Before. After. Always.

– Неудобно? – Эггси с беспокойством смотрит на Гарри, выискивая в его облике признаки недовольства или напряжения. – Все хорошо, – мужчина улыбается в ответ, и парень мгновенно ныряет в постель, обхватывает его обеими руками, прижимается к спине и утыкается носом в футболку. Она все еще пахнет им самим, стиральным порошком, и только еще начинает приобретать запах Гарри. Это до сих пор не укладывается в голове. Каждый раз, закрывая глаза, он видит одну и ту же картину: белые стены изрисованы разодранными бабочками, и среди этого – Гарри Харт. Взъерошенный Гарри Харт, Галахад, который еще секунду назад был мертвым для всего Кингсмена, бреется безопасной бритвой… У Эггси автоматически вырвалось: «Ебать!» (И это не только фигура речи, а вполне осознанное желание.) Он никогда не считал нужным сдерживать эмоции; Кингсмен пытался воспитать в нем эту черту, но сам Эггси признавал, что в умении владеть собой он не слишком преуспел, а Мерлин и вовсе высказывался гораздо жестче. Но в этот момент они с Мерлином солидарны. Его «Мой Бог! Гарри!» звучит не менее эмоционально, чем «ебать», разве что более прилично. Однако в следующую секунду он замечает очевидное: взгляд наставника настолько пустой, что морозом продирает по коже. Чип в голове однозначно лучше амнезии, с этим проще разобраться. Сложнее оказалось разобраться с модернизированным Чарли и неведомой ебаной хуйней, но с этим они тоже быстро справились, спасибо американским коллегам. А после этого Эггси форменно похитил Галахада. Обходился без него Кингсмен год, обойдутся еще пару недель. Когда чип извлекали, Гэри ногти готов был грызть, но сразу стало понятно, что все сработало. Пустой взгляд стал осмысленным, деловито обшарил пространство и уставился, залип на фигуре парня. Тот забыл, как дышать. Было видно, как воспоминания накатывают неукротимым цунами, казалось, они сейчас сомнут и раздавят хрупкое сознание, но Галахад, как всегда, выстоял. Выслушал короткие поздравления от Мерлина, повернулся к Эггси и улыбнулся: – Хватит болтать. Давай спасем мир. Зашкаливающие эмоции и адреналин заставляли кипеть кровь, а упоение от совместной работы сводило с ума. У них не было времени сработаться, они не виделись больше года, но Гарри мог предсказать каждое его движение и прикрывал задницу Эггси ровно столько же раз, сколько Эггси спас его от неминуемого ранения. От жарких взглядов, которыми умудрялся обдавать его наставник даже во время боя, разглядывая детали костюма, брюки Эггси готовы были самовоспламениться. Первое, что он сделал после боя – зажал Галахада в темном углу. Пока не исчезла решимость, пока еще какая-то хуета не растащила их снова по разным мирам, – признаться, рассказать все и получить такой долгожданный поцелуй, прижаться щекой к выбритой плохой бритвой коже. Небольшие детали, мелочи, но они ранят: Гарри всегда брился идеально, так, что его кожа оставалась шелковистой на ощупь. Он знает это по тому единственному разу, когда прикасался к щеке наставника, стирая капельку соуса во время совместного перекуса. «Чистый шелк», – подумал тогда Эггси. Сейчас подбородок напоминал, скорее, наждачку, несмотря на все старания Гарри, за которыми парень завороженно наблюдал добрую дюжину минут. И все это меркло в сравнении с живым Гарри, с Гарри, которому он был нужен. Даже если бы тот состоял из одних только игл, все равно сжимал бы изо всех сил. Иногда шаг навстречу сделать очень сложно, но с Гарри это было так же естественно, как дышать. Когда теряешь человека и почти год думаешь, что он мертв, то второй шанс сжимаешь мертвой хваткой. Кто знает, сколько у них теперь времени? Пусть оно будет общим. И ответ Гарри очевиден с первой же секунды. Когда приходит время возвращаться обратно, парень сам сообщает Галахаду, что у него больше нет дома. Наставник остается внешне спокойным, но Эггси видит, что это ранило его сильнее, чем некоторые пули, исполосовавшие шрамами его кожу. Гарри потерял все. Формально Эггси тоже потерял дом. После «смерти» Гарри он переехал туда с мамой и сестрой, но потом приобрел для них отдельное жилье и остался в доме один. Он возвращался вечерами домой, и при виде бабочек на стенах становилось легче. Кабинет был для Эггси священным местом. Он давно обжил все остальные комнаты, хотя и не стал в них ничего менять, а кабинет сначала стал кладбищем – единственным местом, где он мог горевать по Галахаду. И каждый раз, когда он думал о доме, вспоминал именно кабинет. Но все же он перевез к Галахаду только самое необходимое, и за целый год не нашлось свободного времени на полный переезд. Он не планировал освобождать старую квартиру полностью – нынешний доход с легкостью позволял сохранить и ее. Маленькая квартирка в трущобах напоминала ему об отце. О Ли у Эггси сохранилось немного воспоминаний, тот погиб слишком рано. В основном, это были разрозненные кадры, словно нарезка пленки какого-то фильма или модные нынче живые фотографии, поэтому парень дорожил каждым из них. Всю квартиру заполняет упоительный запах свежей выпечки, мама возится с каким-то невероятно розовым кремом, а Ли обнимает ее сзади. Через минуту миска с кремом оказывается на полу, а розовыми подтеками украшена не только вся кухня, но и сами родители, которые смеются так, что Эггси, чей замок из новых кубиков пострадал от розовой субстанции, забывает заплакать. Или вот он смотрит рождественский салют у отца на плечах, крепко вцепившись пальчиками в уши. Мама ворчит на отца, что тот обязательно простудится, а тот отвечает, что Эггси лучше любой шапки и шарфа, а потом запрокидывает голову и смеется, глядя на сына. И тот счастливо смеется в ответ. Он помнит так четко, будто это было на прошлой неделе, как отец обнаружил под столом изрисованный кусок обоев. Эггси старательно изобразил разгар какого-то сражения, и Ли из его воспоминаний – молодой, немногим старше самого Эггси сейчас – с улыбкой прикладывает палец к губам и обещает, что это будет их тайной. Свое слово он сдержал – каракули Мишель обнаружила, когда ему было лет пятнадцать, и все недоумевала, как могла о них забыть. Эггси рад, что присутствие Дина получилось легко вытравить из их жизни, и оно больше не омрачало воспоминания. Впрочем, в последнее время парень, напившись до предпоследней стадии – примерно за полчаса экстренного перемещения под стол, – шутил, что весь состоит из воспоминаний. Вслед за этими словами приходилось срочно опрокидывать еще один стакан чего-нибудь покрепче, чтобы не проговориться однажды, что каждой клеткой кожи ощущает внутри себя кладбище дорогих ему людей. – Посплю в казарме, – Гарри чуть пожимает плечами и улыбается уголком рта. Пережил он эту потерю или нет, секундная слабость – все, что он может себе позволить. Так было всегда. – Нет, – Эггси упрямо вздергивает подбородок. Хватит с него казенной обстановки. Он теперь его не отпустит, – поехали ко мне. В смысле… в старую квартиру. – Парень неожиданно тушуется, признаваясь: – Я жил у тебя. – Я сам завещал тебе дом, – от улыбки Галахада теплеет внутри, – поехали.

***

Все предыдущие дни – как фильм на быстрой перемотке. Сплелись в один неразрывный лабиринт, сплавились в плотный ком. С тех пор, как увидел наставника за непробиваемым стеклом, все события можно уложить в несколько часов, хотя они очередной раз совершили невозможное, правда, с помощью американцев. Но все это слова, фигуры речи, modus operandi, modus agendi – под ними нет событий, словно это только планы на будущее, пустые проекты. Красочная реальность наваливается со всех сторон внезапно и оглушает, как некогда оглушал грабитель, выскакивающий из-за угла. В руке лопаточка, на сковороде шкворчит гигантская яичница, едва различимая среди горных хребтов бекона, а рядом стоит Гарри, небрежно облокотясь ягодицами о стол. Запахи, знакомые с детства, смешаны с затхлостью. Когда они с семьей переехали к Гарри, эта квартира осталась пустой. Дин не имел на нее никаких прав; мать предлагала продать, но Гэри не стал этого делать. Никаких определенных планов на эту жилплощадь у него не было, просто поначалу было совсем не до возни с недвижимостью, а потом он осознал, что хочет сохранить ее как память. Кто-то хранит на память безделушки, а он – квартиру. Гарри всегда смеялся, что он все делает с размахом, даже в лужу садится так, что приливом затапливает всех вокруг. Первую пару месяцев он наведывался сюда раз в неделю, открывал все окна, хорошенько проветривал и даже вытирал пыль, но в последнее время появлялся здесь хорошо если раз в месяц. Так непривычно видеть наставника на ободранной кухне в своей измятой футболке и спортивных штанах, еле держащихся на бедрах – Гарри выше ростом и изящнее, поэтому вся одежда Эггси немного не по размеру. Сейчас Гарри остался без всего. Конечно, Кингсмен восстановит все его документы, а Эггси хоть сейчас готов предоставить доступ к счетам, которые получил по завещанию и которые все же немного опустошил, но сейчас у них есть только полдюжины яиц, упаковка бекона, продавленный диван и два измятых костюма, пропахших порохом. И Гэри не променяет это ни на что. Он накрывает руку Гарри, и пальцы оживают от прикосновений. Только что наставник казался мошкой, залипшей в еще не до конца застывшей смоле: безмолвный и неподвижный, от манекена его отличал только еле заметно вздымающийся от ровного дыхания живот, а теперь он с ним. Снова живой и теплый. Гарри коротко обводит кончиками пальцев контур его кисти и подходит ближе. Парень не успевает ощутить симфонию знакомых запахов, как тонет в объятии сцепленных на талии рук. Наставник касается губами плеча сквозь футболку, но все равно его поцелуи обжигают и парализуют. Эггси заставляет себя пошевелиться только тогда, когда Галахад тянется через него и выключает конфорку. Они едят в тишине. Напряжение висит между ними, осязаемое и заметное, как грозовая туча. Когда они покупали продукты, а потом сооружали нехитрый ужин, в голову закралась мысль, что сейчас они тратили деньги Галахада: счета тот завещал вместе с домом. На бытовые нужды ему с лихвой хватало своей зарплаты, а на дом для матери пришлось раскошелиться. Гарри, несомненно, уже завтра восстановят документы, он получит доступ ко всему своему имуществу и... Нет, Эггси не боится, что тот отнимет все деньги – они и так его. Не боится, что тот будет ругать за растраты (разве что немного опасается) – Гэри просто безумно боится, что тот уйдет. Снимет номер в гостинице или мгновенно найдет новый дом. Возможно, это время сейчас – все, что у них есть, а дальше Галахад стряхнет пыль со своего кодекса безупречного джентльмена и снова станет идеальным и неприступным. Под одеялом можно спрятаться от проницательного взгляда. Эггси чувствует щекой тепло кожи через тонкую ткань и размеренно дышит, как учили. Ему надо перестать бояться, этот страх способен разрушить их отношения, которые они еще толком не успели осознать, но он ничего не может сделать. Словно детский кошмар: умом понимаешь, что нет никакого Бугимена, а все существо содрогается от ужаса. Гарри осторожно разворачивается в постели и привлекает Эггси к себе. Они почти весь вечер молчат, и это молчание пугает парня еще больше. Гэри таращится в темноту, силясь рассмотреть наставника, но свет уличных фонарей подчеркивает только светлую кожу, выделяющуюся на фоне смешной футболки с Локи и пиратской повязки. Парень не видел наставника без нее. Днем в очках с затемненным стеклом, вечером в повязке, наглухо закрывающей глазницу... – Не хочешь ее снять? – Эггси аккуратно касается волос, не решаясь дотронуться до повязки, и торопливо поясняет: – Кожа должна отдыхать, ты постоянно в ней... Гарри неопределенно хмыкает в ответ и успокаивающе проводит рукам по плечам. Эггси прекрасно помнит это хмыканье – очень выразительный маркер сомнения в устах наставника – и сдается, говорит то, в чем не решался признаться даже себе: – Я хочу видеть. Я хочу знать тебя всего, Гарри... Можно? Гарри все так же молча тянется и включает настольную лампу. Янтарный свет обволакивает тонкие черты, еще больше заострившиеся в плену, подчеркивает россыпь новых морщинок в уголках глаз. Парень садится в постели и жадно вглядывается в знакомые черты лица, стараясь запомнить, зафиксировать появившиеся без него изменения. Галахад чуть заметно кивает и откидывается на подушку. Он выглядит спокойным, расслабленным, и Эггси решается. Осторожно подцепляет пальцами тонкую резинку и стягивает повязку, аккуратно откладывая ее в сторону. Он легонько растирает подушечкой пальца рифленый след на виске, оставленный полосой эластичной ткани, разгоняет кровь, разглаживает кожу. В любое другое время он заявил бы, что именно об этом и говорил, но сейчас не время и не место для шуток. Видеть Галахада таким – привилегия. Это только между ними двумя, и парень не знает, насколько глубокий шрам оставило это ранение в душе Гарри Харта. Меньше всего он хочет разрушить их хрупкую связь. Гэри готов ко всему: к рваному провалу, неровно сросшимся кровавым ошметкам, нагромождению рубцовой ткани, но глаз Гарри выглядит просто закрытым. Кожа века немного скомкана, бровь на пару линий ниже – словно он зажмурился. От ранения остались шрамы, но, если не всматриваться, они не бросаются в глаза. А Эггси собирался всматриваться. Отныне и всегда он будет смотреть на Гарри так, чтобы тот чувствовал, насколько его любят. Парень склоняется и нежно касается губами брови. Напряженно прислушивается к наставнику: тот не вздрагивает, значит, все уже давно зажило, ему не будет больно от прикосновений. – Как это? – Гэри чуть откатывается в постели и смотрит в глаза Гарри. Теоретически, теперь это «в глаз», но так же глупо. Он видит Гарри целиком и то, что у него теперь на один глаз меньше, ничего не меняет. – Не до конца привык, – спокойно отвечает Галахад. – Очень маленький угол обзора – всего семьдесят градусов вместо ста двадцати. Придется многое отрабатывать заново. В бою невероятно мешает. Последние слова получаются сухими, как ломкий хворост. Эггси сразу понимает, о чем говорит Гарри: он заметил, как наставник пропустил несколько несложных ударов, но был уверен, что тот просто замешкался, или тело не успело среагировать должным образом. Наставник все еще строен и подтянут, наверное, вовсю накачивал мышцы в камере. Даже если Галахад не помнил, кто он, тело помнило, что привыкло к нагрузкам, и не могло не требовать их. Со временем это становится сродни наркотической ломке. Но у Гарри не было возможности взаимодействовать с людьми, он не мог отработать реакцию на реальную угрозу... Оказалось, в большей степени Гарри подвело изменившееся поле зрения. И ему придется к этому привыкнуть. Им придется привыкнуть. – Не надевай повязку дома, – просит Эггси. Он еще в детстве заметил, что увечья всегда притягивают чужие взгляды. Этот феномен был ему непонятен, но он сам не мог назвать себя исключением из правила. Давно привык держать себя в руках, не концентрироваться на травмах или физической неполноценности, но от глаза Гарри не может сейчас отвести взгляда. В груди ворочается спящий еж. Пока он лежит спокойно, привыкаешь к давлению игл, но стоит ему пошевелиться – саднящая боль напоминает о себе. Стоит только подумать, что Гарри забрали, держали в уединении год, как-то лечили ему глаз, сознание захлестывает гнев, перемешанный с болью. Гарри лишили всего: части жизни, здоровья, дома, свободы. – Я не хочу тебя отталкивать, – наставник протягивает руку и разглаживает пальцами желваки на челюстях. Только тогда Эггси осознает, что все это время стискивал челюсти в бессильной злобе. Гарри принял это за неприязнь? – Не говори ерунды! Чем ты должен меня оттолкнуть? Когда Галахад улыбается, травмированный глаз остается почти неподвижным, пока второй светится лучиками морщинок – еще один факт в копилку новых сведений. Но несмотря на то, что они вдвоем, рядом, это все равно словно один из его снов. Поначалу парень радовался им, а потом даже самые светлые сны начинала разъедать лютая тоска. Гэри научился блокировать ее наяву, но тогда она стала одолевать ночами. После снов с участием Гарри он просыпался разбитым и в омерзительном настроении. И сколько он не твердит себе сейчас, что это реальный Гарри, они, черт побери, в одной постели, но трещина между ними становится все шире. – Ты так накачался, Эггси, – рука Галахада соскальзывает с лица на плечи и бегло пробегает по мышцам, как по клавишам пианино, – ты уже не мой мальчик – молодой и красивый мужчина. Внутренности скручивает узлом, и маленькая щель превращается в пропасть. Парень закрывает глаза. Он никогда не говорил этого Гарри, да и не было у них толком времени, кроме тех самых двадцати четырех часов, но ему всегда нравилось, когда Гарри называл его «мой мальчик». Первый раз охерел, когда услышал, и должен был бы взбеситься, однако слышать подобное от Галахада было неожиданно приятно. А после его смерти – и вовсе необходимо. Теперь Гарри считает это излишним, а Эггси хочется орать. – Расскажи мне. Галахад стискивает его плечо до боли, так, что парень непроизвольно распахивает глаза. От пронзительного взгляда становится не по себе. Он столько тренировался, так долго учился держать эмоции в себе, скрывать их от других, но перед Хартом оказывается бессилен. – Прошел год… – Во рту сухо, язык с неохотой отлипает от нёба, слова напоминают рваную бумагу. – Мы оба изменились. Галахад поднимает подушку повыше и садится в кровати, всем своим видом демонстрируя, что внимательно слушает, а у Эггси челюсти сводит от страха. Он понимает, что нужно объяснить, иначе он действительно может потерять его, только как это сделать – не представляет. – Ты жалеешь? Еще не поздно, – Гарри не поясняет, что не поздно, но Эггси понимает его с полуслова. – Нет, – он садится на кровати и прямо смотрит Гарри в лицо, – я не жалею. Я много о чем жалел, Гарри, но только не об этом. Но за этот год я… не всегда был один. – Я очень ревнив – это мой серьезный недостаток. – Гарри еле заметно улыбается, и Эггси становится легче дышать. – Я пытался бороться с этим, и не слишком успешно – в итоге получается только скрывать. Но в этом случае даже я не могу ревновать. Только ты говорил о другом. – Я изменился, и я не знаю, буду ли нужен тебе такой. Сердце выдает бешеную дробь вместо привычного ровного биения, но Эггси старается ничем не выдать своего волнения. – Ты боишься, что не будешь нужен мне, но не допускаешь мысли, что я не – уже не тот, кого ты помнишь? – Гарри усмехается, стекает по подушке, и в мгновение ока Эггси оказывается в коконе его рук. – Я тосковал по тебе, – шепот наставника щекочет ухо и расползается по телу теплой волной. – Не помнил тебя, и это было особенно мучительно. Меня не волновало, что я не помнил себя, друзей, родных, но твой образ постоянно маячил на периферии сознания, ты присутствовал почти в каждом моем сне. Я силился рассмотреть твое лицо, но оно всегда было в тени бейсболки. Иногда казалось, что вот-вот, и я тебя узнаю, но в следующую секунду ты был все так же далек. Это сводило меня с ума. После этих снов было невероятно тошно, но я не мог выкинуть тебя из головы. Ты и бабочки – единственное, что связывало меня с прошлой жизнью. Я не знал, кто я, но был уверен, что ты существуешь. Размеренное дыхание и тихая речь убаюкивали. Гарри был прав, он даже не думал, что тот мог измениться не меньше его самого. Какое все это может иметь значение, если он жив? Будь он хоть демоном из девятого круга ада – Гэри все так же будет любить его. – Мне все равно, какой ты, – Эггси запускает руки под футболку и с упоением гладит лопатки, ощупывает выпуклые позвонки, поднимаясь от поясницы к шее. – Я тебя не отпущу. Парень отстраняется, тянет футболку Галахада вверх и снимает свою. Кажется, если он не прикоснется сейчас к Гарри, не почувствует его всей кожей, то сойдет с ума. Или просто так и не сможет поверить, что тот жив и реален. Цепкий взгляд наставника скользит по его телу. С одним глазом или двумя – неважно, Гарри, как и раньше, напоминает живой рентген. Его взгляд ощущается кожей, а иногда становится просто невыносим. Эггси в свою очередь жадно всматривается в его обнаженный торс. Ему кажется, или Гарри похудел еще больше? В волосах добавилось проседи, а вот морщин словно стало немного меньше, хотя умом парень понимает, что это, естественно, невозможно. Гарри тянется к нему и прикрывает глаза рукой. Просто кладет ладонь поперек лица и тут же притягивает к себе вплотную. Мгновенный всплеск адреналина затуманивает мозг, организм, потеряв один из основных способов получения информации, сразу переходит в боевой режим. Первый порыв – отстраниться, занять оборонительную позицию, освободить место для маневра, но Эггси только сильнее стискивает зубы. Это Гарри, он всецело доверяет ему, инстинкты – всего лишь инстинкты. Поцелуй наставника невесомый и легкий, как прикосновение крыльев бабочки. Эггси прижимается к нему, запускает пальцы в волосы и чувствует, всем нутром ощущает спрятанную в коконе мышц вибрирующую силу. Гарри не убирает руку с лица, и сейчас парень за это ему благодарен. Настойчивые губы – все, что требует его внимания, Галахад прав. И если поначалу все тело сковывала судорога, будто упал в ледяную воду, то с каждым движением губ, языка Эггси ощущает, как с тихим звоном лопаются внутренние зажимы. Он пропускает момент, когда узкая ладонь исчезает с лица – слишком увлечен поцелуем. Сногсшибательным его нельзя назвать, Эггси помнит, Галахад умел целовать так, что у него начинали дрожать колени, и вряд ли он растерял этот навык за год одиночества, но он исполнен любви, заботы, внимания – и это сейчас нужнее страсти. Воздух кончается слишком быстро; Эггси отодвигается и сдавленно шепчет в приоткрытые губы: – Скажи... Гарри не требуются пояснения, он понимает его с полуслова. – Мой мальчик, – теплый шепот разбивается о барабанные перепонки миллионом осколков, заполняет сознание, проникает в кровь. Эггси распахивает глаза и спотыкается о широкую улыбку наставника. Никакой снисходительности, никакой насмешки – только тепло и понимание. – Легче? – чуть слышно спрашивает Гарри. Эггси улыбается в ответ. Конечно, Харт в курсе всех его внутренних переживаний. Всегда читал его, как раскрытую книгу, глупо было думать, что это изменится за год, и Гарри согласно кивает в ответ на невысказанный вопрос. – Ты дергался с самой встречи со мной. Орал на меня, срывался по каждому пустяку. Во время боя обозвал меня, кажется, психопатом? – ореховая радужка загорается искорками иронии. Эггси кивает и смеется от упоительного облегчения. Он с удовольствием пропускает сквозь пальцы шелковистые волосы и аккуратно целует Галахада в уголок глаза, совсем близко к шраму. Кожу щекочут кончики ресниц, и парень знает, что Гарри не просто будет дома ходить без повязки, а разрешит прикасаться. Он сползает чуть ниже, скользит подушечками пальцев по шее, ключицам, задевает сосок и останавливается на границе с мягкой резинкой пижамных брюк. Желание продолжить отдается металлическим привкусом во рту, но Эггси только прижимается щекой к груди. Им обоим нужно отдохнуть и привыкнуть к тому, что теперь у них полно времени. Темнота закрытых век взрывается всполохами разноцветных крыльев.