Stigma

      Юнги не любит сладкий кофе и сладкую ложь. Ему по душе горькая правда и острые слова. Если съесть слишком много сладкого, его стошнит. Если слишком долго смотреть на то, что его разрушает, и слушать слова, сахарным сиропом залепляющие уши, догадываетесь, что будет? Приторная смерть растворилась в нём без остатка, как сахар в кофе. А он не любит сладкий. Если поджечь алкоголь, смешанный с его кровью (а этим дерьмом Юнги наполнен под завязку), он вспыхнет и испарится. Тэхён вдохнёт его вместе с воздухом, и Юнги осядет в его лёгких.

Я вылечу все твои раны, омою их собственной кровью.

      В голове Юнги кружится чужая планета со скоростью тысяча миль в секунду; лёгкие горят, и ему больно дышать. Ультрафиолет проникает сквозь озоновый слой, ядовитые испарения отравляют мысли. Голубые реки выходят из берегов, стремясь разорвать кожу, стены окрашиваются в их тёмно-красный цвет. Он закрывает глаза, пытаясь сбежать от этого ирреального видения, только забывает, что внутри него разворачивается самая настоящая война, так что осознанная слепота совсем не спасает. В воздухе — яд, яд в крови, кровь на кафеле, кафель на стене, стена — его барьер, который так легко разрушает его виноватый взгляд. Он борется сам с собой за свою жизнь и кричит от бессилия.       — Какая по счёту? — Тэхён достаёт из кармана пачку сигарет, наверное, что-то очень крепкое, способное вытрахать все его больные лёгкие. Он курит много, может за день выкурить целую пачку, а потом изо рта выкашливать гниль. Ничего не меняется.       — Не знаю, может, третья. Не нахожу смысла считать, — Юн затягивает дорожку какого-то белого порошка, затем с глубоким вдохом откидывается на кровать. Ничего не меняется.       Каждый убивает себя как может.       Тэхён курит, чтобы побыстрее сдохнуть. Он хоронил себя дважды, у него разбитая память, кости, сердце, и иногда ему кажется, что он не переживёт этот бесконечный день, потому что ночь всё никак не наступит, а он ждёт и ждёт, когда взрывная волна достанет его. Глаза режут, Тэхён не принадлежит себе, и его мысли, погребённые под обломками отрывистых и грубых слов, отравляют его изнутри. Страх и отчаяние проросли в его гнилых лёгких и цветут пышно, а в некоторые ночи он хочет ранить себя самостоятельно, хочет закатить истерику и плакать с надрывом, потому что он не знает, как справиться со своей жизнью, будто это ещё один квест, который Тэхёну надо выполнить. Но всё, что он может сделать, — это включить беззвучный режим.       — Не думал, что это смешно? — Ким выдохнул дым и посмотрел на Юнги, который уже растворился в своей несуществующей обители.       — Смешно смотреть на человека, которому я вдалбливаю, что курить по несколько пачек в день — ебучее дерьмо. У меня отравление шумом, фальшивым смехом и криками, и я могу улыбаться сколько угодно, а ты так и не разгадаешь секрет, который за этим прячется. Если ты думаешь, что я, блять, просто навыдумывал себе всего, и это только в моей голове, то я не буду спорить с тобой. Но плохие ночи приходят в любом случае, и когда это случается, я остаюсь один.       Героин — самая любимая сладость Юнги. В этом случае он делает исключение только для неё, даже когда блюет собственной кровью. Побочные эффекты: организм Юна не выдерживает такого количества наркотических веществ.       — Но ты не один, — возмутился Тэхён. — Я рядом. Перестань быть таким смелым, хён.

* * *

      Свет вымирающих ламп на одиноких улицах, больные глаза, взгляды прохожих — всегда осуждающие. Юнги чувствовал себя изолированным от всего мира, словно на необитаемом острове посреди океана слёз. Он тонет в этом океане и постоянно идёт ко дну, нуждаясь в спасении. Мысли запутаны, связаны и иногда как будто переплетены. Его сердце впитало солёную воду и теперь, вздувшись, как тело утопленника, давит на грудную клетку. Ноющая боль не отпускает даже во сне. Ядовитые водоросли опутали лодыжки, а в лёгких — песок, но он хочет дотянуться до солнца и сгореть.       Юнги хочет взрываться на ночном небе и хочет запомнить это. Даже огромного океана ему не может быть достаточно.       Стеклянное крошево резало пальцы, пока Юнги запихивал его в глотку; луна плакала, а серебряные водопады выбивали окна. В два ночи на полу танцевали тени, холод лился сквозь трещины, надрывно кричал голос в наушниках. Юнги мечтал вытащить своё сердце и убедиться, действительно ли оно бьётся. Он хотел написать что-то красивое, а не отвратительное и грязное, чтобы Чимин прочитал и всё понял; чтобы его слова обняли Чимина и заставили чувствовать себя лучше. Но он не знал как, и сердце болело и билось так, будто мечтало вырваться и отправиться следом за таблетками в унитаз. Юнги не думал, что когда-либо чувствовал себя более разбитым, чем в тот момент. Лампочка взорвалась, батарея телефона разрядилась, по опустошённому телу шли трещины, а он просто хотел зажечь в Чимине свет.       Но у него больше не было права.

* * *

      Пятый этаж, квартира №64. Здесь живёт Ким Тэхён. Одинокий, возможно, очень даже забавный парень с крепкими сигаретами и всегда печальной улыбкой.

      Такова уж моя доля — огорчать тех, кому я обязан дарить радость.

      Их разделяло лишь десять этажей, но Юнги никогда не пользовался лифтом. Он не любил спускаться в одинаковом темпе — где-то быстро, где-то слишком медленно. Юнги по дороге всегда размышлял о том, что же интересного рассказать Тэхёну. Чаще всего это были истории из колледжа, смешные и не очень. О Чимине они говорили редко; Юнги предпочтительно искал ответы самостоятельно, но каждая его попытка всегда была обречена на провал. — Я чувствую себя куклой вуду в его руках, — Юн берёт в руки какой-то старый дряхлый дневник с чёрной обложкой, края которой сильно подожжены, словно специально. — Он втыкает в меня иглы — глаза, живот, сердце — я лишь крепче сжимаю зубы. Опаляет огнём, и плевать, что это всего лишь дешевая зажигалка, которая сдохнет через семь щелчков. Я просто чувствую, как начинает плавиться моя восковая рука, и вижу его блядскую кривую ухмылку, и этого достаточно, чтобы чувствовать пустоту к нему до конца жизни. А лучше вообще ничего не чувствовать. Я не хочу даже дышать с ним одним воздухом, он слишком грязный. Как он ещё не задохнулся? Он чёрной копотью оседает в лёгких и сокращает и без того недолгую жизнь, когда всё, о чём я могу думать, — где спрятан я настоящий? Интересно, а Пак думает об этом, всаживая в меня очередную иглу? Куда я подевался? Не хочу, чтобы он говорил о том, что я, облитый ложью и воском, стою на каминной полке. Что я, как бабочка, пришпиленная к бумаге, — ещё один экспонат в его ненормальной коллекции глупых кукол. Абсурдность моей жизни превышает любые нормы и заставляет чувствовать себя ненормальным, но те, кто говорил нам, что это плохо и неправильно, просто не были куклой в чьих-то руках.       Юнги с бешеной скоростью рвёт на мелкие обрывки тот самый дневник и швыряет их куда-то в другую часть квартиры. Тэхён разглядывает в них совместные фотографии Чимина и Юна. — О да, это нормально, абсолютно. Воск почти расплавился и стёк вместе с фальшивыми словами, которые Чимин вешал на меня, как шары на ёлку, стараясь украсить. Чимин — кукловод, и это его сущность. Я слишком слабая личность, чтобы противиться, так что не удивительно, что являюсь всего лишь пустой куклой из всякого мусора. Но у игрушек тоже есть чувства.       Тэхён наблюдал за ним и не проронил ни слова до тех пор, пока…       — Тэхён-а, я устал, — сказал Мин, встав с кровати. Он подполз к Тэхёну и начал рыдать, слегка держа того за руку. Всё его тело дрожало и казалось готовым вот-вот взорваться. — Ты знал, что в итоге придётся упасть, но всё равно шагнул в пропасть.       Ким вытирает солёные слёзы Юнги своей кофтой и кладёт свою голову на его.       — Как бы грубо это ни звучало, но ты — свалка отвергнутых чувств, чужих мыслей, опустевших слов и ненужных желаний. Пустота криво улыбается и вполне человеческим голосом шепчет о том, как ты жалок. Эта самая пустота носит святое имя и живёт внутри тебя. Ты выбросил этого человека из своей жизни, только позабыл, что свалка — это ты сам. Теперь он навсегда в твоём сердце. Прекрати себя жалеть. Всё, что есть в твоей голове, — это истекающие кровью слова. Пули не всегда бывают в виде пуль, хён. Ядовитый свет люминесцентных ламп в квартире Тэхёна раздражает воспалённую сетчатку, и солёные слёзы Юнги, капающие на его изрезанные руки, разъедают эпидермис. Сейчас Юнги желал, чтобы Тэхён положил ладони на его горло и сдавил посильнее. Он хотел, чтобы на шее остались синяки, хотел, чтобы лёгкие горели и голова кружилась. Юнги до смерти желал, блять, чтобы Тэ выбил из него всю эту дурь. Отпинал ногами, разбил лицо, сломал нос и заставил плеваться кровью. Облил бензином и бросил спичку, в конце концов.

      Что самое страшное в слезах? Осознание того, что они ни черта не изменят.

* * *

Осени, наверно, очень обидно, что её ассоциируют с депрессией или меланхолией. И пусть это всё осень, но она не меняет ни черта. Когда всё тускнеет и разваливается, Юнги разваливается на части вместе с ней. Его скелет не выдерживает взваленных на него обязательств и идёт трещинами, осколки костей пронзают плоть, и Мин корчится на полу с очередным приступом головной боли и самоненависти. Он обязательно достанет старые пластинки и сдует с них пыль, откроет фотоальбом и воскресит в памяти всех людей, исчезнувших из его жизни. Откаты в прошлое никогда не кончаются ничем хорошим; Юнги пересыпает осколки воспоминаний из ладони в ладонь, и они режут кожу, впиваются и застревают так, что не вытащить. Ставит на повтор те самые треки и находит себя на пустой кухне в три ночи с кружкой давно остывшего чая, разбавленного слезами, и его тошнит от осознания того, насколько всё это типично и жалко.       Его одиночество ощущается не как спасение, а скорее как напоминание обо всех оставленных Юнги. И он почти готов опуститься на колени и молиться, пусть и не знает ни одной молитвы. Но именно сейчас ему так отчаянно нужно знать, что с ними всё в порядке.       Один маленький знак, пожалуйста?       Он понимает, что его банально привязывают к себе, играют на жалости, совести и чувствах, и эти отношения медленно разрушают Юнги. Неосознанно перенимая привычки и взгляды на вещи, он забивает плейлист его песнями, а голову — мыслями. Однажды просыпается с мыслью о том, действительно ли боль от режущего кожу лезвия приносит облегчение, и когда на руке появляются капли крови, понимает, что всё это зашло слишком далеко. Он умоляет никогда не бросать, но именно так он в итоге и поступает. Мутное солнце тонет за горизонтом, и дым заполняет легкие. Юнги отчаянно хочет прокашляться, проблеваться и вывернуться наизнанку, лишь бы тоска перестала разъедать его изнутри, но в конце концов он заслужил гораздо худшее наказание, и Юнги об этом знает.

Возьми мою руку. Нам ещё многое предстоит пройти.

В доме Тэхёна творится настоящий хаос, и в то же время его самые светлые воспоминания занимают почти всю квартиру. Белые стены обклеены непонятными для Юнги жёлтыми записками.

      «Так не хочется отпускать тебя сегодня на работу, Чонгу-а. Возвращайся поскорее!»       На полу в кучке лежали скомканные белые записки, словно Тэхён хотел от них всячески избавиться, но никак не мог.       «Прости, Прости, Прости, прости, прости, прости, прости»       — Почему ты не выбросишь этот мусор? — спросил Юнги, перебирая смятые стикеры и параллельно наблюдая за Тэ, который делал кофе. Точнее, латте. Но что-то у Тэхёна это не выходило.       — Я сохранил каждый момент, каждую смятую бумажку, оставленную тем человеком.       — А кто он? Ты никогда мне о нём не рассказывал.       Тэхён уже сбился со счёта, который раз он пытался сделать тот самый чёртов латте, но руки дрожали, и Тэхён проливал то молоко, то эспрессо, полностью игнорируя вопросы Мина. Он понятия не имел, как пользоваться той кофемашиной, которая стояла у него относительно давно. Она была вся покрыта пылью, и на ней слегка виднелись царапины. Но удача повернулась Тэхёну лицом: он, наконец, выполнил обещанное и поставил чашки с готовым латте на стол.       — Чон Чонгук.       — А?       — Тот самый человек — это Чонгук, — Тэ попробовал своё латте и сделал не самое приятное выражение лица. Вкус говорил сам за себя. — Если не хочешь ощутить вкус ужасной горечи и моих неумелых рук, то лучше не стоит даже притрагиваться к чашкам.       — Расскажи мне, Тэхён-а.       Минуты три они сидели в полной тишине, пока Тэхён, наконец, не собрался с мыслями.       — Сейчас я бы хотел, но не могу никак описать, что я чувствую, если слышу его голос. Отзвуком, отблеском чувств отзывается и ведёт ниже на уровень. Ответов нет и не будет; я не справился. Иногда я думаю о нём, просто думаю, ну знаешь, всякие мысли, вроде любит ли Чонгук пасмурную погоду, или что ему нравится больше — рассвет или закат. Так вот, от этих простых вещей мне иногда хочется плакать, и у меня болит внутри, и ощущение, будто в горло засыпали битого стекла. Я не могу сделать вдох, я не могу сделать вдох, я не могу, — Тэхён дрожащим голосом делает глоток того самого отвратительного латте. — Я хотел бы сказать ему столько всего, например, что он человек — не обязательно быть идеальным, или что у Чонгука самая красивая улыбка, которую я только видел, или что благодаря нему я научился не реагировать так остро на неудачи, но я не могу. Всё, на что меня хватает, так это на слёзы и бессвязные мысли глубокой ночью. Я захлебываюсь своей искренностью и ничего не могу с этим сделать. Каждое проглоченное слово оседает в сердце, поэтому оно весит, как будто, тонну. Это называется тяжесть на сердце. Многие говорят, что со временем пройдёт, но, как всегда, становится хуже. Однажды за завтраком Чонгук опрокинул кофе на мою футболку, а когда я разбил тарелку — он заставил меня ходить по осколкам, и я задыхался от его едкого смеха, а ночью плакал в его руках. Знаешь, он был барменом, постоянно делал мне кофе. Эта кофемашина каждый раз напоминает мне о нём, даже аромат кофе. Когда он уходил на работу ранним утром, я не хотел его отпускать и валил на кровать, а он так ярко улыбался, и солнце светило на него, что я не устоял и целовал его. Так и появлялись жёлтые записки, но я не помню, как появлялись белые.       — Где он сейчас?       — Я… не знаю. Мы так давно не общались с ним. В любом случае, не забивай себе этим голову, хён.       Сердце Тэхёна оплетено ветвями шиповника, и лепестки — ядовито-розовые и горчащие — устилают мокрый мрамор раковины. Туалет заливает холодный белый свет люминесцентных ламп, раздражая воспалённую сетчатку. Он давится очередным приступом кашля, утирает выступившие слёзы, умывается ледяной водой, собирает лепестки в ладонь и смывает в унитаз. (Почему нельзя так же просто смыть любовь?) Горячие ладони вырывают из груди хрипы на грани слёз, и где-то внутри голая ненависть разъедает плоть, отравляет кровь. Дрожащие губы размыкаются, притягивая голодный взгляд, и хватка слабеет.

* * *

      Очередная доза кружит голову, и у Юнги возникает желание полностью забыться. Он в окружении незнакомых людей принимает одну дозу за другой, игнорируя слова: «Может, хватит?».       Сейчас он в клубе, здесь неплохая выпивка и отличный способ провалиться в себя, отказываясь от всех проблем. Вот только Юнги совсем забывает о минимальной дозе. Его напрочь разъёбывает, и ему от этого хорошо. Юнги шатается под музыку, пытается танцевать и хватается за каждого попавшегося, грязно целует и кидает куда-то в сторону. Снюхивает по две ровные тонкие дорожки через свернутую в трубочку пятидесятидолларовую купюру на пару с какой-то незнакомкой. Он вдыхает глубоко, щурится от покалывания в носу и мертвецки падает на диван.       Его накрывает всегда быстро. Охуительнейшее чувство.       Сначала в носу неприятно саднит. Юнги трёт его тыльной стороной ладони и вдыхает ещё глубже. Незнакомка что-то лепечет, говорит много и без остановки, но Мин не слышит и чувствует лишь подступающее чувство пёстрых фейерверков под веками. Через несколько минут — невыносимую эйфорию.       Юнги вдыхает кокаин и вместе с ним — жизнь. На ёбаный час.       Но что-то в этот раз ударило в голову Юнги, и его эйфория резко испарилась, заменяясь невыносимым желанием сломать себе руки, ноги или просто исчезнуть. Юнги смахивает остатки белого порошка со стола и направляется на выход, чтобы подышать свежим воздухом и прийти в себя, но вместо этого падает посреди танцпола.       А Юнги даже не замечают.       Люди танцуют и смотрят, как Юнги потихоньку начинает сходить с ума. Или уже сошел.       — Ну и что ты наделал? — знакомый силуэт еле поднял Юнги с пола и усадил на ближайший диван. — Сколько ты принял?       — Пять. Не знаю, — Юнги совсем не хотел плакать, но все его желания теперь неконтролируемы. — Тэхён, оставь меня.       Мин резко встает и выбегает на улицу, но Тэхён не смеет его не оставить.       — Хён, перес…       — Мне в спину дышит зима, душит холод. Зачем ты лезешь в душу своими дрожащими от эмоций пальцами и ими же стираешь слёзы с раскрасневшихся щёк? Слушай, ты пытаешься меня вылечить, стараешься подарить веру в счастливое будущее. Но каждый год — как ещё одно звено в цепи, обмотанной вокруг моей шеи. Я больше не хочу улыбаться, глядя тебе в глаза, и заверять, что со мной всё будет в порядке, потому что я живу с мыслями, что этот год — последний. Пора уже понять, после стольких лет допускания одних и тех же ошибок, что на самом деле всем плевать, как у меня дела. Всем плевать, как я чувствую и что я делал вчера вечером. Люди задают эти вопросы лишь бы услышать то же в ответ и поделиться тем, что накипело. Никто не станет меня слушать. Я жду каких-то изменений, но всем этим пустым надеждам место в мусорке. На завтрак у меня три таблетки, в обед я пытаюсь справиться с накатившей истерикой в туалете колледжа, а ужин заменяет мне героин. Морозный воздух пробирает до костей, но я не закрываю окно. Что проще — прыгнуть с четвёртого этажа, умереть от передоза или позволить болезни медленно пожирать себя? Я тоже не знаю. Юнги дрожит и боится подпустить к себе кого-то, потому что… — я причиняю боль тем, кому доверяю. Даже тебе. Я не хочу, чтобы ты жалел меня, но ты жалеешь. Зачем?       — Ты никогда не задумывался о том, что не способен отличить реальность от выдуманного? — Тэхён достал пачку сигарет и закурил. — Даже я. Вдруг меня не существует?       — Замолчи, я не настолько ещё…       — Не трать слова на тех, кому плевать, на тех, кто роняет, как дела, чтобы самому поднять и ответить. Оставь себе лучшие моменты в своей жизни, потому что в них не было всех тех, кому ты так стремишься открыться. Побудь эгоистом, подумай, наконец, о себе, Юнги.       Тэхён усадил Юнги в автомобиль и купил небольшую бутылку прохладной воды, чтобы тот хоть немного начал соображать.

* * *

Учёба начала налаживаться, и Юнги полностью погрузился в неё, вновь войдя в список лучших студентов месяца. Его появлению в колледже радовали все его знакомые и друзья, и Юнги почувствовал себя наконец кому-то нужным. Просто нужным. Приходя домой после тяжёлого дня, Юн оставлял Тэхёну голосовые сообщения о том, как прошёл его день, о всех своих переживаниях. Всё было как и прежде: Юнги всё ему рассказывал и был полностью открыт, вот только Тэхён не отвечал. Солнечный свет пробрался в сон Юнги, добавив в него нечто прохладное и неизвестное. Он повернулся, и безликие образы постепенно стали принимать форму холодного одеяла и привычных белых стен. Когда он открыл глаза, то увидел низковисящий потолок, небольшое окно в конце узкой спальни и старый деревянный пол под изношенным ковром. Эта комната Тэхёна.       — Так долго спишь? Неужели сильно устаёшь в последние дни? — знакомый голос заставил Юнги повернуть голову. Тэхён сидел на полу и перебирал белые записки.       — Тэхён? Как я здесь оказался?       — Вчера ты принял героин, и потерял сознание. Я отнёс тебя сюда, в твоей квартире так холодно, — Тэхён поправил одеяло Юнги, но тот резко встал. — Где ты был целую неделю?       — Это не так важно, хён. Я рад, что ты сократил дозу.       — Говори.       Резкий тон Юнги заставил Тэхёна насторожиться; он впервые видел его таким злым. — Никакой теплоты, ностальгии или желания. Не остается ничего, кроме горечи и обеспокоенности, ржавого чувства вины, и я давно потерял ориентиры, больше не знаю, что правильно, а что нет. Может, я и заслужил подобного бесславного конца, может, даже о нём и знал. Вырванные фотографии из газет и журналов похожи на мои воспоминания, которые тоже вырвали когда-то давно и присвоили себе, чуть позже отправив в печь за ненадобностью. Моё сердце лежит в пустой могиле, фантомная боль стала единственной спутницей, и у меня ничего не выходит по совести. Иногда я мечтаю снова ощутить звенящую пустоту внутри, но с тех пор как я решил предать её, у меня внутри желудка ком из сказанных фраз, и я все пытаюсь откашляться, но ничего не выходит. И если это моя судьба — стать просто еще одним именем на бумаге, то для тебя я хочу остаться домом. — Но ты и так для меня останешься домом, потому что у меня нет человека ближе, чем ты, Тэхён-а.       Они вышли на балкон с баночкой прохладного пива, чувствуя странную горечь и приближающуюся потерю. Тэхён облокотился на перила и едва наклонился, разглядывая внизу проходящую мимо жизнь и тени, расстилавшиеся на ночной траве. Юнги стоял рядом с ним, отпивал алкоголь и вздрогнул, когда Тэхён прошептал:       — В один прекрасный день я исчезну.       Юнги хотел пропустить эти слова мимо ушей, но раздавшийся удар в сердце заставил его ответить Тэхёну дрожащим голосом:       — Нет, не надо исчезать.

* * *

Пятый этаж, квартира №64. Здесь живёт Ким Тэхён. Одинокий, возможно, очень даже забавный парень с крепкими сигаретами и всегда печальной улыбкой.       Юнги встаёт рано утром и направляется в ту самую квартиру, обклеенную жёлтыми записками. Дойдя до квартиры, Юнги звонит, но никакой реакции. Стучит, как ненормальный, но в квартире словно никого нет.       А может, и не было вовсе?       По коридору шёл мужчина, его внимание привлекло то, с какой силой Юнги стучал и с каким желанием рвался попасть в ту самую чёртову сорок девятую квартиру с жёлтыми записками и ароматом кофе.       — Что вы делаете?       — Я пришёл к своему другу, — Юнги дрожал и чуть ли не начал царапать дверь квартиры.       — Но здесь никто не живёт уже больше пяти лет. Вы точно не ошиблись дверью?       — Нет, это она! Восьмая квартира, где живёт Тэхён. Ким Тэхён.       — В этой квартире никто не живёт уже очень давно.       Слёзы ударили в лицо Юнги, застали его врасплох и разбили всё его тело на тысячи необратимых осколков.       Юнги бежал, как ненормальный, ударяясь об стены и стараясь не разреветься от осознания того, что Тэхён — это всего лишь выдумка, иллюзия, которой способствовали чёртовы наркотики. Неужели человек способен скучать по тому, кого не существует?       Он рыдает от боли, разъедавшей все его внутренности, будто она — кислота, которая разъедает наружный слой эпидермиса. Ощущения те же. Тэхён умирал каждый раз, когда Юнги говорил, что хочет покончить с собой. Тэхён изнывал, когда Мин попал в больницу по своей же глупости, тупости, по своему желанию. Тэхён слышал, как дрожал его голос. Он видел, как дрожали руки Юнги, испачканные собственной кровью, блядь. Он буквально слышал, как алые капли падали на холодный кафель в ванной и разбивались об него. Разбивался тогда и Тэхён.       Тэхён своими собственными руками перебинтовывал руки Юнги, шептал, что всё будет хорошо, вызывал скорую помощь и мысленно молил Бога, чтобы она приехала поскорее.       И сейчас Юнги плачет и понимает, что никто не способен больше помочь ему так, как помогал Тэхён. Он выбежал на улицу, рухнул у скамейки и зарыдал навзрыд. Дождь со снегом царапали его отчаянное лицо, и Юнги потянулся за пакетиком в своём кармане, чтобы увидеть Тэхёна вновь. Вместе со своей белой смертью он достал записку.

      «Оставь себе лучшие моменты в своей жизни, потому что в них не было всех тех, кому ты так стремишься открыться, хён».