Только мы и луна

Я проснулся в четыре по японскому времени, готовый к новому дню. Все попытки снова заснуть потерпели неудачу, поэтому я лежал, слушая, как белоснежный кондиционер с глянцевым, поблескивающем на солнце, покрытием нагнетает воздух, издавая звуки, похожие на урчание дракона. Я успел пересмотреть «Твое имя», сидя в наушниках, в ожидании, пока проснется мама. Около шести она повернулась ко мне и сонно положила голову мне на плечо, что было неудобно. Завтрак, который нам принесли в номер, к моему удовольствию, включал, помимо полного отрицания стандартного американского завтрака, деликатную мясную нарезку. Костюм, который я планировал надеть на сегодняшнюю прогулку по городу, в процессе отбора получил повышение и был признан достойным ужина в «Suke6 Diner», поэтому, когда я принял душ и усмирил волосы, мы с мамой полчаса обсуждали разнообразные плюсы и минусы наличных нарядов, прежде чем я решил одеться под Люсьена из «Убей своих любимых»: классические ботинки, кремово-желтые брюки и темный джемпер поверх голубой рубашки. Сам не знаю, почему именно стиль Карра я решил выбрать… Скорей всего из-за того, что я совсем недавно познакомился с данной личностью и хоть он и был полной моей противоположностью, я смог проникнуться столь противоречивой натурой, не оставляющей бесстрастным ни одну живую душу. Время подходило к десяти часам, и нервы мои шалили все больше и больше. Я волновался перед встречей с Джоном, волновался, ведь он назначил мне очередную прогулку, охарактеризовав ее как, цитирую: «Самая незабываемая прогулка из всех самых незабываемых прогулок», волновался, что неудачно одет, волновался, что мы окончательно забудемся и я переступлю ту черту, удерживающую Джонсона на расстоянии, в надежде не сильно задеть его при взрыве под названием «возможный переезд», волновался, волновался, волновался. Мама пыталась со мной заговаривать, но я не слушал. Я уже хотел просить ее подняться к Джонатану и проверить, как там он, когда в дверь постучали. Я открыл. Конечно же на пороге стоял ОН со своей фирменной улыбкой, под действием которой все мои планы по удержанию дистанции рушились в момент. -Забавно, — Джонатан рассматривал выгравированную надпись на пряжке моего ремня. -Не называй мое достоинство забавным, — ответил я, еле сдерживаясь от полу-саркастического, полу-неловкого смешка, заставив парня отвести взор от нижней половины моего тела. -Ну не здесь же, — произнесла мама за моей спиной, но я уже достаточно смутил Джонсона, чтобы смелее смотреть в его небесного цвета глаза. -Точно не хочешь пойти? — спросил я маму. -Я иду в парк Хибия, — пояснила она. -К тому же вам двоим тоже нужно проводить время наедине. Не обижайся. Оторвитесь там, куда бы вы не пошли, за меня вдвойне. -Окей, — ответил я, стиснув маму в объятьях. Она поцеловала меня в голову, над самым ухом.

***

На этот раз нам предстояло добираться на запутанном, крайне непонятном метро, потеряться в котором не составляло ни малейшего труда. Единственное, что меня радовало в данной ситуации — это то, что для большего эффекта неожиданности Джон завязал мне глаза, а значит с меня ответственность за ориентировку и передвижения полностью снималась. Все время я ощущал тепло мягкой руки, крепко державшей меня и наставлявшей на верный путь, оберегая от спотыканий, столкновений с прохожими и прочих неловких ситуаций. Целый час отделял от ответов, скрытых темнотой шелковой ленты, ставшей моей собственной таинственной пеленой. Покинутый метрополитен сменился радостными детскими воплями, веселыми переговорами взрослых и заливистым смехом наших ровесников. Я удивился: неужели Джонсон привез меня не в какое-то уединенное место, как я изначально предполагал, а вполне себе общественное? Спустя еще пару минут мы зашли в небольшое, грохочущее и слегка шатающееся, будто подвешенное в воздухе, помещение. Окружающие нас до этого звуки немного стихли… -Можно? — спросил я. -Можно, — ответил уже родной голос. Взявшись пальцами за концы мягкой ткани, я решительно потянул их и развязал повязку. Сперва яркий дневной свет ослепил меня, не давая разглядеть хоть что-либо. Поморщившись еще какое-то время, быстро моргая в попытке прогнать неприятное ощущение, я наконец восхищенно вздохнул, не в силах произнести что-либо — мы оба стояли в кабине фуникулера, постепенно поднимавшегося по канату над огромным парком развлечений. От количества аттракционов и их красоты дух захватывало даже больше, чем от понимания примерной высоты, на которой я сейчас находился. -Джонатан… — только и вымолвил я, вцепляясь в черные перила и стреляя глазами то в одну точку «Yomiuriland», то в другую. -Нравится? — спросил меня мой спутник, обнимая со спины, но даже так я знал, что прямо сейчас на его красивом лице та самая самодовольная улыбка. Он не нуждался в моем ответе, чтобы понять, в каком восторге я сейчас прибывал: детская, по-глупому наивная радость бушевала внутри, норовящая вырываться сильнейшим потоком из каждой клеточки моего худощавого тела. Невольно руки мои легли на ладони Джона, продолжавшего облокачиваться на меня, склонив голову на костлявое плечо, которым я старался особо не двигать. Мы просто взирали на завораживающий вид из прозрачного корпуса канатки, не произнося ни слова и наслаждаясь присутствием друг друга…

***

Через некоторое время кабинка с ужасным скрежетом остановилась. Выйдя из нее сам, а затем предложив руку, Джонатан помог мне вылезти из нашего временно пристанища. Голова продолжала немного кружиться от недавнего ощущения огромной высоты под ногами, от чего стоя на ровном асфальте я немного покачивался, впиваясь в предплечье Джонсона. -Ты чемпион, — с улыбкой произнес предмет моего сильного обожания, видя, с каким волнением я пережил эту поездку. А ведь нам предстояло прокатиться на горках, достигавших не меньших размеров, чем канатная дорога!

***

Я вопил. Я вопил во все горло буквально на каждом аттракционе, на который меня затаскивал Джонатан. При чем он и не особо много времени тратил на уговоры: после первой же горки мне хотелось скрыть свой стыд за испытываемый необоснованный страх, доказывая, что это — разовый случай и что на других я уже буду просто невозмутим. Но это не прекращалось и каждый раз был, как первый. -Все нормально, — как можно уверенней пытался ответить я, когда Джон уже взирал на меня беспокойным, после десятой горки, взглядом. Не долго думая он поволок меня к ближайшей скамейке, давая отдышаться и успокоить бьющееся, как сумасшедшее, сердце. Какое-то время спустя он помог мне подняться на ноги, и я увидел, что отделяли высоченные металлические конструкции с пролетающими по ним вагонетками, наполненными кричащими от восторга и выброса адреналина посетителями — медленно вращающаяся карусель с лошадьми из прочного пластика, выкрашенного во всевозможные цвета, стояла прямо перед нами. «Точь-в-точь, как моя музыкальная шкатулка, что отец подарил мне на мой пятый день рождения» — невольно пронеслось у меня в голове. Она находилась чуть ли не на окраине, но по-прежнему принадлежала территории парка. Ее уединенность, небольшое скопление людей вокруг нее, звучащие симфонии Моцарта в качестве сопровождения — все это безумно подкупало меня. От желание прокатиться на ней и позабыть хоть на время обо всем мире (перебьется и покорно подождет) затмевало мигрень, все еще отдающуюся в висках. Неожиданно я потянул Джона за руку, вознамерившись совершить задуманное. -Все окей? — спросил он. Я кивнул. Поняв меня без слов, Джонатан послушно последовал за мной и уже вскоре он помогал мне взбираться на белую лошадь с красным седлом, отделанным бахромой. Вновь зазвучала музыка Вольфганга Амадея. -А ведь литература, музыкальная адаптация и, та же самая, рок-опера ввели в заблуждение не малую половину человечества, — вдруг вымолвил Джонсон, вслушиваясь в мелодичные звуки, -Столько народа несправедливо считает убийцей творца именно Сальери, хотя это не более, чем легенда, порожденная трагедией Пушкина. -Если так подумать, то жизнь — одна сплошная несправедливость… -Да уж, — заметил он. -Вот что нам надо сделать, Шервин Браун: мы должны объединиться в команду и бдящей двойкой малолеток с ревом носиться по миру, борясь с неправдой, защищая честь и достоинство других. Хотя это была его мечта, а не моя, я отнесся к ней снисходительно. В конце концов, снизошел же Джон к моей мечте. -Бесстрашие будет нашим секретным оружием, — сказал я. -Легенды о наших подвигах будут жить, покуда на Земле будет звучать человеческий голос, — провозгласил он. -И даже потом, когда роботы отменят людские нелепости вроде жертвенности и сочувствия, нас будут помнить. -И они станут смеяться механическим смехом над нашим отважным безрассудством, — подхватил Джонатан. -Но в металлических сердцах зародится желание жить и умереть, как мы — при выполнении героической миссии. -Джонатан Джонсон, — произнес я, глядя на него и думая, что нехорошо целовать кого-то на детском аттракционе на глазах у незнакомцев, но потом решил, что целовал же кто-то кого-то на каруселях в неизвестных мне романтических фильмах начала двухтысячных на радость зрителям и им, наверное, понравилось, если бы в реальной жизни юных и непоправимо безрассудных охватила любовь. И мы поцеловались. Впервые за все время наших странных, непонятных взаимоотношений мы поцеловались. Моя рука отпустила центральную стойку, к которой крепилось сиденье, и обняла Джона за шею, он в свою очередь подтянул меня за талию к себе, заставив напрячь всю нижнюю часть тела, чтобы не свалиться с неживой лошади. Когда его приоткрытые губы коснулись моих, я почувствовал, что задыхаюсь новым и приятным способом. Все вокруг нас исчезло, и я несколько странных мгновений любил свое тело: это худощавое, искалеченное после столкновения с машиной нечто, которое я столько лет таскал на себе, вдруг показалось мне стоящим потраченных усилий. Поцелуй длился вечно. Одна симфония сменяла другую, карусель начала медленно останавливаться, а мы все не могли оторваться друг от друга. Я вдруг понял, что глаза у меня закрыты, и поспешил их открыть. Джонатан смотрел на меня. Его голубые глаза были совсем близко к моим карим, ближе, чем когда-либо, а за ним в три ряда стояли остальные посетители парка, ждавшие своей очереди и взявшие карусель в кольцо. Я решил, что они смущены. Недовольны. Ах, эти подростки со своими гормонами! Надо же, милуются прямо среди наших детей! Я отстранился от Джона и уставился на свои ботинки. Он коснулся губами моего лба. И вдруг вокруг начали хлопать. Все эти взрослые и дети зааплодировали. Джонсон, улыбаясь, поклонился. Я со смехом вылез из седла и сделал крошечный реверанс, встреченный новым взрывом аплодисментов. Мы сошли с деревянной платформы, пропустив всех вперед, и уже собирались отправиться к небольшой десертной лавке, чтобы взять по мороженному, когда увидели какой-то рекламный баннер, что гласил каллиграфическими буквами: «Кто столь тверд, чтобы устоять перед соблазном?».

***

В лифт отеля мы втиснулись вместе. Все его поверхности, включая пол, были зеркальными. Дверь за нами закрылась и агрегат с характерным звуком медленно поехал на девятнадцатый этаж. Уставший, вспотевший, я боялся, что выгляжу и пахну ужасно, но, несмотря на страх, я поцеловал Джонатана, а он, чуть отодвинувшись, показал на зеркало: -Смотри, бесконечные Шервины. —«Некоторые бесконечности больше других бесконечностей», — процитировал я, а между тем мы все ехали на девятнадцатый этаж. Наконец лифт рывком остановился, и Джон пропустил меня вперед, но я не знал, в какую сторону идти, поэтому остался стоять у кабины, пока не показался мой спутник. Мы стояли в коридоре, он не вел меня к себе в номер, а я не знал, где он живет. Патовая ситуация затягивалась, и мне уже начало казаться, что он пытается придумать отговорку, чтобы со мной не связываться, и что мне вообще не надо было ничего такого предлагать, это неблагородно и невоспитанно и оттолкнуло Джонатана Джонсона, который стоит и, моргая, смотрит на меня, ломая голову, как бы вежливо отделаться. Спустя целую вечно он произнес: -Это чуть выше колена: хоть и небольшой, но достаточно некрасивый шрам, по крайней мере эстетичным его точно не назовешь… -Ты о чем? — не понял я. -О ноге, -уточнил он. -Пару лет назад произошел достаточно неприятный инцидент, когда я ходил на каток с родителями, поэтому предупреждаю тебя, чтобы ты был готов на случай, ну, то есть, если вдруг ты его увидишь или там… -О, да пересиль ты себя. -Я сделал два шага, преодолев разделявшее нас расстояние. Прижав Джонатана к стене, я с силой поцеловал его и продолжал целовать, пока он искал ключ-карту от номера.

***

Мы добрались до кровати — мою свободу несколько сковывали то и дело блуждающие по телу руки Джонсона, но я все равно смог забраться на него сверху, стянуть с него рубашку и попробовать на вкус пот на его ключицах, прошептав, касаясь губами кожи: -Я люблю тебя, Джонатан Джонсон. При этих словах Джон немного расслабился подо мной. Он попытался снять с меня джемпер вместе с рубашкой, но я моя голова была явно крупнее и застряла в тугом вороте. Я засмеялся. Пока брюнет старательно высвобождал меня из хлопкового плена, ко мне пришла идиотская мысль, что мое нижнее белье выглядит совершенно не так, как должно было выглядеть на случай подобного исхода нашей «незабываемой прогулки». Хотя, можно подумать, он вообще заметит подобного рода вещь. Забравшись под покрывало, я стянул брюки и носки и смотрел, как танцует одеяло, под которым Джонатан снимал джинсы.

***

Мы лежали на спине рядом друг с другом, до подбородка укрывшись одеялом, но тут я коснулся его бедра и провел пальцами по неровному участку на его коже. «Шрам» — дошло до меня. На секунду я задержал там руку. Он вздрогнул. -Больно? — спросил я. -Нет, — ответил он. Он перевернулся на бок и поцеловал меня. -Ты такой красивый, — сказал я, не убирая руку с его ноги. -Я начинаю думать, что шрамы — твой фетиш, — ответил он, целуя меня. Я рассмеялся. -Мой фетиш — Джонатан Джонсон, — сказал я.

***

Весь процесс оказался полной противоположностью тому, чего я ожидал: и медленный, и терпеливый, и тихий, и без особой боли, но с особым экстазом. Правда была куча проблем с презервативом, который я не особо рассматривал. Спинка кровати осталось целой, криков не было, лишь тихие стоны. Честно признаюсь, это было самое долгое время, которое мы провели вместе не разговаривая. Только одно получилось в полном соответствии с шаблоном: потом, когда я лежал щекой на груди Джонатана, слушая, как бьется его сердце, он сказал: -Шервин Браун, я очень сильно люблю тебя и хотел бы еще немного времени лежать с тобой в обнимку, ощущая на себе всю эту атмосферу, но у меня буквально слипаются глаза. -Это некорректное обращение к понятию буквальности! — заявил я. -Нет, — ответил он. -Я. Очень. Устал. Голова его склонилась набок, а я лежал, прижавшись ухом к его груди, слушая, как легкие в глубине настраиваются на ровный ритм сонного дыхания. Через некоторое время я встал, оделся, оторвал листок для записей с логотипом отеля и написал Джону любовное письмо. Она содержала в себе мое и его имя и два круга — один побольше, подписанный как «девственники», а другой поменьше, рядом с ним и чуть пересекавшийся своими гранями, носивший название «пятнадцатилетние девственники, влюбляющиеся всего раз в жизни».