелодичным, но кратким звоном колокольчика над входной дверью, который, в отличие от хозяина лавки, явно рад гостю, поскольку прозвучал звонче обычного.              — Закрыто, — раздраженно и кратко бросил Пэн и повернул голову в сторону потенциального покупателя, нагло потревожившего медленный танец подсвеченных пылинок своим гордым станом.              — Я могу подождать открытия на улице.              Стой он спиной, всё равно бы узнал ровный, как обычно самую малость хриплый голос, который он не слышал многие годы, что складывались в столетия подобно частям сложной головоломки. Но это больше походило на детский пазл из крупных малочисленных частей: детали собрались в его голове моментально, и спустя секунду он с громким ударом поставил фигурку на стекло.              — Для тебя мне несложно сделать исключение.              Голос Питера оказался взволнованным. Он не произносил ничего вслух, помимо быстрого «закрыто», пару дней, горло першило, что-то мешало словам беспрепятственно разрезать воздух.              Но может дело не в недостатке слюны в горле, а в щекочущем ощущении под ложечкой? В зуде, охватившем всю грудную клетку, стоило только взгляду остановиться на лице, чьи черты до этого момента были размыты в памяти? Он не испытывал ничего в области груди ровно с того момента, как оказался лежащим среди могил, прямо напротив надгробного памятника со своим именем на нём. Только даже тогда ни слезинки не скатилось по его щеке.              Ему хотелось тишины и спокойствия, но он оказался совсем не против, чтобы вместо монотонного тиканья часов в помещении отдавался стук её каблуков о тёмный паркет.              — При первой же встрече сразу такие уступки и переход на «ты? — изумилась гостья, но всё же сделала первый шаг к одному из прилавков, противоположному от того, у которого стоял Пэн.              Если бы у него было сердце, то оно бы пропустило один удар. Его взгляд, на мгновение вспыхнувший чем-то таким, что не было знакомо никому кроме посетительницы и его самого, потух так же резко, как потухает спичка, брошенная в воду. А зуд переместился в кисть левой руки — неужели злость?              Презрительным взором он осмотрел её высокий, за счет каблуков равный с ним по росту силуэт, облачённый в классический чёрный брючный костюм, что делал её похожей на Тень в человеческом обличии. И ухмыльнулся: ей шёл этот цвет куда больше грязно-бежевого, так ею любимого в те далекие времена, когда Питер не питал любви к зеленому.              Пэн не ненавидел её ровно до того момента, пока она не показала, насколько плохая у неё память на лица. А он и понятия не имел, как о себе напомнить, как показать, кем он является на самом деле, как пробудить в её забывчивой голове нужные общие воспоминания — пожалуй, самые светлые из всех, что у них когда-либо были. Два величайших «злодея» с общими светлыми моментами.              Вот смех.              — Ищите что-то конкретное? — всё же осмелился вымолвить Питер хоть предложение своим обычным, без кома в горле, голосом.              — Даже не знаю, что и искать, мистер… — она оглянулась на него через плечо, рассыпав свои тёмные прямые волосы по спине, а потом повернулась полностью, выжидающе на него посмотрев.              — Зовите меня так, как считаете нужным.              Между ними три метра и стена из пылинок, а также целая пропасть, наполненная общими ошибками прошлого.              — Позволите называть Вас Малкольмом?              Пэн издал нервный смешок и отвёл взгляд в сторону картины, за которой прячется пустой сейф. Она его узнала, конечно же, как он мог даже предположить, что это не так. Но в фальше ей не было равных: он уяснил это ещё в то время, когда она сутками напролёт заявляла, что не планирует ничего предпринимать. Когда убедила его, что не посмеет пойти против судьбы. Малкольм поверил. Питер ненавидит его за это.              Боковым зрением он увидел, как собеседница отвернулась к окну и проводила прохожего незаинтересованным взглядом. Её интересует не случайный прохожий, наверняка узнавший бы её, а тот, кто стоит напротив и пытается собрать в единую кучку мысли, разлетевшиеся в стороны подобно брызгам.              — К чему это всё, Фиона? — спросил Питер, но не отвёл взор от изученного вдоль и поперёк элемента декора.              Посмотрит сейчас и сорвётся в пропасть между двумя мертвецами, всеми силами желавшими жить вечность. И подойдёт к ней слишком быстро, дабы посмотреть на некогда самые драгоценные черты лица и убедиться, что она взаправду стоит перед ним. Мертвая, но относительно него такая живая, что Слепая Ведьма позавидует ему: он в праве делить с ней одно помещение, вдыхая её запах. А пахнет она чем-то манящим, опасным, роковым.              Тьмой?              «Некогда»?              — Но мы ведь взаправду не знакомы. Я ни разу не встречалась с Питером Пэном, а ты…              — Ни разу не видел Чёрную фею? — Питер сказал это слишком резко и неожиданно даже для себя.              Фиона.              Малкольм.              Имена, чуждые этому миру, чуждые их хозяевам, что добровольно от них отказались, приняв в свои сердца тьму. Став тьмой. Она начисто стёрла их личности, но не смогла проесть прошлое, так внезапно напомнившее о себе.              Само зло и Воплощение тьмы столкнулись взглядами в небольшом антикварном магазине их общего сына, который их и погубил.              Но будем честны: они погибли по своей вине и из-за пелены, застелившей глаза, ослепившей абсолютной чернотой.              Фиона неловко улыбнулась, но тут же опустила голову вниз, потупив взгляд и тихо издав: «М-да». У неё не было слов, те давно рассеялись в пыль, всё так же исполняющую в воздухе медленный танец. Питер вновь отвернулся и на пару секунд закрыл глаза, а затем выдавил из себя вместе с шумным выдохом:              — Красноречиво.              Она посмотрела на него исподлобья, плотно сжав челюсти и облокотившись руками о витрину, стоящую сзади. Глупый мальчишка. Старый алкоголик. Питер Пэн.              «Что за глупое имя?» — спрашивала она сама себя не один раз, сидя в своём замке в полной темноте и ожидая, когда же он додумается её призвать. Когда же додумается, что она не мертва. Была не мертва. Хотя бы физически.              А потом вторая справа звезда погасла у неё на глазах, полных непонимания. Вместе с ней в Чёрной фее погасла последняя искра человечности, сдерживающая её от поступков, за которые ей придётся гореть в Аду.              И ведь горит. Горит изнутри, ощущая, как сквозную дыру в области сердца окружает невидимая огненная сфера, не оставляющая ожогов на теле, но осыпающая рубцами душу, ещё не успевшую впасть в крио-сон. А этот пожар с каждой секундой, что потрачена зря, разгорался всё больше, норовя вновь превратить Чёрную фею в пепел.              Они молчали, разделяя тишину на двоих. Питер научился не замечать равномерное тиканье часов, а Фиона даже не обратила внимания на довольно большую конструкцию в углу. Зачем смотреть на часы, если некуда спешить? Главное её дело стояло совсем рядом и прожигало ненавидящим взглядом ничем не повинную картину.              У них нет никаких потребностей, потому простоять в таком положении каждый мог вечность. И не одну. Желаемые экспонаты в музей фигур мадам Тюссо.              Пэн посмотрел на неё вновь и спугнул таким образом её секундный порыв: она оттолкнулась пальцами от стекла сзади и сделала крохотный шаг в его сторону, но не осмелилась пойти дальше, найдя преграду в его взоре, и вернулась на шажок назад.              Нет обид, нет ненависти. Есть только тонны несказанных слов, скованность действий и жар в груди: в Фионе пожарище, у Питера — разгорающиеся угольки. Она была готова поделиться с ним внутренним огнём, только бы он попросил, только бы протянул ей руку, приглашая войти в личное пространство.              Как поссорившиеся дети, не сумевшие поделить что-то, они стояли у разных прилавков и сверлили друг друга взглядом, полным немого отчаяния, так сильно знакомого каждому. Но этим чем-то оказалось прошлое.              В его голове гуляет ветер, словно на макушке, от напряжения, лопнула черепная кость. И этот сквозняк всеми силами пытается вытолкнуть из закуточка одну-единственную фразу, наивную и неподходящую, но такую желанную кончику языка, что он уже упирается в верхнее нёбо. Фея смотрит на его напрягшуюся челюсть, сглатывает слюну, не пролезающую в пересохшее горло, и смотрит на Питера так же, как и раньше — с мольбой и надеждой, будто не было этих томительных столетий, лёгших в основу вечности, всех тех слов, скопившихся на подкорках души и нежелающих повиснуть в воздухе.              Где та хваленая сила и мощь, вознесшая их на вершину темного Олимпа? Почему они струсили, взглянув в лицо прошлому, хотя появился шанс объясниться, догнать время, так неумолимо убегающее прочь?              — Фиона… — Она дернулась от собственного имени на его губах и от неожиданности: неужто Пэн решился? — Я…              И замолкает.              Как неуверенный подросток, не сумевший сформулировать мысль и пошедший на попятную. Но собеседник заинтригован и ждёт логичного завершения, подбирая все возможные варианты, списком возникшие в голове.              — Да? — с задержкой ответила Чёрная фея и приподняла брови.              А он не знает. Не знает, как продолжить, дабы не разочаровать её и, что важнее, не разочароваться окончательно в самом себе. А это запросто: нужно всего лишь через силу проглотить слова, в миг превратившиеся в стальные прутья, и упустить шанс.              Вдох-выдох и осторожное:              — С возвращением домой.              Кандалы, приковавшие к его груди непомерный груз, открылись и рухнули на пол. Питеру показалось, что с этой лёгкостью, заполнившей тело, он сможет взлететь и без волшебной пыльцы. Захотелось в этот самый момент взобраться на прилавок и спрыгнуть на пол, расправив руки для свободного полёта, но он остался стоять, даже не дёрнувшись ни в одну из сторон. Особа напротив могла привнести в его жизнь куда больше.              В Фионе нет прежней тьмы, и потому она улыбается, не играя прежнюю прописанную роль в огромном спектакле жизни. Она осторожно кивает, боясь спугнуть один из самых важных моментов в её жизни, и на несколько секунд поднимает размыленный взгляд к потолку.              А Пэн почувствовал, как от этой улыбки, как и раньше, многие годы назад, по телу прошлась тёплая волна, эпицентром которого служила проплешина в левой части груди.              И этот жар растопил решётку ледяной тюрьмы для его души.                    — Нам надо многое обсудить, — поддержала Фея и склонила голову набок.              Им некуда спешить, ведь впереди у них целая вечность, чтобы наверстать упущенное.