Намного лучше, чем все

- А представляешь, что было бы, если причудами поменялись Бакугоу и Яойорозу? - предложил новую тему для размышления Шото, входя в кафетерий вслед за Мидорией и Ураракой. - О, да, вместо взрывов ладони Каччана создавали бы милых матрёшек, - Изуку изобразил на ходу стрельбу воображаемыми традиционными русскими куколками из ладоней. - А костюмчиками в таком случае им ведь тоже придётся меняться, - хихикнула Очако, пихнув Изуку в бок, ведь как он мог забыть об этом. Если уж они решили взяться за фантазии насчёт обмена причудами, то про обмен костюмами не стоит забывать. - Уверен, Бакугоу определённо подойдёт костюм Яойорозу, - сказал Шото перед тем как рассмеяться. Это не было похоже на смех в нашем традиционном его понимании, скорее легкий смешок, но и это проявление эмоций смогло привлечь к себе внимание Мидории. Юноша быстро перевел взгляд, потому что решил, что непозволительно долго смотрел на растянутые в легкой улыбке губы, а затем, наверное, точно как и Очако с Тодороки, представил взрывного, в прямом смысле слова, одноклассника в обтягивающем костюме, едва прикрывающем грудь. Мидория бы продолжал смеяться над картинкой, которую ему подкинула фантазия, если бы его не толкнули сзади. Изуку обернулся и столкнулся с Кацуки, у которого наготове при встрече с "чертовым Деку" всегда была гримаса презрения. - Чертов Деку, так засмотрелся на этого двумордого придурка, что не видишь куда идёшь?! – ох, ещё чуть-чуть и брови Каччана отображали бы угол в восемьдесят градусов, хоть транспортир прикладывай. При всём старании и опыте игнорирования Бакугоу у Мидории не получилось сохранить безразличное выражение лица. Он отвёл взгляд, надеясь, что его щеки не заалели, и хотел предложить ребятам сесть с Иидой и Тсую, но его перебил Шото: - Бакугоу, а тебе делать больше нечего? Иди, куда шёл, - с совершенно спокойным выражением лица проговорил он. - Нет, вы точно дрочите друг на друга, - скривившись, фыркнул блондин. Но нужно отметить, что высказывание Шото, кажется, возымело каким-то образом действие на Кацуки, потому что он развернулся, сунул руки в карманы и направился к Киришиме и Серо. - Ладно, идёмте, Иида ждёт, - сказала Урарака. Мидория тут же развернулся и последовал за подругой, уставившись в пол, чтобы спрятать точно алые, по ощущениям, щёки. Обладатель кудряшек изумрудного цвета надеялся, что никто не заметит его странной реакции на привычные, казалось бы, выпады Бакуго. Очень надеялся, потому что он чувствовал на себе пристальный взгляд Тодороки. За столом Шото молча поедал собу, не принимая участия в очередной дискуссии на тему «что если...», и выглядел задумчивым, словно искал доказательство существования тахионов. Мидория же продолжал надеяться, что никто не заметил его порозовевших щёк, и что никому не придёт в голову, что все, что сказал Каччан – правда.

***

Последним в общежитии свет в своей комнате погасил Мидория. Вернувшись из душевой, он забрался в постель с телефоном, чтобы как обычно почитать геройские новости перед сном. На одной из страничек писали о Старателе и, конечно, не обошлось без упоминания его сына, который привлёк внимание общественности после спортивного фестиваля. Вздохнув, Изуку нажал на ссылку и прокрутил вниз до фото Тодороки Шото. Кажется, это фото было сделано еще во время стажировки Шото в геройском офисе отца. Левая сторона Шото была объята пламенем и это было прекрасно. Во всех смыслах очень горячее зрелище: он - живое воплощение силы, неукротимой стихии – и у Мидории снова приятно тянет внизу живота. Он вздыхает, когда вспоминает тот бой на спортивном фестивале – да, чёрт возьми, Изуку пытался спасти Шото, но он не думал, что тот будет настолько прекрасно выглядеть в огне. Даже во время битвы Мидория не смог сдержать улыбку восхищения. Скажу вам по секрету: Шото уже давно нравился Изуку, но юноша не предпринимал никаких поползновений в его сторону, потому что считал, что ему нет места в жизни Тодороки. Сейчас у юного Шото есть цель: он погружён в учебу, выкладывается на полную на тренировках - ему определенно точно не до свиданий, просмотров фильмов и поедания мороженого. Особенно с Мидорией. Изуку считал, что, когда Шото станет известным героем, может, даже номером один, он будет с какой-нибудь прекрасной девушкой из известной семьи - Яойорозу, например. В коридоре послышались шаги, и сердце Мидории пропустило удар. Да ладно тебе, кому ты нужен в столь поздний час. Например, Тодороки Шото. Юный Тодороки же предпочитал смотреть на прекрасного зеленоволосого юношу и вздыхать, довольствуясь тем, что они уже достаточно сблизились, и улыбка Мидории была в восьмидесяти процентах случаев адресована ему, потому что сам для себя решил, что такого, как он, полюбить невозможно. Если бы не слова Бакуго, за которыми стоит невесть что, эти двое так и продолжили бы вздыхать, смотря друг на друга украдкой. Дверь в комнату Изуку открывается, и обладатель причуды льда и пламени заходит в комнату, убедившись, что Мидория не спит. - Извини, что поздно, - тихо говорит Шото и присаживается на краешек кровати. - Ничего, я все равно не спал, - зеленоволосый юноша откладывает телефон на тумбочку и принимает более удобную позу. Хорошо, что в комнате полумрак – только тусклый свет фонаря за окном освещал её – не видно порозовевших щёк Изуку, потому что, черт, Тодороки слишком близко. Но через несколько секунд скрыть румянец на веснушчатых щеках становится невозможно, потому что Тодороки берет искалеченную в битве на фестивале руку Изуку и подносит к губам. На удивление мягкие губы Шото легко касаются костяшек израненной кисти. Тодороки целует шрамы, напоминающие о судьбоносном сражении, и неотрывно смотрит в изумрудные глаза напротив. Он наблюдает за Мидорией, за его реакцией, смотрит совершенно неотрывно, будто пришёл сюда проверить какую-то свою теорию. Ну почему "будто". Изуку же не помешала бы сейчас инструкция как использовать свою дыхательную систему: он совершенно ничего не понимал – мозг, обычно способный быстро анализировать и генерировать идеи, теперь был сосредоточен только на нервных окончаниях руки, посылающих низковольтные разряды тока в центр удовольствия, отзываясь на касания губ Тодороки. Сердце Мидории делает кульбит, когда горячий язык Шото касается подушечки среднего пальца. Обладатель льда и пламени доволен такой реакцией так, точно он только что доказал теорему Ферма: Изуку не разозлился, не спросил, что происходит, и не отнял руку, а наоборот, прикусил губу и покраснел – значит, Бакуго все-таки был прав. - Тодороки-кун... – тихо прошептал Мидория, пытаясь понять, реальность это или очередной полет его, несомненно, отличной фантазии. И нет, он не возбуждён, нет. Не возбуждён. Был... минуту назад. Шото переплетает пальцы своей левой руки с израненной рукой Изуку и придвигается настолько близко, что веснушчатые порозовевшие щеки обдаёт холодным дыханием. Тодороки прикрывает глаза и касается искусанными губами мягких губ Мидории, и его правая сторона не справляется с жаром, охватившим юношу – Изуку мгновенно отвечает на его поцелуй. И пусть Мидория вообще не уверен в том, что это происходит на самом деле, но глупо было бы упустить такую возможность – и он притягивает Шото ближе к себе, сжимает его левую руку и пропускает сквозь пальцы жестковатые пряди белых и красных волос. Изуку сразу же превращает несмелый поцелуй в более страстный и глубокий; он боится, что вот-вот все исчезнет, и окажется, что фантазия и гормоны просто сыграли с ним злую шутку. Он пытается взять сейчас как можно больше - вдруг он откроет глаза и окажется один в своей комнате. Тодороки отрывается от губ Изуку, чтобы выровнять температуру тела: сколько бы он ни проверял свою теорию, что взгляды Мидории неоднозначны и что слова Бакугоу на самом деле правда, он не ожидал такой реакции. Но абсолютно точно остался доволен ею. - Ты не выходишь у меня из головы с того самого дня нашего сражения, - прошептал Шото, заглядывая в большие сияющие глаза. И это, черт подери, взаимно! Просто, согласитесь, вы бы тоже были слишком ошеломлены в сложившейся ситуации, чтобы ответить. Но будьте уверены - эти двое уже научились понимать друг друга без слов. Изуку промолчал, но его выдавали пересохшие от возбуждения губы, участившееся дыхание и блеск в потемневших глазах. В другой ситуации он бы определённо нашёл, что ответить, но не сейчас, когда в висках отдаётся учащенное сердцебиение и тянет в груди. Тогда Мидория откидывает одеяло, которым был накрыт по пояс, и Тодороки забирается на узкую кровать, устраиваясь между ног невероятного юноши с зелёными кудряшками. Шото снова целует Изуку, на этот раз сразу с языком – получается слишком по-собственнически – жадно, глубоко, мокро. Мидория уже плавится в его руках: не пытается бороться за инициативу, только подставляет губы под ласки и укусы и пытается расстегнуть рубашку Шото, не оторвав в нетерпении пуговицы. Тодороки отрывается от губ Изуку, прикусив его нижнюю губу напоследок: у него возникла прекрасная идея – на десять краснеющих Мидорий из десяти. Он стягивает с зеленоволосого футболку с надписью «All might» - часть импровизированной пижамы – расстегивает последние три пуговицы на своей белой форменной рубашке, отправляя её в полет на рейсе «кровать-пол» вслед за футболкой Изуку. Шото нависает над будущим символом мира: - Так лучше? – о Боже, Тодороки всегда так прямолинеен, и да, так несомненно лучше, но просто сказать, что он до тянущей боли в паху рад видеть Шото полуобнажённым в нескольких сантиметрах от себя? – нет, Мидория и так сделал слишком много смелых поступков за сегодня. Поэтому он просто проводит кончиками пальцев по подтянутому животу, смотря в глаза напротив – в них невозможно было не смотреть: правый точно светился и отливал бирюзовым, а в левом словно плескался расплавленный свинец. В следующую секунду Изуку чувствует, как в комнате понижается температура - по телу пробежал холодок. О Боже, Шото, ты серьёзно собираешься использовать свою причуду в постели? Маленький кусочек льда, созданный правой рукой Тодороки, касается оголенного торса Мидории, и от этого невероятного контраста – лед и горячий язык Шото на шее – Изуку хватает припухшими от поцелуев губами воздух и сжимает искалеченными пальцами плечо Шото. По всему телу Мидории бегут мурашки, он совсем заливается краской и всеми силами пытается сдержать стон, когда новый кусочек льда обводит сосок и остаётся на нем таять. Изуку совершенно теряется в ощущениях – Тодороки сейчас будто везде: его горячие губы и язык терзают нежную кожу на шее и в следующую секунду спускаются ниже и оставляют багровеющий след на груди, пока по рёбрам зеленоволосого юноши стекают капли от тающего льда, а руки Шото гладят поясницу, медленно спускаясь к ягодицам. Тодороки не перестаёт анализировать движения, мимику Мидории, ловит каждый его стон и взгляд: он понял, как нужно – прикусить и зализывать место укуса, чтобы сорвать стон с почти малиновых от долгих поцелуев губ; засосать нежную кожу и подуть холодком, чтобы Изуку выгнулся как синусоида с областью определения от нуля до пи; сжать упругие ягодицы, чтобы Изуку прикусил нижнюю губу и непроизвольно сжал волосы Шото у корней. Шото оставляет дорожку влажных поцелуев на напряженном животе Мидории и стягивает пижамные шорты зеленого цвета. Изуку смотрит на него из-под длинных подрагивающих ресниц совершенно умоляюще и только самыми кончиками пальцев проходится по обожженной коже лица Шото. Тодороки стягивает белье с Мидории, на котором уже виднелось мокрое пятнышко от выступившей естественной смазки, и, облизнув губы, проводит языком по всей длине небольшого члена. Изуку, как лакмус в растворе хлорида алюминия, краснеет и жмурится, потому что не может смотреть в глаза, в которых зрачок затопил радужку, не может смотреть как губы Шото смыкаются вокруг головки его члена – иначе Мидория рискует кончить прямо сейчас. Все это абсолютно точно не сравнится с его фантазиями. Тодороки не знает, откуда у него такие навыки, он никогда не делал этого и сейчас делает все абсолютно инстинктивно, интуитивно, и, похоже, Изуку нравится. Например, сейчас, когда Шото посасывает головку, щекочет кончиком языка уздечку, Мидория жмурится и прикрывает левой ладонью рот, все же издавая тихий стон, и сжимает правой рукой волосы на затылке Шото. Тодороки жалеет, что они делают это в общежитии: он не услышит громких стонов, например, сейчас, когда вбирает член в рот почти полностью. Мидория тянет Тодороки на себя, больше не может сопротивляться желанию целовать – долго и влажно – посасывая губы, лаская языком, буквально вылизывая: это что-то вроде «я, блять, люблю тебя». Шото попутно расстегивает брюки – черт знает, зачем он сюда пришёл в форме академии, если собирался заниматься таким, - а Изуку шарит рукой в ящиках тумбочки в поисках полупустого тюбика. Тодороки отрывается от губ Мидории, когда слышит грохот упавшего с тумбочки мобильника в чехле со Всемогущим. Шото замечает, что на экране смартфона открыта в полноэкранном режиме фотография с фестиваля, на которой костюм, непригодный для использования пламени, обнажил правую его сторону и даже смущается от мысли о том, что мог творить Мидория, имея смазку и эти фотографии. Тогда обладатель «одного за всех», залившись краской и отведя взгляд, вручает Шото тюбик со смазкой. Юноша с гетерохромией вскидывает брови и тут же снова ловит губы Изуку для поцелуя, насколько он может нежного, потому что он абсолютно точно не рассчитывал на такое развитие событий (а тем более не рассчитывал на наличие у Изуку смазки), поэтому это тоже что-то вроде «я, блять, люблю тебя». И да, Изуку совершенно точно не скажет вам, откуда у него анальная смазка, но по секрету скажу вам я, что переходный возраст не обошёл стороной и этого стеснительного юношу, в то время как фантазия эволюционировала и представляла ему картинки весьма не невинного содержания. Да, чёрт возьми, он ласкал себя, представляя Шото Тодороки и в этом нет ничего такого, окей, да? Шото обильно выдавливает смазку, так что пара капель даже скатывается и падает на простыню – он специально использует левую руку для максимального комфорта, пока холодные пальцы правой гладят внутреннюю сторону бёдра Изуку. Тодороки внимательно следит за реакцией Мидории – когда он вводит один палец, зеленоволосый юноша не морщится, а только сильнее сжимает его плечо; когда добавляет второй – подаётся бёдрами вперёд, принимая глубже. Изуку насаживается на пальцы Шото, потому что он ждал так долго не для того чтобы мучиться с растяжкой; но он определённо должен заметить, что пальцы Тодороки ощущаются там намного лучше, чем его собственные. Особенно сейчас, когда подушечки пальцев прижимают простату – Мидория несдержанно ахает и выгибается навстречу и притягивает Шото к себе, сминает его губы своими, потому что, да, он такой, он не может просто получать – ему нужно вдвое больше отдавать. Тодороки добавляет третий палец, Изуку ему что-то шепчет, целуя обожженную кожу правой стороны лица, но Шото не слышит – слишком громко кровь стучит в висках, слишком трудно уже терпеть возбуждение. Он заглядывает в глаза напротив и понимает, что медлить смысла уже нет – глаза совершенно темные, дымкой заволоченные, а не изумрудные, блестящие; на лице нет выражения боли, только удовольствие. Шото быстро выпутывается из нижнего белья, двигает Мидорию ближе к себе, снова залившегося отчего-то краской, – казалось бы, чего уже стесняться, - и, проходится рукой, вымазанной в смазке, по члену, возбужденному уже настолько, что невыносимо тянет внизу живота. Входит Тодороки медленно, одним плавным движением заполняя Изуку полностью. Он выдыхает холодом, потому что чувствует, как растягиваются горячие атласные стенки, обволакивают, точно Изуку сделан под Шото. Зеленоволосый юноша улыбается уголками губ, шепчет что-то, слышное только ему, но наверняка что-то нежное, и гладит Шото по правой щеке. И с этого момента стрелки часов не двигаются, будто у кого-то из этих двоих есть причуда, останавливающая время. Тодороки начинает медленные движения, пытается сдерживаться, быть аккуратным, но с Изуку совершенно невозможно – он выгибается, подаётся бёдрами навстречу. Мидория укладывает ноги на бёдра Шото, прижимает к себе, уже просит глубже, несмотря на стеснение, румянец, не сходящий с щёк, потому что член Тодороки ощущался намного лучше, чем собственные пальцы, намного лучше чем всё. Тогда Шото начинает двигаться быстрее, нет смысла уже медлить. Его правая рука сжимает простыню, служит точкой опоры, а левая запуталась в мягких зелёных кудряшках; дыхание уже сбилось, будто он забывает вдохнуть между короткими поцелуями, которые он оставляет на ключицах. Мидория снова теряется в ощущениях – поцелуи, морозное дыхание, от которого бегут мурашки, размашистые глубокие движения. Он хочет не только получать, но и отдавать – жмётся ближе, хотя между ними и так остались бесконечно малые величины, перебирает волосы на затылке и тихо стонет, потому что это чертово общежитие. Тодороки ведёт от такой податливости: он теперь опирается на колени, хватает Изуку за бёдра, держит почти что на весу и входит быстро, на всю длину, до последнего сантиметра, меняя угол, так что с припухших губ Мидории срывается несдержанный громкий стон. Запомните, с этой минуты юный Мидория стал зависим от этого ощущения – этого импульса тока, пронизывающего всё тело, отдающегося, кажется, покалыванием в кончиках пальцев; и он тихо просит «ещё», тянет Шото на себя и утыкается носом ему в шею. Изуку следует за каждым прикосновением: на каждый толчок отзывается стоном – тихим, коротким, но Шото всё равно накрывает его рот рукой; выгибается, прижимается ближе. Юному Тодороки ветер страсти срывает тормоза – глубокие размеренные движения превращаются в быстрые, с высокой амплитудой и сбившимися темпом; Шото изредка прикусывает кожу на шее Мидории, засасывает – ему определённо придётся поднимать воротник рубашки выше. От Шото уже почти пар идёт, левая сторона не справляется с регуляцией температуры, с жаром, охватившим юношу, и в комнате уже душно – по телам юных героев скатываются жемчужинки пота. В полумраке комнаты, едва освещённой только фонарем с улицы, волосы левой половины Тодороки кажутся серебристыми, и он ещё больше похож на ледяного принца. Шото закрывает рот Изуку ладонью, заглушает собственные стоны, но какой-то полуночник, шаркающий тапочками, всё равно останавливается напротив двери в комнату Мидории, услышав сдавленные стоны и ритмичные постукивания изогнутой спинки кровати о стену, и, хмыкнув, идёт дальше, потому что ну кому может придти в голову, что юный стеснительный Изуку Мидория сейчас стонет под молчаливым и хмурым Тодороки Шото. Мидория всё прижимает Шото к себе, царапает короткими ноготками спину. Тодороки оставляет его шею, усыпанную бордовыми пятнами засосов, смотря на которые Изуку будет заливаться краской ближайшую неделю, в покое; убирает руку с распахнутых губ зеленоволосого юноши и теперь ловит его стоны своими губами. Поцелуи, такие нужные сейчас обоим, получаются мокрыми, с пошлым причмокиванием. Мидория чувствует, как тугой узел развязывается внизу живота, будто кто-то медленно тянет за ниточку; закрывая глаза, видит фейерверки и затем вытягивается в струнку, чуть ли не вскрикивая – он кончает, пачкая спермой свой живот, и ему кажется, что через несколько секунд комната на мгновение озаряется светом, точно вспыхнул огромный костёр. Тодороки оставляет следы зубов на плече Изуку, прижимая кудрявого юношу к себе настолько близко, что предел того числа миллиметров между ними стремится к нулю, и кончает. Руки Изуку скатываются со спины Шото, он опускает ноги, чтобы Тодороки смог выйти из него и устроиться рядом. Мидория пытается выровнять дыхание, прийти в себя, стереть наконец эту улыбку с лица, а потом найти салфетки где-то в той же волшебной выручай-тумбочке. От Тодороки идёт пар, а капельки пота превращаются в кусочки льда, и из ниоткуда начинают падать мелкие снежинки. Юноша приподнимается на локтях и принимается осыпать раскрасневшиеся щёки Изуку поцелуями, поддавшись приступу нежности. - Что ты делаешь? – тихо спрашивает Мидория и снова улыбается, укладывая руку на плечо Шото. Эйфория после оргазма потихоньку сменяется стеснением и Изуку даже стыдно за своё развратное поведение. - Пытаюсь поцеловать каждую твою веснушку, - с совершенно серьёзным видом отвечает юный Тодороки и продолжает свою миссию. Потом они вместе подбирают одежду с пола, плетутся в душ, потому что утром там определённо будет много народа, считают следы засосов перед большим зеркалом в душевой на своих телах, и по числу нанесённых отметен определённо выигрывает Шото. После душа они заваливаются в комнату Тодороки, потому что сил дойти до комнаты Изуку совершенно нет, а чтобы разойтись по разным комнатам, нужно приложить ещё большую силу, чтобы расцепить их переплетенные пальцы. Они засыпают на узкой кровати, чтобы завтра быть на уроках и тренировках – помятыми, невыспавшимися, но счастливыми.