Вольта на зеленых листьях

И, чтобы моя тревога

казалась живой и страстной,

я должен её украсить

улыбкой красной.

Ф. Г. Лорка

Раз.

В зале была давка и безумная вольта, которая кружилась и взвизгивала женскими голосами. Мария присела на скамеечку у стены и сложила руки на коленях. Она никогда в жизни так много не танцевала и не была на таком большом балу. Конечно, придворная жизнь полна искушений, а все, кто окружает трон, без сомнения, люди порочные, но танцы… Это счастье! В них точно нет ничего дурного! Кроме вольты. Вольта — это непристойно. Вдруг Мария заметила, что через толпу прямо к ней пробирается герцог Анжуйский. Этот принц был — как вольта. А еще в правом ухе он носил целых две серьги, что Мария находила до крайности нелепым. Многие считали герцога красивым, но ей совсем не понравилось его самодовольное нарумяненное лицо. Она хотела встать и уйти, но не успела. Генрих неловко уселся рядом, чуть не опрокинув скамью. Он был бледен, немного растрепан и очень взволнован. Словом, совершенно не похож на себя самого. — Сударыня, — сказал он сдавленным голосом. — Не подарите ли вы мне следующий танец? — Простите, монсеньор, нет. Я устала, да и вы слишком бледны. — Это оттого, что я едва могу дышать, — пролепетал он. — Потрясены моей неземной красотой? — Мария изо всех сил постаралась, чтобы в ее голосе не было ни тени насмешки. — Нет, это все корсет. — Что?! — она вдруг звонко расхохоталась, закидывая голову назад. — Простите, — прошептал он и окончательно стушевался. Мария не могла остановиться и все смеялась, потом осторожно оглянулась и, убедившись, что никто не обращает на них внимания, потыкала его пальцем в бок. — Вы странный, — сказала она задумчиво. — Зачем он вам? — Для красоты... Его ответ вызвал у Марии новый приступ смеха. — Ну-ка, повернитесь, хочу посмотреть на вас! Герцог Анжуйский послушно повернулся. — Ба! А где же ваше прекрасное лицо? — Увы, сударыня, оно… осталось на вашей рубашке. — Что вы несете, любезный принц? Вы, должно быть, не в себе?! — Да! То есть нет! Я нечаянно вытер лицо вашей рубашкой, было очень жарко. — Вы, наверное, хотите, чтобы я сегодня умерла от смеха. — Нет. Скорее уж я сгорю со стыда. — Итак, вы вытерли свою накрашенную физиономию моей новой сорочкой, и теперь она безнадежно испорчена? Он виновато опустил глаза и вздохнул. — Признаюсь честно, мне тоже было очень жарко, я сменила рубашку и бросила ее в гардеробной. Преступная неосторожность! Кто же знал, что там ходит кто-то, обладающий вредной привычкой вытираться чужими вещами! А знаете, без краски вы даже немного симпатичный. — Немного симпатичный? Вот спасибо! — Пожалуйста! Я говорю это от всего сердца! Постойте, а как вы узнали, что это моя сорочка? — По запаху. — По запаху, как собака? — Ваш запах не спутаешь ни с чем… — Фи! — Он свел меня с ума! — Вы сумасшедший! — Говорили же, что странный. — Я изменила свое мнение. — Может, все же… — Что? — Вы не откажетесь потанцевать с самым странным и глупым сумасшедшим на этом балу? Улыбка сползла с ее лица. — Нет, это было бы неправильно. Ведь мы враги. — Враги? — Вы убили отца моего жениха. Они надолго замолчали. А потом Генрих сказал: — Я не хочу быть вашим врагом. Я хочу быть вашим мужем. — Что?! Какая дерзость! Мария вскочила, сжав кулаки. Возмущение клокотало у нее в груди. Лавка опрокинулась, и он упал очень неловко. «Наверно, отшиб себе бок своим корсетом. Так ему и надо!» — подумала она. — Скажите только: вы влюблены в вашего жениха? — Не ваше дело, монсеньор! — Как раз мое — я же хочу жениться на вас. Хочу от вас детей и... Я люблю вас! — Вы лжете и вы сумасшедший! Никогда не подходите ко мне, я вам запрещаю! Она развернулась и бросилась прочь. Вольта закончилась, и у дверей Мария все-таки обернулась. Генрих так и сидел на полу и смотрел ей вслед. А она поняла, что никогда не задумывалась о том, любит ли Конде. На следующий же день на прогулке в саду Генрих бочком подкрался к ней: нарядный, завитой, во всем блеске белил и румян. — Прелестная сеньора! Не желаете прогуляться вместе со мной? Мария была так потрясена его наглостью, что даже не сразу нашлась с ответом. — Я же запретила вам ко мне подходить, — строго сказала она. — Вы мне неприятны, понимаете? — Вы ошиблись, запрет касался какого-то напомаженного осла. — А вы кто, как не напомаженный осел?! — Я влюбленный осел, я без вас дышать не могу. — Это корсет! — Нет, в груди что-то сдавило и трепыхается. Мария уже привычным жестом потыкала его пальцем в бок. — В самом деле, без корсета… Ну, видно, съели что-то… — Я ничего не ел, вообще не могу есть. Все думаю о вас! — Ваши странные хвори меня, правда, очень огорчают. Вам нужно перестать носить корсет и пользоваться белилами, от них кожа портится. — Выходите за меня замуж, я к ним и не притронусь! — Что ж, поухаживайте за мной, расскажите о моей красоте, сочините сонет. Что там положено делать безумно влюбленным? — Я встречал женщин красивее. — Ну вы и наглец! — А стихи писать я не умею. Раньше я заказывал их одному поэту для своей бывшей любовницы за деньги. — Принц, остановитесь! Нельзя болтать так много глупостей! — Есть другие: красивее, богаче, католички, некоторые с короной на голове, но мне-то нужны только вы. Я хочу на вас жениться… чтобы… Не знаю, как объяснить… Чтобы состариться вместе. Понимаете? Мария изумленно замолчала, осмысливая его слова, а потом честно ответила: — Нет, не понимаю. Это звучит странно. Как-то совсем не романтично. — Да, наверное. Но вот я весь перед вами. Видите, несмотря на белила, я без маски, сейчас даже без кожи. Вы можете взять в руки мое сердце. — Спасибо, что-то не хочется. Я же не Амбруаз Паре! Эти анатомические подробности меня пугают. — Меня это тоже пугает, я никогда не думал, что со мной может произойти что-то подобное. Когда вы рядом, что-то поднимается… — Что именно и где поднимается — можете не рассказывать, пошляк! — …в груди, что-то обжигающее… — он растерянно замолчал и, склонив голову немного набок, посмотрел на нее с изумлением. Мария покраснела до корней волос. — Это вы виноваты! — Конечно! Виноват, тем более, тут вы тоже правы. Настолько правы, что мне страшно к вам прикоснуться. — Вы странный. — Вы это уже говорили. Я странный. И маски мои странные. Но у вас же тоже есть маска. — Какая? — Маска скромницы. Будь она вашим истинным лицом, вы бы давно уже убежали от меня и, уж конечно, не стали бы слушать эту болтовню. — Вы, наверное, правы, — задумчиво ответила она. — Вы дурно на меня влияете. — Неправда, я всего лишь хочу на вас жениться. В этом нет ничего плохого, кроме того, что я вам не нравлюсь. Но я просто не знаю, что делать. Не могу не быть рядом с вами. — Я знаю. Подойдите-ка поближе. Она достала платок и тщательно стерла с его лица всю краску. — Вот так, — сказала Мария, довольно оглядев его. — Раз уж сегодня мне от вас никак не избавиться, предлагаю поиграть немного в мяч, если, конечно, ваши странные недомогания вам это позволят. «Нет, положительно, во Франции есть два анжуйских герцога, у этого такая очаровательная немного беззащитная улыбка и добрые веселые глаза, вовсе он не напомаженный осел», — подумала она. * * * Зеленый бал. Все кавалеры нарядились, как дамы, все дамы — в мужских костюмах. Мария была в ужасе от этой затеи и стыдилась своих тонких немного кривоватых ног. Но Генрих сказал, что это очень мило и пикантно. Из него вышла красотка, тонкая и грациозная, он умеет притворяться кем угодно, даже женщиной. А вот у нее не очень получается. Она похожа на неловкого рассеянного пажа. Генрих и Мария стояли в нише, прикрытой плющом, прислонившись спинами к холодной стене, и держались за руки, как дети. Держаться за руки было больно. И дышать тоже. Нет, не из-за корсета. Она хотела за него замуж. Хотела от него детей и состариться вместе. Теперь она поняла, что это значит. Совсем не романтично, но ничего другого ей не нужно: ни сонетов, ни поединков в ее честь, ни подарков — только он и никто другой. Он странный, но и она теперь странная. Она поняла, что тоже так умеет: без маски, без кожи, когда ее сердце можно взять в руки. Ее сводит с ума его запах. — Ну что? — спрашивает она срывающимся голосом. От того, что сейчас скажет Генрих, зависит вся жизнь. — Она непреклонна. Я стоял перед ней на коленях. Она отпихнула меня ногой. Сказала, что не только моя мать, но еще и королева, поэтому не отдаст тебя мне. Что я покамест не король, чтобы получать все, что мне вздумается. И даже если стану королем, в особенности, если стану, то все равно не получу тебя. Ты принадлежишь Конде, обещание будет исполнено. Оно важнее наших желаний. Впрочем, она милостиво разрешила мне сделать тебя своей любовницей, хотя скоро назначат день свадьбы. Мария вздохнула и с облегчением отпустила его руку. — Хорошо. Значит, я выйду за Конде. — Нет, не выйдешь, я убью его. — Если убьешь, это ничего не изменит, твоей я не стану. Я не люблю его, но это не помеха для брака. Нам не будет больно дышать, и мы состаримся порознь. Только и всего. Будем как все. — Но ты — не все… — Благодаря тебе. Спасибо, Анри. Ты сделал меня таким же уродом, как ты сам. Его я не люблю, а тебя — ненавижу! — Что? — выдохнул он еле слышно. — Ненавижу тебя!!! — вдруг закричала Мария. — Проклятая тварь! Урод! Гадина! Ты пообещал мне то, о чем мечтать нельзя, и я поверила тебе! А ты?! Ты ничего не можешь сделать! Ты — ничтожество! Слышишь?! Никчемный, жалкий, слабый! Ты не мужчина! В бальной зале ее криков не было слышно. За зеленым плющом кружилась и визжала на разные голоса вольта. Пот лил со всех градом, нечем было дышать, ломались каблуки, менялись сорочки. Рослые дамы в усах кружили и поднимали на руки хрупких румяных кавалеров и смеялись от счастья.

ДВА

Я приду,

бросив жабам изглоданный мой огнецвет.

Ты придёшь

лабиринтами ночи, где выхода нет.

Ф. Г. Лорка

Сегодня королева-мать устраивала последний прощальный прием по случаю отъезда герцога Анжуйского в Польшу, поэтому Лувр, освещенный тысячами свечей, был особенно красив. Марии нравилось тут. Она никогда не была суеверна, не боялась призраков и не задумывалась о том, сколько мрачных тайн хранят эти стены, ведь у нее самой не было ни тайн, ни секретов. Единственное, что ее тяготило, — сам двор, который отвечал ей взаимной неприязнью. Одни считали ее излишне простодушной, другие — холодной и надменной, а кое-кто в открытую заявлял, что она просто интриганка, прячущая за вечно опущенными ресницами немалые притязания. — Если не веришь мне, спроси у Келюса, он скажет то же, что и я! Вот и то, чего Мария боялась, но справедливо полагала неизбежным. Пару месяцев назад Генрих попытался встретиться с ней. Он вдруг заявился вечером в отель Конде в компании де Гиза, мужа сестры Екатерины. Мария заставила их ждать около часа, а потом выставила вон, передав через камеристку, что больна и принять их не сможет. Однако избежать встречи сегодня точно не получится. Знакомый голос раздавался совсем близко. Первым ее побуждением было бежать прочь, но потом Мария развернулась и, ускорив шаг, повернула в галерею, где Генрих, судя по всему, болтал с кем-то из своей свиты. Она вдруг очень захотела столкнуться с ним лицом к лицу, лоб в лоб или даже налететь так, чтобы сбить его с ног, а потом посмеяться. Откуда возникло такое странное желание, Мария и сама не знала, ведь вся эта глупая история давно осталась в прошлом. Сначала он писал ей. Мария отсылала письма обратно. После свадьбы письма перестали приходить. От старшей сестры она знала, с кем и как, по слухам, он проводит время. Екатерине, видимо, доставляло особое удовольствие делиться с ней неприятными подробностями, ведь она была не особенно счастлива в браке. Мария начала думать, что ей самой, пожалуй, даже повезло. Генрих был слишком странный, словно сложен из разных, незнакомых друг с другом людей. Если все слухи о нем были правдой, то она не могла поверить, что именно этот человек предложил ей руку и сердце при первой встрече. А если слухи — ложь, откуда они тогда берутся? Мария была уверена, что дыма без огня не бывает. Даже если их брак стал возможен, она вряд ли была бы счастливее Екатерины. И благоразумная рассудительная Мария очень постаралась забыть обо всем. Увидев ее, Генрих резко остановился, словно налетел с разбегу на невидимую стену. Молодой дворянин, шедший за ним, чуть не врезался ему в спину. Мария продолжила свое стремительное наступление. — Сен-Люк, живо пошел вон! — бросил Генрих, и придворный мгновенно растворился в полумраке коридора. Они остались одни. Мария с отстраненным интересом разглядывала его. Он, похоже, и не думал страдать. На щеках — здоровый румянец, никаких дурацких белил и румян. Воротник по последней моде, а в правом ухе прибавилось сережек. Опустив глаза, Генрих вежливо и безразлично улыбнулся. — Мадам. — Ваше величество. И вдруг былая ненависть подняла голову. Словно не было долгих месяцев разлуки, ее свадьбы, резни в Париже. Как будто они снова оказались на зеленом балу. — Я должен просить у вас прощения. Забыл поздравить вас по случаю столь счастливо заключенного брака. Что поделаешь, у меня были другие заботы, тем более вы все выходите и выходите замуж*. — Я понимаю. Вы ведь покидаете нас. — Да, и вряд ли когда-нибудь вернусь обратно. — Я ужасно этому рада. — В самом деле? Неужели вы до сих пор меня… — Да, вы правы, я вас ненавижу. «Ничтожество, ты даже не смеешь смотреть мне в лицо!» — подумала Мария. Ей очень захотелось отвесить ему пощечину, но ее руки вдруг сами легли ему на плечи и изо всех сил толкнули к стене. И затем, привстав на цыпочки, Мария поцеловала его. — О, мадам! Что вы делаете? — скривился он. — Решили начать карьеру придворной шлюхи при моей матушке? И тут ей все-таки удалось заглянуть ему в глаза: в них была такая мука, что она поцеловала его снова, потому что не знала, что делать дальше, и не хотела ничего другого — только целовать, пока один из них не умрет. Они долго душили друг друга поцелуями, но никто не мог одержать верх. Его накрахмаленный воротник кололся и мешал ей, поэтому она в ярости сорвала его и швырнула в сторону. После этого он схватил ее под руку и поволок куда-то в темноту. — Помедленнее, — прошептала она, задыхаясь. Генрих обернулся и прошипел: — А ты как думала? Ненавидеть так сильно непросто. Пошевеливайся. В темноте коридора наощупь они нашли дверь, и Генрих неожиданно и легко выбил ее ногой. Комната, к счастью, была пуста. Бросаясь на постель, Мария поняла, что сейчас она ничем не лучше его, но он прав — ненависть обязывает. Она протянула к нему руки, и с ее губ вдруг сорвалось бесстыдное и грубое: — Снимай штаны, гадина! Он рывком задрал ей юбки и зло бросил в ответ: — Слишком много болтаешь! Просто заткнись! * * * «А маленькая Конде сегодня хороша!» — услышала она у себя за спиной чей-то шепот. Сейчас она была не просто хороша, а по-настоящему красива. Свет слепил глаза. Что они вообще делают на этом балу? Он подошел и протянул ей руку. Это было не приглашение, а утверждение, что сейчас они танцуют. По пути Генрих рассеянно попытался застегнуть ворот колета — напрасно, она оторвала верхние пуговицы, пока не добралась до его горла, хотела перегрызть, но потом передумала. — У меня такой вид, словно надо мной надругались сразу сто вакханок. — Благодарю. На шее у Генриха уже красовался большой синяк, ему ну никак сейчас его было не спрятать. Мария была очень довольна. Даже более того — она не испытывала ни малейших угрызений совести за совершенный грех, только странную эйфорию, подозрительно похожую на счастье. Танцевали невыносимо медленную павану, и оба едва сдерживали шаг. — У тебя на губе вот тут что-то… Кажется, кровь. — Ах, мерзавка! — Генрих раздраженно приложил платок ко рту. На платке проступило крохотное алое пятнышко. Ей захотелось прикоснуться к нему губами. Нет, укусить Генриха еще раз, да посильнее! — Как думаешь, кто-нибудь узнает? — Посмотри в правом углу. Там стоял Сен-Люк и шептал что-то на ухо ухмыляющемуся Дю Га. — Видишь? Вот не думал, что он решится подглядывать. Маленький негодяй Сен-Люк! Погоди, я тебе еще это припомню. — И через какое время?.. — Через четверть часа или раньше все будут знать все подробности и то, чего и в помине не было, можешь мне поверить. — Мы ведь, кажется, не затворили дверь. — Разумеется, нет, но какая разница, если так сильно ненавидишь, правда? — поддразнил он ее. — О! Ваше величество, если б у меня был нож, я б ударила вас в сердце прямо сейчас. — Несчастная Мари! У нее нет кинжала! Вместо честного убийства ей приходится отдаваться первому встречному на чужой постели! И она делает это с отменным пылом! — Ты не первый встречный! Ты — гнусная гадина! — И это мне говорит настоящая ядовитая змея, которая искусала меня и практически взяла силой! — Тебя? Силой? — он до сих пор мог ее рассмешить. И это было ужасно. — Да, и отобрала мой любимый воротничок. В то время как я любезно поправил тебе прическу, так что ты, душа моя, выглядишь сейчас порядочной женщиной, хотя таковой больше не являешься. — Ты сделал это с большой ловкостью, сразу видно, что у тебя богатый опыт. — О, Мари! У меня богатый опыт в таких вещах, о существовании которых ты даже не подозреваешь. — Боже! Какие мы развратные! — передразнила она его в ответ. — Бедный польский король! Путается с такой неопытной шлюшкой! — И танцует этот тоскливый медленный танец, от которого у него зубы сводит. Он мечтает опять встретить тех вакханок или ядовитую змею, пусть бы она даже искусала его насмерть. — Мы уже у самых дверей, потом надо будет развернуться и танцевать обратно. — Ты рискуешь задохнуться от ненависти ко мне. Надо что-то делать! Они обменялись стремительными взглядами. — На раз, два, три! — прошептал он. На последнем па они по старой привычке взялись за руки, решительно шагнули к массивным дубовым дверям, распахнули обе створки и побежали по бесконечно длинной лестнице вверх.

ТРИ.

Не опускается мгла,

не подымается мгла,

чтобы я без тебя умирал,

чтобы ты без меня умерла.

Ф. Г. Лорка

Осень в этом году выдалась необычная. Пронизывающие ветра, туманы и зимний холод. Приходилось топить камины день и ночь. Вечерами за окнами царила непроглядная мгла, такая же как и у Марии на душе. — Мадам, — голос камеристки вырвал ее из тягостного бдения над пяльцами, — внизу гонец от вашего мужа с письмом. Он говорит, что ему поручено отдать его только вам в руки. — Что ж, пусть войдет, — вздохнула Мария. — Что нового он может написать? Упреки, требования, жалобы. Как ей это опостылело! Он вошел и, хотя лицо было скрыто шляпой, она сразу узнала его. — Ты?! — Как видишь. Извини за обман. Я был уверен, что иначе ты меня не примешь. Затем Генрих нахально уселся в кресло напротив, вытянул ноги и вздохнул. Он опять прятался от нее: дурацкая шляпа с красным пером закрывала правый глаз. — Мог бы хотя бы поздороваться для приличия. — Разве мы прощались? Постой! Когда ты спихнула меня с кровати на пол и велела убираться ко всем чертям, это было прощание перед вечной разлукой? Ты такая затейница, Мари. — Нечего было обнимать меня с такой довольной физиономией. Если ненавидишь — не стоит притворяться. — Постой, ты что-то путаешь. Я никогда тебя не ненавидел и ни словом об этом не обмолвился. Ненависть — это твоя стихия. Я скучал, я умирал в этой чертовой Польше без тебя. — До меня доходили слухи о том, как ты там умирал. Удивительный ты человек, Анри! Скучно тебе — прелюбодействуешь, ты взволнован — устраиваешь свальный грех. Разочарован — содомия. Обиделся — свальный грех и содомия. Он пожал плечами. — Зато я не чревоугодник и не пьяница. — Как скажешь, мне все равно. Но забавно, что ты даже не пытаешься отпираться. — У меня не получается тебе врать. Вот уже придумал, как извернуться, открою рот — и сразу сболтну правду. К тому же напоминаю: ты послала меня ко всем чертям. Так что я немного вышел из себя. — Немного? — Ладно, совершенно. Долгие месяцы безумия... А я ведь писал тебе. Много писал. Длинные письма кровавыми чернилами. — Не знала, что на них отвечать. Я написала всего одно письмо, но так и не отправила. Мария с трудом поднялась и достала из ларца письмо. — Вот, держи. Это на память. — Какое милое письмо! «Любезный Анри, я бы ответила, но чернила кончились! Пришли срочно склянку своей крови, да побольше». Генрих рассмеялся. — Я бы прислал! Даже всю кровь, хотя бы за одну записочку. — Тогда хорошо, что не отправила. — Почему же? — Ты бы тогда точно умер. — Можно подумать, это тебя огорчило бы? Она промолчала, продолжая внимательно изучать красное перо на его шляпе. — Мари, я ведь на самом деле принес тебе письмо… Скорее набросок, — начал он неуверенно, — но прежде чем отдать его тебе, я хотел спросить. Почему ты осталась в Париже, а не сбежала вместе с мужем? — Ты вообразил, будто я с нетерпением дожидалась тут тебя?! — Нет, как я мог! — Посмотри на меня! Я на сносях, если ты не заметил! Меня все время тошнило, и я едва могла оторвать голову от подушки. Меньше всего в тот момент я думала о тебе. — Но все-таки думала, хотя бы изредка? — Изредка. — И между нами все как прежде? Ты меня ненавидишь? — Да, в точности как прежде! — Как тогда на балу перед моим отъездом? — И даже чуточку сильнее… — Тогда прочти… Она мучительно вглядывалась в расплывающиеся строчки. — Что это? Это такая месть, да? — ее голос задрожал, а глаза наполнились слезами. — Ты издеваешься надо мной? Тут она упала в кресло и расплакалась, как маленькая. Она не плакала, когда он сказал, что королева-мать запретила ему жениться на ней. Она не плакала, когда он ушел после того, как она столкнула его с кровати. Она не плакала, когда он уехал навсегда. Но это было выше ее сил. — Уходи! — прошептала она дрожащим голосом. — Это слишком жестоко! Он побледнел и бросился к ней. — Что с тобой, Мари? Я не понимаю. Что я сделал? — Не понимаешь?! Ты в самом деле решил развести меня с Конде?! Писать Папе?! И сделать меня королевой?! Вот такую?! — Какую такую? — Беременную чужим ребенком! Разбухшую, словно бурдюк, с заплывшими глазами и огромными ногами?! Шлюху, которая оторвала тебе воротник?! В ответ Генрих снял с головы свой ужасный берет с раздражающим пером. — Во-первых, да, я все еще хочу жениться на тебе, как в день нашей встречи. И даже чуточку сильнее. Во-вторых, я и сам теперь не майский ландыш. И считаю, что сегодня у алтаря, если б это было возможно, мы смотрелись бы замечательно! Под заплывшим глазом у него красовался большой нарыв. — Господь милосердный! — Мария всплеснула руками. — Ты это лечишь? Надо ставить припарки и делать компрессы. — Ставлю, но пока не проходит. Она вдруг осознала, что они уже стоят и обнимаются, прижавшись друг к другу. — Прости меня. Я вел себя, как ничтожество. — Нет-нет! Я просто безумно разозлилась. — Ты справедливо разочаровалась, но больше я не предам тебя, клянусь! Скажи «да», даже если ненавидишь. — Нет, я не… — слезы не дали ей закончить. — Твоя ненависть приобретает такие формы, что я согласен с ней смириться. — Но как же королева-мать? Подумай о последствиях! — Нет, это не по мне, не в этот раз. Мы будем прекрасной парой — Генрих Глупый и Мария Бессердечная. Она ненавидит его, он не думает о последствиях! — И мы состаримся вместе, да? — Я уже не очень уверен, что доживу до старости. — Я все равно согласна. Только пообещай, что на нашу свадьбу наденешь корсет. — Это еще зачем? — Для красоты! — Хорошо. А то вдруг ты меня разненавидишь и откажешься быть моей королевой. — Нет, не разненавижу. Я так смеялась в нашу первую встречу, что сразу… — Возненавидела. А я сразу захотел жениться… — По запаху! Она вышла на крыльцо проводить его. Туман был такой густой, что скрывал дома на другой стороне улицы. Но Марии казалось, что она видит в сгущающихся сумерках его красное перо. Затем она с трудом поднялась по лестнице в спальню, открыла ящик комода и достала оттуда тот самый воротник. * * * Мария Конде умерла в родах 30 октября 1574 года. Когда Генрих узнал о ее смерти, он потерял сознание, его не могли привести в себя четверть часа. Многие считают, что она так и осталась его единственной любовью на всю жизнь. Скорее всего, это легенда и ничего подобного не происходило на самом деле. Согласитесь, что это было бы слишком странно… ---------------- [*] Брак принца Конде и Марии Клевской первоначально был заключен по протестантскому обряду. После Варфоломеевской ночи им пришлось сменить вероисповедание и заново венчаться в католической церкви.