На китовых костях

Иногда, запутавшись в неласковых, хаотичных изгибах северных ветров, в города с далеких необитаемых островов, укрытых снегами и пеплом, объятых холодными, неистово бьющимися о кормы и донья странствующих шхун волнами, как пилигримы, как монахи, как искатели приключений приходили весточки, которых никто не ждал. Письма от почивших на дне моряков, что летели ранеными птицами с годовым опозданием безутешным женам. Обрывки газетных статей и ориентировок с перекошенными лицами давно пойманных, давно осужденных, давно почивших на плахе преступников. Подвязки и ленточки, ценники и расписки, секреты и откровения, — из них вили гнезда птицы, они попадались под метлы дворникам, их терзали собаки, из них кораблики делали самые маленькие жители сонного города. Мир стряхивал с себя бесполезные лоскуты, и они наконец отправлялись к своим адресатам, после чего, вымоченные в слезах, пропахшие махоркой, замасленные ворванью, сгорали. Они были больше никому не нужны. Они навевали воспоминания, но не более того. Они становились пережитками прошлого, так и не найдя воплощения в настоящем, и исчезали из мира, никем не принятые. Шел третий месяц. Крепли руки. Клинок ложился теперь в ладонь как влитой, рассекал воздух со свистом, пронзал невидимого врага насквозь. Эмили говорила, что у Даниэля взгляд охотника: мол, в его зеленых глазах за секунду до выпада отражается столько жара, столько запала, столько азарта и живости, словно он впервые чувствовал себя человеком, рассекал оковы вечного сна и оживал, едва одобрительный взгляд со стороны касался его лица. Крепло тело. Плотными тугими жгутами перекатывались мышцы под прозрачной кожей, напрягались перед прыжком, пружинили, как у идеального хищника — дикой кошки, почуявшей запах молодой дичи. Силуэт, посматривающий теперь из зазеркалья, стоял, выпрямившись, вытянувшись по струнке, как оловянный солдатик. Крепло сердце. Реже взывало к слезам, реже захлестывало тяжестью, невыносимой свинцовой тяжестью, реже давало повод задуматься о собственной бесполезности, и с каждым днем все проще было улыбаться случайным прохожим и разговаривать с другими людьми, не терзая себя размышлениями о том, что судьбы этих людей, возможно, ты знаешь от и до, и ничего хорошего они не сулят. Но даже это сердце, новое, крепкое, на котором нарастал защитный хитин, дало течь, когда пальцы коснулись плотного, вымоченного морской водой, свернутого в тугой рулон, перевязанный тонкой кожаной лентой, письма. Оно пахло горьким парфюмом, сигаретным дымом и илом. Оно тоже было весточкой, прилетевшей на Гристоль из далеких морских просторов, заполняющих пустоты между сушей и небом. — Она передала мне его на пристани, — Корво спрятал ухмылку в ладонь и притворился каменной глыбой, от которой все человеческие переживания были несказанно далеки — он делал так всегда, когда пребывал в дурном настроении или страдал от бессонницы, а страдать от нее за эти три месяца он стал многим чаще. — Сказала, что не хочет тебя лишний раз тревожить и даже не попросила ответа, но, думаю, если ты напишешь ей хоть пару слов, она будет невероятно благодарна. У нее никого больше не осталось. У Билли всегда немного дрожала рука. Так сквозь натянутые металлическими тросами мышцы пробивалась горячая девчачья натура, а теперь — еще и страх за то, что кости и жилы, которыми она теперь видела свою правую руку, иссохнут, сломаются и надорвутся. От этого буквы скакали, как блохи, от строчки к строчке, узелки прописи разрывались, но слова оставались теми же: невыразимо теплыми, невыносимо искренними. Даниэль смотрел на свое первое в жизни письмо, вычитывал крупицы материнской отчаянной нежности, искал между строк доброту и улыбался, чувствуя, как за пальцы кусает тревожная дрожь. Билли Лерк была рождена, чтобы стать лучшей в мире матерью, но отрубила от себя ветвь материнства, подарив сердце жгучим волнам и холоду стали. Таков был ее выбор. «Как ты там, мальчик из Бездны? Помнишь ли ты меня? Ждешь ли момента, чтобы удрать из башни и вернуться в море, как возвращаются некогда плененные моряками левиафаны? Трижды уже на моем корабле добирались до Тивии еретики: все они, как один, звали тебя по ночам, шептали, клялись в вечной верности и обещали низвергнуть аббатство, и только я, я одна, знающая каждую букву, каждый слог, составляющий имя твое, ведала, что ты никогда ни к кому не придешь, что тебе теперь нет дела ни до аббатства, ни до еретиков — ты ходишь по земле, как человек, дышишь, как человек, и мысли, что терзают тебя теперь, рождаются в голове человека. Слышишь ли ты, как взывают к тебе твои верные слуги? Слышишь ли ты, как взывает к тебе сизая тьма, что называла тебя своим сыном?» Он слышал. Этот призрачный шепот походил на нежную колыбельную, что шепчет умирающая от оспы мать, крепко прижав к груди годовалого сына. Этот призрачный шепот походил на клокот загустевшей крови в иссеченной пасти кита, глотающего воздух на рваном морском побережье. Этот призрачный шепот походил на мантру, завораживающую своей красотой и ведущей в морскую пучину неопытных моряков. Он слышал. И ему хотелось ответить. Что-то переворачивалось в его голове, когда он задумывался: человек, которому было предписано вскрыть его грудь, вырвать из нее сердце, сделать мертвый камень мертвым телом, заботился о нем, как, должно быть, могла заботиться о своем ребенке только лучшая из матерей. У ее безусловной заботы не было ни единой причины, она просто была, существовала, как нечто всеобъемлющее, непобедимое, звенело серебряными колокольчиками, развевалось штандартом над головой. Сердце Даниэля было переполнено чистой радостью: его любила Билли, его любила Эмили, его любил Корво, некогда его даже любил Дауд, но что он сделал, чтобы заслужить эту любовь? Проклял их? Низверг их души в пучину, которая поглотит каждого из них, стоит только им покинуть этот мир, сколько бы чудесных свершений ни было на их счету? — Что мне ей написать? — занеся перо над чистым листом, вкрадчиво поинтересовался Даниэль, глядя на Корво снизу вверх. Тот пожал плечами. — Что на сердце лежит, то и напиши, — он покрутил в руках письмо, всмотрелся в чернильные разводы и тяжело вздохнул. — Не будь с ней слишком искренним, об одном прошу. Искренность иногда многое портит. Между вами есть особая связь: связь, которую питает Бездна. Не нужно очень стараться, чтобы ее разорвать — любое лишнее слово, сказанное не к месту, подвергнет опасности то темное, колдовское, что человеку дает недосказанность. — Почему тогда с тобой я могу говорить обо всем? — Потому что мы связаны большим, чем Бездна. Всегда были. «И всегда будем», — продолжил про себя Даниэль. Он знал, что ни при каком условии, даже приставь к виску Корво дуло пистолета, он бы так не сказал: Аттано был достаточно взрослым и мудрым человеком, чтобы не верить в «раз и навсегда». Он знал, что люди, даже близкие, даже любимые, уходят, предают, умирают; он знал, что чувство — непозволительная роскошь, безусловный риск, бой, идти на который нужно было нагим, беззащитным, доверчиво открытым, с распростертыми объятьями и широко открытыми глазами, чтобы ярче потом была боль под левыми ребрами, когда нежно ласкающая лопатки рука вонзает в подреберье нож. Чужой знал не меньше: он видел, как многолетние браки распадаются, стоит только появиться третьему лишнему, он видел, как девочки и мальчики по всему миру срастались в одно, перепутав дружбу с любовью и разбивались, перепутав любовь с ненавистью, он видел, как играючи, беззаботно, с улыбкой мясника, заносящего тесак над молочным поросенком, чувство гнет к земле колоссов и ломает пополам каменных големов. Он видел тысячи разбитых сердец, от отчаяния распахнувшихся перед Бездной, и знал, что однажды та же судьба постигнет его сердце, — но продолжал надеяться по-детски отчаянно. Вдруг время остановится? Вдруг они будут жить вечно? Вдруг эта игра, игра в любовь, игра в доверие, игра в верность, никогда не закончится?.. — Пиши, — Корво похлопал его по плечу. — Не думай о дурном. Письма с тяжелым сердцем пишут только на войне. А мы с тобой свое уже отвоевали. Закончив, он бегло поцеловал юношу в лохматую вороную макушку и, поскрипывая половицами, покинул комнату. Даниэль проводил его взглядом и задержал дыхание, чтобы не потревожить чувство, мягко окутавшее его тяжелое сердце: оно скользнуло тонкой комариной иголочкой в левое предсердие и пустило по артерии тягучее тепло. С этим чувством он принялся писать, и рука его подрагивала так, словно он впервые втиснул меж пальцев перо: «Мальчик из Бездны пропадает в попытках постичь себя. Его уверенность рассыпалась черным песком под его ладонями; теперь ему ничего не остается, кроме как пытаться зализать старые раны и вырасти из своего тела, стать больше, чем он есть, чем он был, заполнить собой новый мир, мир неприветливый и страшный. Мальчик из Бездны все еще слышит, как кличут его проклятые, клейменные мраком души, но не может ответить: горло его разрезано надвое, язык его онемел, губы шевелятся без единого звука. Мальчик из Бездны ждет тебя всем своим сердцем: столько всего случилось, столько всего произошло, что ни один лист бумаги не смог бы пережить такое количество слез и чернил. Мальчик из Бездны собирает из костей и ветвей свою новую жизнь, вьет, как птица, гнездо, в котором он больше не будет один, и ему так хочется, чтобы ты была рядом и направляла его. Надеюсь, тебе есть над кем шествовать. Твоя рука иссохнет, если в ней не будет лежать чье-то стремя». Он улыбнулся собственным мыслям. Будь жив Дауд, Билли бы с огромной радостью, ни минуты не раздумывая, взяла в свои руки вожжи правления и на суше, и на корабле, и брюзжащему старику, в которого превратился лидер китобоев, пришлось бы принять свое поражение, прогнувшись под женщиной, которую он когда-то называл своей лучшей ученицей. Ему хотелось рассказать про Корво. Хотелось рассказать о том, что теперь у него есть питомец, и что вместе с ним он каждое утро завтракает в компании императрицы и королевского защитника, словно он действительно приходился им близким родственником. Ему хотелось рассказать о том, что каждую третью ночь на его лице замирают горячие обветренные губы, и что широкая ладонь, покрытая шрамами, ласкает его грудь под тонким одеялом, доводя до исступления нежный мальчишеский разум. Ему хотелось рассказать о чувстве, что переполняло его грудь, что лезло из него, вырывалось, что просилось наружу томными вздохами и похотливыми стонами, которых он раньше и представить не мог слетающими со своих губ. Он хотел, потому что Билли, какой бы она ни была, оставалась в его глазах единственной материнской фигурой, к чьей груди он хотел прильнуть, шмыгая носом, как обиженное дитя. Он хотел, но запрещал себе, повторяя: «любое лишнее слово, сказанное не к месту, подвергнет опасности то темное, колдовское, что человеку дает недосказанность». Они были связаны Бездной. Рано или поздно она почувствует, что он вкладывал в каждое из своих слов. Дописав письмо, он сложил его вдвое, спрятал в конверт и, подплавив кораллово-красный столбик сургуча, поставил печать — не самую ровную, зато сделанную своей рукой. В этом не было необходимости: все равно на письме очень скоро ничего кроме брызг и ворвани не осталось бы, но Даниэль отчаянно пытался вложить в написанное как можно больше своего, искреннего, чистого, чтобы Билли почувствовала тепло где-то по ту сторону океана. Отправлять его почтой было бессмысленно и даже опасно: имя, красующееся на конверте, все еще часто мелькало в новостной сводке в еженедельных газетах и украшало старые кирпичные здания как имя преступницы, заслуживающей наказания. Билли Лерк не пыталась встать на путь исправления, потому что такова была ее натура: она слишком привыкла играть с огнем, привыкла ходить по бритвенному лезвию, привыкла скрываться в тенях. Даниэль не мог ее осуждать. Даже Корво время от времени вспоминал, кем он стал, когда Дануолл отверг его, и эти воспоминания щекотали его нервы, вырываясь наружу бесконечными размышлениями о жизни, которую даровал ему Чужой. То мальчишеское, что осталось в его душе, хотело, чтобы история повторилась лишь для того, чтобы он смог вновь почувствовать себя молодым. Свободным. Нужно было найти Корво. Даниэль терпеть не мог подолгу оставаться на пристани в одиночестве. Как бы ни манило его жидкое черное зеркало холодных вод Гристоля, он не мог снести посторонних взглядов, направленных на него. Первый месяц слухи, растущие вокруг его персоны, оригинальностью не отличались и дурного в себе не скрывали. Теперь же он в глазах общества превратился в подкидыша, якобы претендующего на императорский трон после гибели Эмили, которая, вне всякого сомнения, заранее была спланирована теми, кто подослал его, Даниэля, в королевскую башню. Слушать все это, улавливать краем уха, даже читать по губам было нелепо и неприятно, поэтому лишний раз выходить в люди без Корво означало пропитываться всем этим мусором и лишний раз испытывать неловкость за свое существование. Ему надоело. Он хотел чувствовать, что живет не зря. Он хотел чувствовать, что его жизнь, жизнь Даниэля, мальчика, который некогда был Чужим, который был казнен, который был принесен в жертву Бездны, весит не меньше, чем жизни простых жителей Дануолла. Сунув конверт во внутренний карман, Даниэль спрятал письмо от Билли под подушку, окинул комнату беглым взглядом и скрылся за дверью. Он намеревался использовать Корво в качестве почтового голубя: нередко через него письма Виман посылала Эмили, и Корво каждый раз скрипел зубами и рычал, но всегда выполнял поручение, потому что отказать императрице, тем более, своей единственной дочери, он не мог даже под страхом смертной казни. Даниэль, конечно, не был ни императором, ни его единственным сыном, но попытать счастья стоило. Как-никак, передавать такие письма кому-то еще значило рисковать репутацией королевской семьи, к которой он теперь относился. — Корво? — пышная розовощекая служанка с пузатенькой лейкой, отвлекшись от поливки цветов, посмотрела на него снизу вверх, и широкие пушистые брови скрылись под ситцевым чепчиком, натянутым на лоб. — Ох, мальчик мой, если бы я знала. Он постоянно сбегает куда-то. Что взять с мальчишки? Все называли его мальчишкой, как будто именно Корво, пятидесятилетнему, измученному временем до морщин и седины, было шестнадцать, а не ему, Даниэлю, вечно бегущему за ним по пятам. — Может быть, он говорил, куда направляется? — с искренней тоской в голосе поинтересовался юноша, жалобно поджав губы, словно понадеявшись, что чувство материнской ответственности пробудит в служанке воспоминания. — Хм… — она стерла капельки пота рукавом со лба и задумчиво нахмурилась. — Возможно, он собирался прибраться в королевской сокровищнице. Никого туда не пускает с тех пор, как Ее Величества не стало, строптивец, как будто там есть что-то, что мы еще никогда не видели. Он вообще крайне ревностно… — Спасибо! — пискнул Даниэль и, на мгновение благодарно прихватив служанку за морщинистую теплую руку и заглянув в ее ввалившиеся сизые глаза, подернутые мутной пеленой старческой глаукомы, поспешил прочь. Служанка задержала на нем взгляд на пару мгновений, тяжело вздохнула, пробормотала что-то себе под нос и вернулась к цветам. Со временем все начали относиться к нему… С пониманием. Ни у кого не возникало вопросов, когда он срывался и несся куда-то, как умалишенный, его не спрашивали о том, что стряслось, если внезапно его взгляд вонзался во что-то невидимое, абстрактное, что не было доступно другим. Для многих Даниэль оставался безумцем, подкидышем, темной лошадкой и паршивой овцой, но все были по-своему им очарованы. Его так или иначе любили, а если не любили, то принимали, и он до сих пор не знал, как к этому относиться. Даниэлю еще не доводилось заглядывать в сокровищницу. Нет, вне всякого сомнения, будучи Чужим, он наизусть выучил расположение комнат, запомнил, как срастаются друг с другом коридоры и лестницы, он рассматривал башню так, словно она была крошечным игрушечным домиком, расположенным на его раскрытой ладони. Он играл с Эмили в прятки, проходил сквозь стены, навещал Корво в часы его беспокойных снов, но его человеческое воплощение, как ни странно, едва ли треть открытых дверей перетрогало беспокойными пальцами, что уж говорить о запертых. Широким уверенным шагом (ему, как и многому в своей новой жизни, он научился у Аттано) расчерчивая натертые до блеска полы, он прощупывал воспоминание за воспоминанием, пытаясь вычленить из фиолетового морока чужих давно забытых сновидений путь к сокровищнице. К счастью, эти воспоминания вреда ему не причиняли и потому поддавались легко. Лорд-защитник действительно обнаружился в королевской сокровищнице. Несмотря на то, что ничего особо важного, запретного, что не следовало показывать служанкам, в ней не хранилось, Даниэль прекрасно понимал, что Корво стремится защитить в первую очередь. Ценны ему были не драгоценные металлы, не каменья и не клинки, верой и правдой служившие ему несколько десятилетий подряд. Главным сокровищем были вещи, казалось бы, совсем не приметные: ошметки газетных вырезок, пожелтевшие письма, старенький аудиограф, картины в потрескавшихся дубовых рамах. В отчаянном, почти болезненном желании ухватить время за хвост, привязать к себе историю, сохранить воспоминания о тех, кого больше рядом не было, Даниэль его понимал: будь его на то воля, он бы и сам собирал по кусочкам истории из далекого прошлого, когда мир был дрейфующей льдиной посреди океана, а он — мальчишкой, босяком шагающем вдоль частокола к далекой линии горизонта. — Пришел помочь? — Корво окинул юношу беглым взглядом и, убедившись, что незваный гость прикрыл за собой дверь, спокойно вернулся к чистке оружия. Он сидел за рабочим столом, низко склонившись к клинку, — знать, зрение его подводило. Соленый морской воздух плохо сказывался на глазах. Обжигал. — Ммм… — протянул Даниэль и, вскочив на край стола, закинул ногу на ногу. — Нет, на самом деле, я и не думал помогать. Пальцы болят. Корво фыркнул. — Мог бы и соврать. Приличия ради. — Мой опекун учил меня говорить только правду, — Даниэль расплылся в лукавой улыбке и, наклонив к плечу голову, довольно прикрыл глаза. — Кто я такой, чтобы идти против воли человека, который дал мне новый дом? — Болтлив как никогда, — прикрыв один глаз, Корво с интересом всмотрелся в начищенную сталь. — Хорошее настроение? Кажется, когда я уходил, ты был потерян как бездомный котенок. — Я нашел в себе силы написать письмо Билли, — вытащив из кармана конверт, он положил его перед мужчиной. — Сбросил с души груз. Неожиданно для себя понял, как сильно мне ее недостает здесь. — Уже написал? — повертев письмо в руках, Корво сунул его в карман плаща. — Я думал, тебе понадобится как минимум пара дней на то, чтобы собраться с мыслями. Уверен, что смог вложить все, что считал нужным? — Да, — кивнул Даниэль в ответ, — уверен. Первая мысль — самая верная. Я, как ты и сказал, не хочу отягощать ее излишней искренностью. Ответил на вопросы, немного потосковал, да и хватит. Опасно отправлять в море тяжелое послание, не дай Бездна затонет. Корво взглянул на него тяжело, глубоко, понятливо, — как доверчивый уличный пес, повидавший на своем веку и господ, и слуг, и тех, кто не был ни господами, ни слугами, — и, подняв мозолистую руку, погладил юношу по голове. — Ты взрослеешь многим быстрее, чем должен взрослеть ребенок, — задумчиво произнес мужчина, поджав губы в скромной улыбке. — Будь осторожен, иначе однажды ты вырастешь из мира, который тебя окружает. Он — не пиджак, он на тебе по швам не разойдется. Будет больно. — Мне жмет мое собственное тело, — Даниэль подался к ласкающей его руке. — Мне не привыкать чувствовать себя скованным. Посмеявшись, мужчина растрепал непослушные волосы и провел кончиками пальцев вниз по щеке Даниэля, к подбородку, подцепив который большим и указательным пальцами, он легонько потянул его голову вниз, на себя. — Хочешь пройтись, когда я закончу? — ласково шепнул Корво. Это был тот шепот, от которого следовало по-кошачьи жмуриться и стыдливо прикрывать ладонью багровые щеки, но вместо того, чтобы разыгрывать смущение, мальчишка подался вперед, чтобы каждой клеточкой своей человеческой уязвимости впитать хрупкую нежность лорда-защитника. — Хочу. — Тогда тебе все-таки придется помочь мне с уборкой, — Аттано указал рукой на пыльную полку и, всучив замешкавшемуся Даниэлю влажную тряпку, обтер руку о брюки, — иначе я никогда не закончу, и тогда тебе придется гулять одному. Тяжело вздохнув, юноша спрыгнул со стола и поплелся к полке. В своей жизни он никогда не стремился к поддержанию порядка: сперва он попросту ничего не имел, затем Бездна взяла все под свой контроль, а в стремлении и умении поддерживать порядок, выстраивать каждый камушек таким образом, чтобы он в совокупности с другими складывался в картину, ей равных не было ни среди людей, ни среди богов. Даниэль стремился к чистоте как-то излишне компульсивно: мыл руки по десять раз на дню, натирал свои клинки до блеска, даже если ни разу за день ими не пользовался, перестирывал вещи, несколько раз постиранные служанками, заправлял кровать так, чтобы на простыне не оставалось ни складочки, но стоило только попросить его помыть за собой тарелку или разок протереть пол, как он тут же впадал в ступор, не до конца понимая, чего от него хотят. И Эмили, и Корво пытались приучить его к простому человеческому труду, потому что они как не кто другой понимали: рано или поздно Королевская Башня в очередной раз обвалится, и тогда придется строить простое человеческое счастье своими руками, как бы ни хотелось озаботить строительством кого-то, кто сильнее и опытнее. — Почему ты не пускаешь сюда прислугу? — тщательно оттирая въевшееся в лакированное дерево жирное пятно ворвани, поинтересовался Даниэль. — Сомневаюсь, что в ком-то из своих работниц ты видишь потенциальную воровку. Неужели снова боишься, что они будут попрекать тебя тягой к чистоте и уговаривать не взваливать на свои плечи все то, чем по долгу службы должны заниматься они? — Сложно сказать, — лязгнула сталь, проскользнув внутрь каленых ножен. — Должно быть, стремление защищать это место так, словно здесь есть что-то действительно ценное, стала своего рода привычкой. Когда-то здесь хранились наши с Джессаминой воспоминания, которые мы привыкли никому не показывать. Теперь… Воспоминания о воспоминаниях. — Какого рода воспоминания? — полюбопытствовал мальчишка. Корво едва слышно усмехнулся самому себе. — Здесь мы занимались любовью — и впервые в жизни императрицы, и много раз после того. Здесь она прятала меня от своего отца, чтобы тот не дай Бог не прознал о нашей связи. Здесь мы вместе скрывались от обязанностей, целыми днями предаваясь праздным развлечениям, и здесь же — позволяли себе, прижавшись друг к другу, представлять нашу жизнь такой, о которой мне даже сейчас мечтать не приходится. Кажется, здесь Джессамина в свое время призналась мне, что носит под сердцем моего ребенка. Я слишком сентиментален сейчас, чтобы позволять посторонним прикасаться к прошлому, которое я разделил с Джессаминой. Все здесь пропахло ею, все здесь напоминает о ней. Что-то тоненькой острой иглой вонзилось в правое предсердие и растеклось ядовитым жаром по венам и артериям. Губы сами собой обижено поджались. Глупо было ревновать к давно умершим, глупо было ревновать человека к его воспоминаниям, к его мыслям, к его чувствам, какими бы далекими они ни были, но глупости Даниэлю было не занимать, — все то, что раньше казалось таким простым и понятным, теперь превращалось в головоломку, в непроходимый лабиринт, и, как бы хорошо мальчишка ни справлялся с письмом, с боем, с общением, с заботой о питомце, он так и не научился справляться с чувствами, которых теперь было в нем слишком много. Насколько плохим и неправильным было желание оставить в сердце Корво такой внушительный след, чтобы, заходя в спальню, в ванную, в главный зал, в ту же сокровищницу, он слышал только его, Даниэля, запах, чувствовал только его присутствие и думал только о нем? Чтобы душу и тело его неотвратимо влекло к нему одному? Чтобы каждое воспоминание о ком-то другом было вымещено, изгнано, обращено в пыль? В сердечной глубине лиловой магмой бурлила жестокая зависть, навеянная всеобъемлюще грешной Бездной: так блуждающий взор соединялся с распутной плотью и отрыгивал ревность, прекрасное в своей отвратительности чувство, свойственное только людям. — Значит ли это, что я потревожил любовную экзальтацию? — сплюнул скопившийся яд притихший Чужой, и Даниэль едва удержался от того, чтобы не хлопнуть себя по губам. Иногда с них срывалось то, о чем он думал, но что, тем не менее, вовсе не собирался говорить. Он в какой-то степени был одержим — одержим самим собой. Обернувшись через плечо, Корво запустил в Даниэля еще одну грязную тряпку, и тот, не успев увернуться, тихо вскрикнул, когда она оказалась у него на голове. — Прошло пятнадцать лет, — Аттано сложил клинки на стол и, полностью развернувшись, осуждающе покачал головой. — Я делюсь с тобой не для того, чтобы ты в ответ иронизировал, так что не заставляй меня жалеть о том, что я сказал тебе о взрослении, не превращайся в ребенка вновь. Быть может, тебе свыше четырех тысяч лет, но всезнающим тебя это больше не делает, — ты теперь познаешь все человеческое так, как никогда раньше не мог. И когда тебе стукнет пятьдесят, ты перестанешь замечать, как часто к тебе возвращаются мысли о бывших любовницах и любовниках, потому что память останется последним твоим ориентиром в жизни. Остаться наедине со своими воспоминаниями — развлечение старческое, и я имею полное право ему предаваться, не отвергая, тем не менее, твою ко мне привязанность. Мое отношение к Джессамине — не больше чем ностальгия и тоска по прошлому, которого я был лишен, поэтому, будь так добр, не превращайся в ревнивца. Я ведь не превращаюсь в него, когда ты начинаешь рассуждать о Дауде, как бы ни было неприятно мне знание о вашей близости? Внезапно Даниэль почувствовал себя таким ничтожным, таким малозначительным, что все его комплексы и страхи слились в одну могучую волну и накрыли его с головой, совсем как в первые дни пребывания в Королевской Башне, когда все вокруг казалось непонятным и враждебным. Чужой, посмеиваясь над своим неказистым тельцем с распухшими до огромных размеров душевными опухолями, растворился чернильной кляксой в морской воде, не оставив после себя ничего кроме горького привкуса, и мальчик снова стал мальчиком — мальчиком, которого пристыдили за чувство, контролировать которое он в должной мере еще не умел. Молча закончив протирать полку, он сложил тряпки на нее ровной стопочкой и, тяжело вздохнув, обратился к Корво: — Извини, — и что-то совершенно не искреннее зазвенело в этом «извини», — иногда я как будто забываю, что не являюсь центром мира, и тогда мне хочется снова почувствовать, как вокруг моего заточенного в камень тела вращается целая вселенная. Сейчас у меня нет ничего, что было бы весомее нашей с тобой связи. Потому мне тоскливо думать о том, что у нас, возможно, никогда не будет столько сил и времени, чтобы создать то, за что была готова погибнуть Джессамина и то, за что был готов сражаться ты. Я никогда не дам тебе того же, что могла дать она, я не стану ближе, не стану роднее, и, если вдруг наши пути разойдутся, едва ли ты будешь вспоминать обо мне так же, как вспоминаешь о ней. Это не дает мне покоя. Вместо того, чтобы ответить, чтобы разубедить или подтвердить опасения, Корво внимательно всмотрелся во встревоженное бледное лицо и, отложив начищенные клинки, поднялся на ноги и подал юноше руку. — Пойдем. Закончим с уборкой позже. Сейчас нам обоим будет лучше проветриться. Подобрав себя, Даниэль крепко сжал пальцы на протянутой руке и, мотнув головой, попытался смириться с очередной своей ошибкой. Ему приходилось смиряться с ними не первый день и не первый месяц, с каждым разом он чувствовал себя все глупее и глупее, но, тем не менее, ему хотелось наконец пережить подростковый возраст, стать старше, стать мудрее, и для того, чтобы вырасти, приходилось раз за разом падать в грязь лицом. Одно успокаивало — Корво его принимал. Он вел его за собой, как слепого, тянул из тьмы на свет за рукав, он звал, влек к светлому будущему, в котором не было магии, не было Бездны, не было страха перед смотрителями Аббатства, не было культистов, еретиков, ведьм и проклятых, зато были разноцветные бумажные флажки на растяжках между домами, синее небо над головой, бескрайний морской пейзаж, обнимающий солеными ветрами со всех сторон, королевский трон и отчаянное желание жить. — Спасибо за терпение, — приникнув к плечу Корво, тихо прошептал Даниэль, вбирая в грудь терпкий аромат его кожи, пробивающийся сквозь соль и парфюм, въевшиеся в отложной воротник. Корво погладил его по голове и, коротко коснувшись губами макушки, отстранил юношу от себя. — Не благодари. Помни: я уже вырастил одного подростка. Отрочество у девочек — та же война, что и у мальчиков: им точно так же хочется чувствовать меньше, чем они чувствуют, а значить — больше, чем они значат. Вот только у моей дочери не было багажа и опоры в виде воспоминаний о прошлой жизни, и с ней приходилось куда тяжелее, чем с тобой. Тебе хватает сил откинуть гордость и извиниться. Ей сил хватало лишь на то, чтобы перестать со мной разговаривать. Даниэль тихо хохотнул. Они ступили в тронный зал. — Как же тогда она стала императрицей? С твоих слов, Джессамина с малых лет отличалась ответственностью и высшей степенью понимания своего положения. Эмили же так и не выросла из цыплячьей скорлупы, когда вступала во власть. Была ли она готова заменить свою мать? Задержавшись у королевского трона, Корво обошел его кругом, задумчиво почесывая подбородок. — Она… Прошла свой путь. Ей вовсе не обязательно было повторять судьбу своей матери. Никто не ожидал, что ей придется так рано отвергнуть все детское и встать во главе империи на правах единоличной правительницы; на момент ее коронации у нее не было ни советников, ни протеже, ни опытных, надежных политиков, способных помочь и направить. Она росла тепличным цветком, который все хотели уберечь от северных холодов, и когда холода все-таки обрушились, ей не оставалось ничего, кроме как противиться им до конца. На нее свалилась слишком большая ответственность, но она отважно приняла ее. И стала одним из лучших монархов в истории. Несколько лет в шкуре противного обидчивого подростка — не самая высокая цена за покой государства, не считаешь? Несколько подумав, Корво воровато осмотрелся в поиске служанок и, никого не заметив, занял место на троне, по-ребячески закинув ногу на ногу. Этот трон ему никогда не принадлежал и принадлежать не мог, но Даниэль, глядя на то, как величественно возвышается каменной глыбой лорд-защитник в объятиях красной кожи и черного гранита, не мог оторвать глаз. Сердце его трепетало. Картина была выгравирована на обратной стороне подсознания, вычерчена острым ножом на податливой нежной плоти, — в одном из множества жизненных сценариев тот, в котором императором становится Корво, был самым тяжелым, самым опасным и самым… Ох, нет, он не мог сказать, каким. От одной мысли по позвоночнику бежали мурашки, а живот скручивало предчувствием грозы. — Как думаешь, — Корво провел кончиками пальцев по плавному изгибу подлокотника и, лукаво усмехнувшись, поднял взгляд на Даниэля, словно знал, в каких облаках витал его приемный ребенок, — я бы стал хорошим правителем? В груди юноши тугой струной натянулось волнение. Он отвел взгляд и пожал плечами. — Я видел, как ты становишься правителем. Едва ли это был бескровный исход. — Был ли я жесток? — Корво похлопал себя по колену, привлекая внимание Даниэля, и тот, не в силах сопротивляться, подошел на пару шагов ближе к трону. Корво поймал его руку и зажал миниатюрную холодную ладонь между своими. — Больше, чем просто «жесток», — мальчик нервно усмехнулся. — Ты был неистов. Неукротим. Ты правил как зверь, как лев, защищающий прайд, и кровь лилась реками под твоим началом. Никто не смел перечить тебе, никто не смел тебя осуждать, и всякий раз, когда ты проходил мимо домов, купален, магазинов и баров, из окон на тебя смотрели с немым благоговением и шептали вслед: «идет Корво Черный». Тебя боялись хлеще чем голода и чумы, твое прикосновение сулило смерти и проклятья, и до самой кончины своей ты оставался один, не принятый ни небом, ни Бездной, и только тогда беспокойное сердце твое нашло искупление, когда статую, в которую навсегда превратилась твоя дорогая дочь, похоронили рядом с тобой. Корво слушал вдумчиво, молчаливо, и лицо его ни на секунду не изменило своего выражения, как будто юноша рассказывал именно то, что Аттано и рассчитывал услышать. Как только Даниэль замолк, Корво кивнул и, тяжело вздохнув, произнес: — Что же, — его горячие руки выпустили крошечную ладонь, — полагаю, мне стоит быть благодарным судьбе за то, что я навсегда остался лордом-защитником. Я бы не смог вынести бремени правления, особенно ценой жизней тех, кто был готов верой и правдой служить своему императору, каким бы деспотичным он ни был. Но лгать я не стану: после стольких лет непримиримой борьбы с самим собой я чувствовал определенное искушение, когда трон опустел. Возможно, будь у меня чуть меньше силы воли, я бы поддался той темной половине своей души, которая до сих пор вынашивает обиду на всех, кто так и не принял меня как равного себе. Но я не могу и не хочу себя винить. Не в каждом ли из нас живет греховное желание, которое мы душим, которое мы губим на корню, лишь бы оно не заземлилось в сердце и не дало плоды? Тотчас Даниэль почувствовал, как голос Корво проворными, хитрыми щупальцами скользит внутрь его черепной коробки и обвивает сознание, как некогда его обвивали щупальца Бездны. Его слова не были направлены в пустоту, у них было конкретное предназначение: выявить слабость, определить искушение, надавить на больное место, сорвать с губ измученный вздох и вложить в них абсолютную покорность перед самим собой. Чувство порочности зашевелилось бабочками в животе. Кровь зашумела в висках. — Я вижу, откуда растет твоя ревность, — тон его стал глубже, голос — тише, и, накрыв грудь ладонью, Даниэль чувствовал, как судорожно вздрагивает его запутавшееся сердце с каждым новым словом, — и вижу, что ты не можешь с ней справиться. Все здесь принадлежит не тебе, а той, что была до тебя, и, как бы сильно ты ни хотел перешагнуть через прошлое, чьим бы оно ни было, у тебя ничего не выходит. Там, где в моем сердце лежит порочное желание властвовать сотнями, тысячами, черная дыра в твоем сердце обрастает желанием повелевать мной. Контролировать меня. Вести меня за собой так, как ты вел меня годы тому назад — когда еще правил в Бездне. Чужой — кровный брат Корво Черного, они — воплощение наших грехов. И если время от времени не давать им свободу, рано или поздно они нас поглотят. Даниэль задержал дыхание и зажмурился. — Был ли ты готов принять меня таким, дорвавшимся до власти, ожесточенным, принявшим животный облик? — Я был готов принять тебя любым, Корво. Аттано опустил ногу и откинулся спиной на спинку трона с вальяжностью, присущей только монарху. Даже Эмили порой не могла выглядеть столь же раскованно на своем законном месте. — А я принимаю любым тебя. И тогда Чужой, тот самый, что расходился в целом море чернильной кляксой, тот самый, что приходил в кошмарах, черноглазый, алогичный, ненастоящий, опутанный лиловой дымкой, объял слабое человеческое тело и подтолкнул его к краю пропасти. Даниэль, приоткрыв глаза, подернутые туманцем, сделал навстречу еще два шага и, взволнованно вздохнув, сел на колени Корво и, сцепив пальцы на его затылке, вовлек в поцелуй. Властное божество срасталось с невинным ребенком. Холодный, расчетливый убийца растворялся в защитнике короны. Грех сливался со грехом, соскальзывал с языка на язык, смешивался с вязкой слюной и охватывал томным стоном напряженную глотку. Они принимали друг друга как иные принимают дурные вести, лекарства и тяжелые решения: с закрытыми глазами, пустой головой и абсолютным смирением. Чужой видел себя сидящим на алтаре божеством, бесстыдно выцеловывающим клейма на окровавленных губах своего верного служителя, — как будто это когда-то происходило. Как будто в одном мгновении соединились тысячи тех мгновений, которым так и не было суждено произойти. Они учились никогда не потакать своим желаниям. Чужой был сотворен Бездной как безмолвный наблюдатель, не имеющий никакого влияния на ход истории. Корво Аттано безропотно исполнял приказы, следуя пути лорда-защитника. Теперь же, рухнув друг на друга вспоротыми животами, рассеченными грудными клетками, вывернутыми наизнанку сердцами, они чувствовали, как вселенная поддавалась их глупым капризам и расширялась, в списке смертных грехов выделяя отдельное местечко для их общего греха — греха ненасытности. Им всегда было мало. Друг друга. Других. Себя. Власти. Силы. Любви. Страсти. Секса. Боли. Им всегда было мало. И теперь, когда они погружались друг в друга, теряли себя друг в друге, Бездна давала им шанс заполнить пустоты, насытиться, раствориться в чувстве греховности, насладиться которым они позволить себе не могли. Многие еретики мечтали о том, чтобы прикоснуться губами к губам Чужого — и теперь его глубоко, влажно, порочно зацеловывал Корво Аттано. Многие еретики мечтали о том, чтобы кончиками пальцами коснуться его кожи — и теперь горячие мозолистые руки Корво Аттано гладили его впалый живот под шелковой черной рубашкой. Многие еретики мечтали услышать, как с ними говорит их божество — и теперь божество шептало Корво Аттано слова любви, покрывая беспорядочными поцелуями его лицо. Взяв мужчину за запястье, Даниэль поднес его руку к своему лицу и, сняв повязку, накрыл губами метку, — она в ответ сверкнула желтыми искрами и обдала щеку теплом, воззвав к осколкам Бездны, все еще дремлющем в глубине души Даниэля. Юноша потерся кончиком носа о черное клеймо, прикрыв глаза, и, тяжело, сдавленно вдохнув, медленно провел языком вдоль мистического символа, почувствовав, как под кожей Корво томно загудели изголодавшиеся по магии кости. С губ Аттано сорвался глухой удовлетворенный рык и, взяв мальчишку за волосы на затылке, он прижал его ближе к своей руке так рьяно, как будто прикосновение к метке доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Подчинившись, Даниэль одну за другой поцеловал костяшки сухих длинных пальцев и, с трудом контролируя пробившую его дрожь, осторожно сомкнул губы на кончике указательного, коснувшись подушечки языком. Он стыдливо поднял взгляд на Корво и тотчас его опустил: в его глазах он не увидел ничего, за что можно было бы зацепиться, кроме мучительной животной жажды. Расслабив губы, юноша погрузил палец глубже в рот. — Чужой, — позвал его Корво, и, услышав это имя, впервые Даниэль не почувствовал ничего, кроме глубокого внутреннего удовлетворения, смазывающегося с возбуждением, — хватит. — Почему? — прижавшись всем телом, животом к животу, грудью к груди, пахом к паху, прошептал Даниэль, отстраняясь от чужой руки. — Разве ты не… — Хочу, — клацнул зубами Аттано над его ухом, — но не сейчас. И не здесь. Хватит. Оставь запал на потом. Разочарованно всхлипнув, Даниэль поднял взгляд на мужчину и, в последний раз поцеловав его в губы, сполз с его колен. Ноги подкашивались. Дышать было нечем. Было ясно, что планы прогуляться откладывались на неопределенный срок. Еще не до конца вернувшись в сознание, сквозь морок возбуждения Даниэль чувствовал, что очень скоро ему будет до невозможного стыдно, но, как бы он ни пытался вырвать свое слабое тело из когтей удовольствия, ватные, размякшие мышцы, трясущиеся руки и подрагивающие колени ему не подчинялись. Он переминался с ноги на ногу, бездумно рассматривая Корво, расслабленно разводящего ноги, сидя на королевском троне, и желание вернуться к нему на колени превозмогало стыд. Его отношения с Корво до сих пор были холстом. Голубые мазки — безоблачное небо. Мазки серые и песчаные — лижущее берег море. Вдалеке светятся крошечными фиолетовыми крапинками забытые кем-то амулеты, светильники и пучки сирени. Их отношения — крошечный мирок, безмятежный, сокрытый от любопытных глаз; теперь в самом центре картины пламенем горело алое масляное пятно — так любовь сбрасывала шкурку невинности и превращалась в похоть.