На китовых костях

      Даниэль и представить не мог, насколько вместительным может оказаться обычный путевой саквояж. Корво по породе своей был скитальцем, и вещи паковать ему было не впервой, поэтому он, красуясь перед младшим товарищем, бил все рекорды по компактному складированию. Рубашки, камзолы, склянки с настоями, какие-то определенно важные человеческие мелочи, оружие, — все постепенно тонуло в глубине кожаного багажа, и ненароком Даниэль начал про себя опасаться, что дно саквояжа ведет прямиком в Бездну. Представив, как на холодные сизые камни валятся шелковые рубашки и золотые часы, юноша расплылся в глуповатой улыбке и, чтобы выглядеть хотя бы немного серьезнее, прикрыл губы ладонью. Уморительно.       — А ты не желаешь мне помочь вместо того, чтобы скалить зубы, мой дорогой племянник? — язвительно окликнул его Корво, ревностно рвущий половинки сумки в разные стороны. Не нужно было быть знатоком человеческих душ, чтобы видеть, насколько не рад был Лорд-Защитник незапланированному отъезду, но виноватым себя Даниэль не чувствовал. Ему было слишком смешно.       — Не-а, — игриво мурлыкнул мальчишка и, присев на край письменного стола, закинул ногу на ногу. — Я предпочитаю дождаться, когда ты сам залезешь в этот несчастный багаж и очутишься на Морли без посторонней помощи. Разве это не так работает?       — Браво, Аттано младший, — Корво картинно хлопнул в ладоши и все-таки застегнул переполненный саквояж, — ты меня раскрыл. Это — еще один артефакт из Бездны, который мне подарил некто Чужой наряду с часами и маской. Кто бы мог подумать?       Нахмурившись, Корво сделал несколько шагов навстречу Даниэлю и, наклонив голову к плечу, как задумчивый пес, накрыл его плечи своими ладонями.       — Действительно, неожиданно, — юноша рефлекторно подался вперед, ближе к теплу горячих мозолистых рук, — ведь ходят слухи, что Чужого не существует. Правда ли это, дядюшка Корво?       В ответ мужчина хищно усмехнулся и, наклонившись, поцеловал Даниэля в висок.       — Ты мне скажи.       С каждым днем их отношения все больше походили на охоту. Они ходили друг напротив друга, писали метафорические круги, как два голодных хищника: мышцы исходят жгутами, глаза полуприкрыты, дыхание рваное, поверхностное, только чтобы улавливать запах стоящего напротив. Их чувства взрослели, с ними взрослели заигрывания, и так невинные прикосновения кончиками пальцев и неровное дыхание губы в губы превращались в голодные взгляды, шлепки чуть ниже пояса и совсем не невинные мысли, лезущие песком в глаза и дымом — в горло.       Даниэлю это напряжение было знакомо, но, пережив его, будучи богом, теперь он впервые осознавал, насколько бессилен был простой смертный, дитя эволюции и технического процесса, перед натиском безжалостных инстинктов. Похоть была вездесуща, и был бесконечно счастлив тот, кто мог защититься (молитвой или силой духа) от ее пагубного влияния. Даниэль — не мог. Она прорастала внутрь и копошилась там, плела паучьи сети, покрывая собой всю горячую, липкую пустоту человеческого тела. Поэтому ему приходилось мириться с тем, что, ступив на землю и вновь обретя все срамные человеческие слабости, он чаще стал задумываться о том, что раньше не представляло для него никакого интереса.       Раньше он не понимал, что в нем находил Дауд и не понимал, что он находил в Дауде. Что связывало их, кроме искреннего доверия и чуть менее искренних спазмов сочлененных в подобии полового акта мышц на сизых камнях Бездны. Теперь — понимал.       — Поцелуешь меня на прощание, чтобы не рисковать жизнью на глазах у толпы провожающих? — шепнул мужчина ему на ухо, как будто норовил подыграть капризным мальчишеским мыслям. Даниэль в ответ ласково потерся носом о колючую щеку и накрыл ее ладонью.       — Признаться честно, мне не было бы страшно рискнуть, — с улыбкой ответил юноша и, отстранившись, мягко коснулся губ Корво своими. Корво в ответ усмехнулся.       — Станешь Защитником — поймешь, почему риски того не стоят.       Сказав это, он наклонился, чтобы закрепить на бедре Даниэля ремень с ножнами и вложил в его ладонь рукоять клинка. Юноша помедлил, примеряясь к тому, как в его руке лежит оружие, погладил лезвие пальцами с мальчишеским интересом и вложил острие в ножны.       — Почему ты так уверен, что я им стану? Я заменяю тебя лишь временно, и то потому, что Эмили в состоянии и сама за себя постоять. Если бы ты покидал остров на месяц, а не на неделю, я бы отказался от ее защиты. Посудить, что я даже после всех наших тренировок достаточно талантлив и силен, было бы слишком… Самонадеянно с моей стороны.       Корво тихо фыркнул и, подавив смешок, туже затянул ремень и игриво похлопал мальчишку по внутренней стороне бедра.       — Защитник — это не только тот, кто стоит по правое плечо от Императора и вселяет ужас во врагов Империи, — мужчина встал, отвесил Даниэлю легкий щелбан и, отстранившись, сел на край кровати и похлопал пузатый саквояж. — С возрастом ты определишься с теми, кого хочешь защищать, и чем старше будешь становиться, тем сильнее будет это желание.       — А если я решу, что буду защищать тебя? Не будет стыдно? — юноша провел ладонью по отросшим волосам и закинул ногу на ногу, невзначай посматривая на поблескивающую рукоять клинка. — Не каждый день над Лордом-Защитником воркует какой-то вздорный мальчишка. Люди могут не понять.       — Я буду польщен, если ты станешь моим защитником, — Корво мягко улыбнулся той самой доброй, искренней улыбкой, которой мужчины учатся только к годам, когда их голову почти полностью съедает седина. — Сколько бы тебе ни было лет, это будет приятно. Что до людей и их понимания… Пусть думают обо мне как о дряхлом старике, а о тебе — как о заботливом племяннике. В конце концов, это недалеко от правды.       Как только Даниэль открыл рот, чтобы воспротивиться, в дверь постучали. Не дожидаясь разрешения войти, в проеме показалась хитрая мордочка Императрицы: взглянув на сидящего отца, она вскинула бровь и звонко цыкнула.       — Прохлаждаетесь?       — Решили присесть на дорожку, — ответил Корво, лениво потягиваясь. — Не хочешь составить нам компанию?       — Я бы с удовольствием составила вам компанию, если бы капитан Олдроуд не чертыхался всякий раз, когда его просят подождать Лорда-Защитника, — Эмили вошла в комнату и как-то невообразимо легко, словно тот ничего не весил, взяла в руки саквояж. — Еще немного, и он устанет ждать. А когда старые капитаны устают ждать, никакая важность визита не может помешать им оставить пассажира на берегу. Особенно если пассажир — Корво Аттано, которого в принципе не очень любят за его чрезвычайную недисциплинированность еще с тех пор, когда я была девочкой и таскала у него лакричные леденцы, пока ты нежился в императорской постели.       Встав, мужчина потянулся и, взяв в свои большие мозолистые руки лицо дочери, крепко поцеловал ее в лоб.       — С каждым годом ты все больше бурчишь на меня, Эмили.       — С каждым годом ты все чаще этого заслуживаешь, — она улыбнулась и, придержав ногой дверь, кивнула Даниэлю. — Пойдем. Пора отплывать.       Из чувства уважения (и легкого подросткового желания лишний раз напомнить зевакам о своей связи с правящей семьей) взяв с собой поклажу Корво, Даниэль собой на мгновение даже возгордился: ему почему-то показалось, что, несмотря на внешнюю тяжеловесность, сумка была совершенно не тяжелой.       — Предвкушение скорой разлуки предало тебе сил? — пошутила Эмили, по наитию протянув руку, чтобы помочь подростку.       — Быть может, — тот ревностно прижал саквояж к бедру. — В конце концов, я в разы старше Вас, Императрица, и не так уж давно был еще и в разы сильнее.       — Не вижу перед собой никого, кто был бы сильнее и уж тем более старше! Тебе шестнадцать, мне — двадцать шесть… Разве это не так?       — Мне, быть может, и шестнадцать, но это мне Вас теперь оберегать, Ваше Величество, а не наоборот!       Корво на эти шутливые пререкания старался внимания не обращать, но Даниэль со стороны прекрасно видел, как расходится в скромной улыбке иссохшая, костлявая морда старого пса, поодаль следящего за своими подрастающими щенками. Его сухая терпеливая любовь в своей безусловности уступала разве что материнской, и это при том, что ни Эмили, ни Даниэль не были ему родными в полном смысле этого слова: Эмили все еще была отделена от него межой правления, межой королевской неприступности, и ее куда чаще принимали и чествовали как дочь своей матери, чем как дочь своего отца. Даниэль… С ним все было значительно сложнее.       Широко ступая по мокрому асфальту, Даниэль неосознанно вспоминал первый день, проведенный в Дануолле. Если тогда он был неказистой полупрозрачной тенью давно погребенного человека, то теперь, сам того не понимая, он привлекал внимание: он вытянулся и стал шире в плечах, взгляд его заимел лукавство, на ногах он стоял уверенно и гордо держал подбородок. Неожиданно тяжело было сбрасывать с себя ослиную шкуру и превращаться в принца: жить с мыслью, что его ненавидят, презирают или предпочитают игнорировать, было проще, чем теперь — высокомерно посматривать сверху вниз на улыбающихся ему горожанок. В глубине души юношу беспокоил клубок лжи и недомолвок, в который день за днем превращались их с Корво публичные игры в самоотверженного дядюшку и благодарного племянника, заглядывающего в рот своим титулованным родственникам в надежде на крошечку власти и маломальское принятие городом. Еще будучи Чужим, он часто становился свидетелем неизбежной жизненной истины: все тайное становится явным, это было лишь вопросом времени и упорства Вселенной. Вскрывались, как набухшие гноем свищи, измены и обман, предательство затягивалось жгутом на шее предателя, убийцу настигали длинные руки правосудия; даже самые невинная, мелкая ложь, будь то ложь о съеденном до обеда печенье или разбитой чашке, рано или поздно начинала бугриться на поверхности мира, и мир выплевывал ее в самый неподходящий момент с редкостной озлобленностью, преумножая последствия в плату за дни, недели и месяцы замалчивания вины.       Навряд ли Корво не понимал, что рано или поздно их неоднозначные и в некотором смысле даже противоестественные отношения получат огласку. Навряд ли этого не понимала Эмили. Навряд ли это не предполагалось закономерным течением вещей.       Навряд ли можно было что-то сделать с этим, кроме как смириться. Разрывать отношения Даниэль был не готов — слишком много эмоций они вызывали и слишком живым заставляли его себя чувствовать. Он редко позволял себе формировать крепкие связи с людьми, но что мешало ему теперь, когда он не был бессмертен и мог жить независимо от прихотей бездны. Страх? Неуверенность в себе? Зависимость от других?       — Не отдашь мне мои вещи? — ласково вывел Даниэля из ступора Корво. — Ты снова ушел в себя.       — Немножко, — неловко усмехнувшись, юноша протянул Аттано саквояж и, передав его, отступил на шаг назад. — Доброй дороги, Лорд-Защитник.       — Береги себя в пути, — отозвалась Эмили по его правое плечо. — Если что-то случится, обязательно сообщи. Мы в свою очередь за себя постоим.       Махнув горожанам рукой, мужчина ступил на палубу, пожал руку заждавшемуся его угрюмому капитану и скрылся в каюте. Пристань наполнилась гомоном снующих по кораблю юнг и низким звоном судового колокола; всего через несколько минут судно двинулось в путь и, рассекая могучие черные воды, устремилось к линии горизонта. На промасленном, блестящем на солнце боку корабля было выведено золотом его имя — «Гортензия».       — Почему гортензия? — полюбопытствовал Даниэль, зачарованно глядя на то, как мельчают, растворяясь в брызгах и солнечных лучах, силуэты людей на палубе.       — Мама очень любила эти цветы, — Эмили ненавязчиво взяла его за руку и повела вдоль причала, подальше от взглядов толпы. — В Дануолле они особенно красивы. Здесь в почве много алюминия. Это придает соцветиям синий оттенок. Когда я была маленькой, Соколов научил меня собирать лепестки, перетирать их в ступе с маслом и делать краски, и Корво приходилось отчитывать меня за то, что я уходила гулять в белой одежде, а возвращалась — в грязно-голубой.       Даниэль усмехнулся. Он абсолютно не мог представить Корво отчитывающим ребенка — скорее уж неодобрительно молчащим и сводящим брови. Во времена, когда Эмили была еще девочкой, мало кто мог услышать хоть слово из уст ее отца. Возможно, он позволял себе разговаривать только наедине с Императрицей.       — Куда мы идем?       — Хочу показать тебе одно место, где я пряталась, когда играла с мальчишками, — Эмили тепло улыбнулась детским воспоминаниям, но быстро сменилась в лице. — И, если честно, обсудить с тобой кое-что вдали от посторонних глаз и ушей. Думаю, ты и сам понимаешь.       Медленно дощатая пристань переросла в гравийную насыпь, дальше под ногами захрустел крупный морской песок, серый, как раздробленный кирпич городских тротуаров. Это был один из множества неприглядных пляжей Дануолла, с которых не открывалось красивых видов, на которых непривычно было видеть детей; он был испещрен темно-синими шрамами засохшей ворвани, крупной крошкой известняка и расколотыми раковинами мертвых миног. Где-то под песком и камнями прятались погребенные до лучших времен китовые кости, которым навряд ли было уже суждено стать амулетами — Даниэлю казалось, что заключенные в них крупицы темной магии вибрируют у него под подошвой.       — Когда-то здесь был домик рыбака, — Эмили кивнула в сторону маленькой лачужки, покосившейся под натиском волн, и теперь привалившейся боком к большим сизым валунам, — но потом его хватил удар, и в этом домике поселилась его жена. Говорят, она до такой степени была изуродована смертью мужа, что несколько лет хранила его тело в надежде сделать все возможное, чтобы его воскресить. Позже ее как еретичку казнило Аббатство, а домик остался здесь: к нему с тех пор никто не подходил. Кроме меня и других детей, конечно.       «Об этой хижине, вестимо, и писала мне Билли, — подумал Даниэль. — Нужно постараться о ней не забыть».       — Несчастная женщина, — Даниэль присел на меньший валун и всмотрелся в просоленные доски хибарки. — Чем дольше я живу, тем лучше понимаю, для чего люди уходят в ересь. Когда жизнь настолько невыносима, что ни в себя, ни в других людей верить не получается, подсознательно хочешь окружить себя чем-то… Большим. Чем-то великим, несгибаемым, вечным. Чем-то, что дает надежду на лучшее, а если не лучшее, то просто другое.       — Думаешь, нет ничего плохого в желании перебороть смерть? — Эмили села рядом и повязала на шею платок. Становилось холоднее.       — Думаю, что каждый из нас хотел бы попытаться в той или иной степени, — юноша мягко улыбнулся. — Даже если самый убежденный аббат скажет, что ни разу не думал о ереси как о возможности, а не как о грязи, от которой нужно избавить мир, — он слукавит. Дурные мысли свойственны человеку как существу. Мы рождены грешниками.       — То-то я все голову ломаю, что дергает тебя с отцом на грешки. Оказалось, природа человеческая, — девушка толкнула Даниэля коленом и вздернула брови, выжимая из своего взгляда каждую капельку неодобрения. — Я, впрочем, об этом поговорить и хотела.       Даниэль стыдливо потупил взгляд. Говорить о своих отношениях с Корво он не всегда был готов даже с Корво, и уж совсем не был готов обсуждать их с его дочерью.       — Не подумай, что я обвиняю тебя или его, — опередила императрица его понурые мысли. — Для меня, как для человека, неразрывно связанного с Бездной, нет никакого секрета в том, что между Чужим и теми, кого он отметил, отношения действительно… Особенные. Мне, быть может, просто повезло в них не вдаваться. Но то, что для вас может быть особенным, для других окажется всего-навсего пикантной интрижкой. Тем более, с неприятным душком: как-никак, сейчас ты находишься в официальном статусе его воспитанника, его кровного родственника. Меня смущает не столько характер ваших отношений, сколько последствия, которые могут они за собой принести. Ты не думал о том, что будешь делать, когда придет время говорить правду?       Поджав губы, Даниэль тупо буравил взглядом методично бьющуюся о деревянную стену воду. Тонкие кружева белой пены расползались вдоль кромки воды.       — Я не знаю, Эмили, — честно признался он и зарылся лицом в ладони. — Я, если честно, даже не пытался думать о будущем. Теперь, когда я не знаю, что ждет меня или кого-то из вас, я как будто… Не могу перестать плыть по течению. Подчиняться всему, что как-то само, по наитию, со мной происходит.       — Никто не рождается с даром предвидения, — без лишней жалости в голосе отрезала девушка. — То, что тебе посчастливилось знать наперед несколько сотен лет, не дает тебе права сейчас, когда ты этот дар утратил, пенять на других и позволять им строить твою судьбу. Корво — сильный человек. Он стерпит любой брошенный в него камень. Но это не значит, что можно бездумно позволять другим кидать в него камни. Понимаешь, о чем я говорю?       Юноша промолчал. Эмили тяжело вздохнула и погладила его по сгорбленной спине; в ее руках не было материнской нежности, но едва ли Даниэль надеялся почувствовать ее от императрицы.       — Я не виню тебя в том, что ты пускаешь все на самотек сейчас, — уже чуть мягче произнесла она и отстранилась, — но во благо человека, который принес меня в этот мир, я не позволю вам бездействовать бесконечно. В этом мире ушей нет разве что у океана, и сейчас вы оттягиваете беду, не пытаясь ее предотвратить. Когда Корво вернется, пожалуйста, поговори с ним о будущем. Мне все равно, чем закончится этот разговор и уж тем более все равно, к чему приведут эти отношения — вы не маленькие, чтобы выслушивать мои наставления. Я лишь хочу быть уверена, что моего отца не заклеймят падким до глупых мальчишек развратником.       Мазнув тяжелым влажным взглядом по мутным рюшам морской пены и черным пятнам выглядывающих из-под воды камней, Даниэль хлопнул себя по коленям и поднялся с валуна. Сердце беспокоилось, но разум был чист: нет, не могли его, с его многотысячелетним опытом, с его знаниями, с тяжбой бессмертия, которую он нес за собой столько веков, выбить из колеи любовные шалости. Он не хуже Эмили знал, что нужно было придать их с Корво отношениям хотя бы небольшую определенность — одних неопределенных отношений, которые возникали и рушились сами по себе, ему было более чем достаточно, и повторять этот опыт он не хотел. Нужно было найти в себе смелость подвергнуть риску и эту связь, чтобы в конце концов ее укрепить.       Или разорвать. Он не был уверен в том, что было бы верным решением.       — Думаю, мы поговорим, когда Корво вернется, — Даниэль улыбнулся Эмили и, подав ей руку, помог встать. — Я не хочу обрушивать на нас обоих лишние переживания теперь, когда в Империи вновь может стать неспокойно. В любом случае, даже если нам придется прекратить отношения, я все равно останусь Даниэлем Аттано и Чужим, а значит — буду помогать вам и вашему народу, не жалея сил. Спустя все то время, что я провел в Башне, навряд ли мне представится возможным раз и навсегда покинуть ее.       Он был уверен в своих словах, но лукавый шепот, запертый на задворках подсознания, лишь посмеивался в ответ на эту инфантильную уверенность. Тьма знала, как легко было его толкнуть на глупости, но Даниэль — не знал, и всякий раз полагал, что очередная ошибка, им совершенная в момент отчаяния — последняя.       Чужой ждал еще одного момента отчаяния. Выбирал подходящее время, чтобы наполнить голову мальчишки смутой. Мог ли винить Даниэль старого кита за желание вернуться в родное черное море Бездны? Нет. Но возвращаться он не хотел. Думал, что не хотел. Думал, что ничего, кроме тяжелых воспоминаний и гранитной пыли его там не ждало.       — Пойдем домой, Даниэль Аттано, — Эмили потрепала его по голове и взяла под руку. — Покажу тебе скучную часть обязанностей Лорда-Защитника. Не только ведь Корво помогать мне разбираться с документами, пусть отдохнет. Пришла твоя очередь защищать меня от монотонной бюрократической волокиты.       В город они вышли под одобрительные взгляды и мягкие улыбки: даже несмотря на мнимое родство, видеть Императрицу в компании юноши им было непривычно и, должно быть, приятно. Даниэль от этих довольных глаз старался спрятаться за высоким воротником пальто и отворачивался всякий раз, когда замечал, как кто-то провожает его взглядом. Отвернувшись в очередной раз, он заметил краем глаза двух Аббатов, ведущих за собой двух молодых людей и одну девушку со связанными руками и джутовыми мешками на головах. Юноша похлопал Эмили по предплечью, привлекая ее внимание.       — Эмили, взгляни, — он кивнул в сторону Обывателей, — разве им не нужно доводить до твоего сведения, что они делают?       Девушка перевела взгляд и тяжело вздохнула.       — Увы, Аббатство живет по своим законам и редко интересуется мнением Короны, — ответила она, угрюмо насупившись. — Последний год у них выдался тяжелым. Не удивлюсь, что эти бедолаги не сделали ничего дурного, а этим псам просто надоело слоняться по городу без дела.       — Не хочешь спросить?       — Хочу, но я терпеть не могу лезть в их дела, — девушка убрала челку за ухо. — Если они захотят казнить кого-то, они это обязательно сделают, даже если я запрещу. К сожалению, я уже много лет пытаюсь распустить Аббатство, но это тщетно: культура Обывателей слишком плотно сидит в головах жителей Гристоля и остальной Империи. И я не могу сказать, что их методы — абсолютное зло; ничто в этом мире — не абсолютное зло. Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, что произойдет с миром, если ересь возьмет верх над большинством его обитателей: такова природа людей — жаждать больше, чем они имеют, и ни с кем, кроме своей алчности, не делиться. Как-никак, если бы не было Аббатства, Делайла взяла бы власть над островами многим раньше, чем это произошло. Их содействие в борьбе с ведьмами — одна из причин, по которым я не могу с концами распустить Аббатство, хоть я и понимаю, что ты, как и отец, был бы абсолютно счастлив такому исходу.       — Я был бы счастлив узнать, что сделали эти люди, — ответил Даниэль и, выпустив руку Эмили, ступил в сторону процессии. — Если они действительно связаны с ересью, то доложить об этом нужно и Корво. Билли говорила, что последователи Бездны чувствуют мое отсутствие. Если они начнут стягиваться в Дануолл, учуяв здесь меня, боюсь, малой кровью мы не обойдемся, и настоящий Лорд-Защитник понадобится нам здесь, а не на Морли.       Императрица задумчиво хмыкнула, сощурив раскосые глаза, и согласно кивнула.       — Только будь настороже, — она заботливо прихватила мальчишку за плечо. — Ты знаешь, что Аббаты связаны с Бездной — не так, как еретики, но связаны. Если твое присутствие им почему-то покажется лишним, не спорь. Они имеют право не доверять нашей семье.       Даниэль кивнул и, выпрямив спину, широким шагом последовал к Обывателям. Те нехотя остановились, одернув пленников, и повернули к нему свои мертвые лица. Эти маски осточертели Чужому уже давно: теперь он тихо ворчал, как недовольная старая собака, но голос старался не подавать. Его ненависть за долгие годы истерлась и поблекла, и теперь уже почти не будоражила живое сердце — в конце концов, за несколько сотен лет она так ничего и не дала. Стоило ли распаляться?       — Доброго дня, Ваше Высочество, — завидев за спиной юноши императрицу, неохотно процедил сквозь зубы один из аббатов и лениво скользнул замыленным взглядом, едва пробивающимся сквозь черную ткань под маской, по лицу Даниэля. — Аттано.       Дернув губой, Даниэль цыкнул настолько громко, насколько мог. Он понимал, по какой причине Обыватели могли его недолюбливать; они, к счастью, не понимали. Относиться к нему предосудительно им помогали интуиция и предчувствие, и мальчишка был счастлив, что только они. Знай они чуть больше, чем знали, у него могли быть проблемы, а вместе с ним — и у всей королевской семьи.       До тех пор он мог злиться на них сколько душа желала.       — Доброго, — ответила Эмили и сжала пальцы на плече Даниэля, как будто хотела удержать его от чего-то необдуманного (как будто она могла его удержать). — Как всегда, верны своему долгу, братья по вере?       — Всегда, — ответил аббат и кивнул в сторону пленников. — Сегодня Великая Империя станет чище, Ваше Высочество. Лорд-Защитник может спать спокойно в своем путешествии, зная, что Дануолл в надежных руках.       Один из еретиков сипло усмехнулся и дернул голым плечом.       — Да, пусть Корво Аттано спит спокойно, когда в его городе казнят невиновных, — рыкнул он, не поднимая головы. — Это ведь именно то, за что он боролся после смерти императрицы.       Девушка, стоявшая позади, дернула ногой, потянув впереди стоящего пленника на себя связывающей их стопы веревкой. Из мешка на ее голове послышалось тихое, злое «заткнись».       — Чем провинились эти люди? — спросил Даниэль; ему показалось, что еретики приосанились, услышав его голос, и в висках его начала зудеть кровь, как будто черепную коробку изнутри покрыли волдыри от укусов трупных ос. Взгляд его затуманился.       — Ответственная горожанка, посчитавшая нужным сохранить анонимность, высказала подозрение, что эти люди делают костяные амулеты, — ответил позади стоящий аббат; голос у него был совсем юный, даже без подобия хрипотцы — очевидно, он лишь недавно пополнил ряды Обывателей. — При обыске у них были обнаружены костяные осколки. Документов не было. Мы подозреваем, что они прибыли из соседнего города, чтобы распространять свои мерзкие учения среди покорного народа Дануолла.       Кивнув, Даниэль внимательно осмотрел молодых людей. Руки у них были грязные, перепачканные песком и краской, под ногтями — земля; сложены они, тем не менее, были неплохо, и впечатление бедствующих не производили. Девушка была многим смуглее юношей, и на ее загорелых плечах темными выпуклыми пятнами выступали бугры келоидных рубцов, как будто ей хорошо знакомы были тюремные пытки. Тот молодой человек, что имел достаточно дерзости огрызаться на аббатов, был широк в плечах и довольно высок, и ноги его обгорели на солнце; молчаливый же был чуть более щуплым и сгорбленным, а из-под краев мешка торчали засаленные каштановые волосы.       — Могу ли я взглянуть на их лица? — Даниэль, нахмурившись, поднял голову к Обывателю; тот злобно усмехнулся по ту сторону уродливой маски.       — Приходи на казнь, Аттано — тогда и посмотришь.       — Я все еще здесь, — напомнила о себе Эмили, — и я не собираюсь терпеть такую грубость в отношении моего двоюродного брата. Он заменяет Лорда-Защитника, хотите вы того или нет, а значит, напрямую относится к безопасности города. Он имеет право знать, кого вы приняли за еретиков.       Юноша самодовольно усмехнулся. Ничего не ответив, аббат прихватил пленника за шкирку и оттащил к стене вместе с другими, после чего буркнул себе под нос что-то нечленораздельное и стянул с его головы джутовый мешок. Тряхнув головой, еретик сощурился от солнечного света и поднял взгляд на Даниэля. Глаза у него были красные, заспанные, веки опухли без отдыха, по щекам были рассыпаны мелкие вмятины-шрамы, оставшиеся после какого-то кожного заболевания. Он внимательно всмотрелся в лицо мальчишки, поводил по нему уставшими глазами, и уголки его губ как будто немного приподнялись в едва различимой улыбке. Что-то знакомое было в этом испещренном рытвинами лице, что-то почти родное; не до конца отдавая себе отчет, Даниэль поднял руку и скользнул ладонью по горячей щеке. Еретик наклонил голову к прикосновению, как добродушный пес.       — Какова вероятность, что их не оклеветали? — не отводя взгляда, спросил Даниэль и нехотя опустил руку. — Я уверен, что видел этого молодого человека раньше, и не думаю, что он связан с ересью.       — Они сказали, что они на заработках, — ответил стоящий позади аббат. — Они занимаются…       — Замолчи, — рявкнул на младшего товарища главный Обыватель. — Пусть лучше младший Аттано расскажет, за чем он видел этих еретиков. Если показания сойдутся, отпустим. Императорскому брату ведь незачем нам лгать, верно, Ваше Высочество?       — Разумеется, — абсолютно спокойно ответила Эмили. Даниэль был готов поклясться, что почувствовал, как она прожигает взглядом его затылок. Он втягивал их обоих во что-то абсолютно не заслуживающее их внимания.       Он нахмурился, как будто пытался припомнить, где мог видеть этого пленника раньше. Само собой, он никогда раньше его не видел и даже не до конца понимал, какие именно мысли и чувства заставили его солгать. В груди удовлетворенно мурлыкал задобренный Чужой, но разум бил в набат: нет, нельзя было так просто обмануть Аббатство Обывателей, нельзя было позволять себе заходить так далеко ради людей, которых он даже не знал. Ему отчасти было стыдно перед Корво и Билли, которые делали все возможное, чтобы предотвратить восстание еретиков, но в то же время его изнутри душило тревожное предчувствие, как будто смирением и бездействием он пытался пойти против своей природы, как будто он хотел… Предать тех, кто был ему верен.       Тех, кто ждал его.       Тех, кто звал его.       Тех, кто был с ним, когда никому не было до него дела.       Во взгляде еретика читалось непонимание. Он смотрел в глаза Даниэлю смело, почти бесстрашно, но недвижимо, как кролик, смотрящий в глаза удава за секунду до нападения. Медленно вокруг его нервно пульсирующего зрачка заплясала, завилась электрическим угрем тонкая лиловая нить, едва различимая в болотистом мареве отражающей серое солнце Дануолла радужки. Сквозь гул костей и крови вдруг Даниэль услышал, как в глубине его разума звучит эфемерным, обоеполым шепотом язык, которым с ним когда-то разговаривала Бездна, и, не успев задуматься, он повторил ему сказанное на языке людей, как будто прочитав чужие мысли:       — Да, я помню их: они прибыли из Карнаки на раскопки, — глаза еретика округлились, на губах заплясала широкая улыбка, и лиловая нить, затянувшись узлом вокруг его зрачков, треснула и рассыпалась на несколько фиолетовых всполохов. — Вчера я видел, как они раскапывают кости левиафанов, заинтересовался, чтобы убедиться, что они не связаны с Бездной. Кажется, мне даже показали карточки археологов…       — Которые я по пьяни потерял! — подхватил эту нелепую детскую ложь пленник и поднял связанные запястья к груди. — Мы же вам все это и сказали. Вам мало, что ли? Может, еще и Вашество допросите, вдруг она нас тоже видела?       Еретики, стоящие за спиной своего остроязыкого лидера, притихли. На смуглых предплечьях девушки встали дыбом выгоревшие на солнце волоски. Самый дальний нервно сжал подрагивающими пальцами болтающийся на шее осколок выбитого из друзы аметиста. Несколько раз переведя взгляд с пленников на Даниэля и обратно, старший аббат тяжело вздохнул и махнул рукой. Что бы Эмили ни говорила про самодостаточность Обывателей, они по воле службы были вынуждены пресмыкаться перед членами королевской семьи — и Даниэль это знал.       — Развяжи их, — приказал старший младшему. — Пусть идут куда хотят. Но если еще хоть раз мне на глаза со своими костяшками попадутся — я их сразу же на костер отправлю.       Подавшись к Даниэлю, он опустил тяжелую руку на его плечо и сжал его стальной хваткой.       — Послушай сюда, мальчик, — низко прорычал он на ухо юноше с бесконечным отвращением в голосе, — то, что тебя под крыло взяли Колдуин и Аттано, не делает тебя по определению правым. Они — те же еретики, только у власти. Ты ищешь защитников не там.       Эмили притворилась, что ничего не услышала: только фыркнула себе под нос.       — Уж лучше быть под защитой еретика, чем на мушке у фарисея, — огрызнулся Даниэль и скинул с себя железную лапу. — Вы свободны.       Стоило аббатам отойти на пару метров, самый громкий из еретиков шаркнул обгоревшими ногами в клоунском реверансе и, недолго думая и не удручая себя вербальной благодарностью, смылся, прихватив своих молчаливых друзей. Даниэль смотрел им вслед с долей гордости, но горд был не он, а Бездна, что тянула свои липкие щупальца к смертным, что произрастала из его груди и пользовалась всякой возможностью подарить свое благословение другим.       Гордость сама собой растворилась, как только мальчишка почувствовал крепкий подзатыльник. Округлив глаза, он растерянно взглянул на подошедшую Эмили.       — Что ты…       — Что я делаю? — девушка нахмурилась и прихватила юношу за край камзола. — Что ты делаешь? Пока мой отец делает все возможное, чтобы защитить Империю от еретиков, что творишь ты? Помогаешь им?       — Я не сделал ничего, что претило бы действиям Корво, — процедил Даниэль сквозь крепко сжатые зубы. — Люди не заслуживают смерти в огне, Эмили, будь они еретиками или преступниками. Увидев бога в глазах случайного человека, они утратят причину безумствовать, и никто не пострадает. Доверься мне.       Императрица мотнула головой, растрепав челку, тяжело вздохнула и отпустила мальчишку.       — Реши уже наконец, кто ты, — выдавила она и отвела взгляд, — Чужой или Даниэль Аттано. Ты не можешь быть и тем, и другим.

***

      Ночь была тихой — как и положено ночи, в которую происходят тревожные вещи. До полуночи Даниэль не мог сомкнуть глаз: внутри его головы как будто битый час извергался вулкан, каждую полость, каждую вмятину, каждую бороздку уставшего мозга заливающий раскаленной магмой. Мысли смешивались с шепотом бездны и разрастались, как опухоль, заполняя собой каждый уголок осознанности — гомон давил его изнутри. Когда терпеть стало уже невозможно, и Даниэль от отчаяния накрыл голову подушкой, то ли в надежде заткнуть уши, то ли с подсознательным желанием себя придушить, гомон стих, и сквозь воцарившуюся тишину юноша вдруг услышал, как по улице за его окном прокатываются топот ног и неразборчивые голоса. Выбравшись из-под одеяла, Даниэль одернул занавески и, увидев, как поодаль, на площади Холджера, языками пламени облизывая сизые ночные облака, вспыхивают здания один за другим, на несколько секунд потерял дар речи.       Еретики жгли канцелярию Верховного Смотрителя. Он знал это. Он чувствовал.       Наспех втиснув себя в форму и сунув кинжал в ножны, он бегом рванул из комнаты в покои императрицы. Эмили, еще не успев сменить ночной пеньюар, встретила его в дверном проеме в полном непонимании.       — Какого дьявола происходит?       — Еретики! — крикнул Даниэль и затолкнул девушку обратно в комнату; в эту секунду она как будто ничего не весила для него. — Я выведу Смотрителей из Башни, а ты — не выходи из спальни.       — Не превращайся в моего отца, — девушка нахмурилась еще больше, но спорить не стала и лишь присела на край кровати. — Не выводи Аббатов на улицу — их убьют. Лучше отправь их в сокровищницу, там им точно не смогут навредить.       Сняв с пальца кольцо-печатку, она вложила его в дрожащую холодную ладонь Даниэля и крепко сжала ее своими руками.       — Не нервничай, — абсолютно спокойно сказала она, сверкнув глазами. — Все будет хорошо. Корво не оставил бы тебя здесь одного, если бы не знал, на что ты способен.       Понятливо кивнув, юноша перевел дыхание, проморгался, смахнув с ресниц остатки сонливости и, крепко сжав кольцо в кулаке, рванулся вниз, на первый этаж, где находилось представительство Аббатства. К счастью, он не был единственным, кто заподозрил в происходящем еретиков, и вместе с ним к Обывателям направилась охрана — обнаружив аббатов в добром здравии, Даниэль вручил командующему кольцо и бросился на улицу, едва ли до конца понимая, что именно он собирался сделать, если вдруг на его глаза попадутся виновники торжества.       Горожане били в пожарный колокол. По выложенным брусчаткой улицам города стелилась черная копоть, но ненастная погода была благосклонна, и пожар не спешил разрастаться на соседние крыши. Где-то неподалеку горели еще несколько домов (Даниэль быстро предположил, что в этих домах жили семьи аббатов), но жители, пережившие несколько саботажей на своем веку, сплотились и отчаянно бились с огнем, перекрикиваясь между собой грязной бранью. Глаза Даниэля, замыленные, слезящиеся от сонливости и дыма, вдруг выцепили в толпе стремительно несущиеся по мокрому асфальту босые обгоревшие ноги, и тело само повлекло вслед за их обладателем. Выхватив из ножен кинжал, юноша бросился следом и быстро оказался во дворах, мечась в которых, еретик, очевидно, больше полагался на удачу и сноровку, чем на знание города: очень скоро это завело его в тупик, и, буквально столкнувшись лбом с высоким каменным заграждением между двух высотных домов, он нездорово расхохотался и обернулся к Даниэлю с такой решимостью, словно только его и ждал. Юноша крепче сжал рукоять кинжала.       — Разве не здорово? — выпалил еретик, рявкнув, как собака. — Еще утром они хотели отправить на костер нас, а теперь — сгорят сами. Не так выглядит справедливость в твоих глазах, могучий левиафан?       — Ты не знаешь, о чем говоришь, — отмахнулся Даниэль и подступился на шаг. — Ты бредишь. Насилие нельзя искоренить насилием. Мир так не работает, не питай себя пустыми иллюзиями.       — Неужели? — усмехнулся мужчина, попятившись. — Не насилием Корво Аттано вернул власть своей дочери? Не насилием Эмили Колдуинн вырвала престол у Делайлы? Не насилием искореняют чумных крыс и собак?       — Люди — не крысы и не собаки…       — Люди — тараканы под ладонью Бездны, — у еретика дрогнули губы, улыбка пропала с лица, глаза потемнели. — Этот мир принадлежал ей, был ею напитан, но все, что теперь она имеет — китовые кости, погребенные под кирпичом и бетоном. Разве не ты чувствуешь ее боль так, как не чувствует никто, левиафан?       Даниэль разжал зудящие челюсти, чтобы сказать, что он больше не левиафан, не Чужой, не черноглазый ублюдок, не тот, кого называли вместилищем всех вещей, но горло сдавило судорогой, и слова застряли в гортани. Глаза затянуло лиловой паутиной, сквозь которую с каждым ударом пульса в висках все ярче просвечивала кровь; сердце его стало неспокойно, будто его сдавили костлявой пятерней. Еретик, воспользовавшись замешательством, дернулся вперед в надежде проскочить мимо Даниэля, но тот интуитивно выставил свободную руку вперед в слабом желании защититься, и мужчина, растерянно вскрикнув, отлетел назад и вбился затылком и спиной в каменное ограждение, как будто его откинула могучая волна. Сквозь мучительную головную боль и шум крови в висках Даниэль подступился на шаг и медленно сжал пальцы в кулак: еретик дернулся прочь из невидимой лапы, схватившей его, дернулся еще раз, возопил, начал метаться, как крыса, пойманная рукой крысолова — но кулак сжался, капкан захлопнулся, и мужчина обмяк, замер в позе эмбриона с вывернутыми плечами и коленями. Черная кровь тонкими струйками заскользила по мокрой брусчатке. Даниэль смотрел на оголившиеся суставы и кости несколько секунд, и как только понял, что сделал, осел на землю, зажал рукой рот и сдавленно закричал.