Я был пьян, а ты в бреду

И они направились с новоселья Разумихина в комнату Раскольникова. На улице было уже темно и, несмотря на начало лета, изредка дул лёгкий холодный ветер. После неловко сказанных слов подвыпившего Разумихина о том, что Раскольникова посчитали за сумасшедшего, они вновь замолчали. Лицо Раскольникова было бледно, брови нахмурены, спина немного согнута, а взгляд остр; он всё следил глазами за улицей, наблюдая каждое движение людей. Вот проехала карета с, как минимум, двумя дамами, о чём-то спорящими, на другой стороне улицы девушка жёлтого билета нашла себе работу, поодаль из кабака вышла пьяная шальная компания. Он подмечал это всё, но лишь для того, чтобы тут же забыть, так как мысли его были настроены совсем на другое: «Они считают меня сумасшедшим. Что же, пусть считают, дураки. Они ведь просто не понимают меня до конца, ведь непонятую гениальность всегда называют безумием — это уже аксиома. А я всё же сильнее их, да, именно сильнее. Ведь через собственный порог переступил; ведь даже не через общественный, хотя это несомненно и общественный тоже, а через свой собственный, своими мыслями и воспитанием образованный. И ещё раз я это смогу, я и сомневаться не буду. Только вот, как именно, — тут Раскольников задумчиво посмотрел исподлобья на Разумихина, который явно думал о чём-то приятном, потом перевёл взгляд вперёд и увидел юношу с дамой, идущих под ручку; желание вновь „переступить через себя“ очень возросло, и тут ему пришла идея, — однако какие же мерзкие у меня мысли. Ведь это отвратительно — целовать другого мужчину… (тут же он начал беспорядочно и обрывочно думать о глупости своей идеи) Но, а почему нет? Ведь это же просто глупый общественный закон, что мужчин целовать нельзя. Что в этом такого? А то, что они меня не привлекают, это мне лишь как испытание будет.» Пообещав самому себе выполнить это испытание, Раскольников начал искать места, где мог бы уединиться с Разумихиным. Странно, но ему совершенно не приходило в голову, что бы сказал и сделал Разумихин на такой его выпад. Будто тот и не против никогда был. Впрочем, он пьян, хотя, возможно, это лишь усугубляло ситуацию. «Всё равно; он меня не тронет, не такой человек, чтобы сразу драться; а если и ударит, то Бог с ним, всё равно дурак и взять с него больше нечего». Вскоре он увидел тёмный узкий поворот вправо, достаточно длинный, чтобы там спрятаться с Разумихиным вместе, ведь это он делал, прежде всего, для себя, а не для кого другого. Потянув Разумихина за рукав и бросив на вопросительный возглас того, что знает короткий путь, Раскольников повёл его в тот заворот. Разумихин не задавал лишних вопросов, хотя не помнил здесь коротких путей. Но он ведь мог и не помнить всего района, сколько бы здесь не шастал. Разумихин начал рассказывать одну из забавных историй, которая однажды произошла с ним, когда его однокурсник Владимир решил сократить путь. Так они дошли до середины этого коридора, где стало посвободней, так как было небольшое углубление с запаянной дверью. Тогда Раскольников остановился, тем самым побудив остановиться и Разумихина, глубоко вздохнул и на пятках резко развернулся к Разумихину лицом. Тот стоял в недоумении, пытаясь понять, что происходит, и спросил: «Ты чего это, Родя?», когда в голове прояснилась мысль: «А может Зосимов и прав немного?» Раскольников высунул руки из карманов, поднял голову, заглянув в глаза Разумихина, и с каким-то звериным рыком схватил того за воротник пальто, толкнул в стену, в само углубление, и с напором впился в губы. Раскольников предполагал немного продлить поцелуй, чтобы грань стёрлась, однако Разумихин не успел бы ничего понять, после чего он оторвался от губ того, вышел обратно на дорогу и пошёл, как будто ничего и не произошло. Однако Разумихин отреагировал совершенно по-другому: через буквально секунду поцелуя Разумихин одной рукой обхватил талию Родиона, прижав к себе, а второй зарылся в тёмно-русые волосы Раскольникова. Руки же того были зажаты между их телами, а сил оттолкнуть не хватало. Разумихин сначала лишь покусывал его губы, однако вскоре язык его проник в рот Раскольникова. Родион поморщился от вкуса алкоголя и потери власти ситуации. Он уже не сопротивлялся, пытаясь не запоминать ни секунду. Разумихин же продолжал изучать его рот: сплетая их языки, иногда он отрывался, чтобы ещё раз смять губы Раскольникова своими, и вновь углублял поцелуй. Вечностью тянулся этот момент для Родиона, когда Разумихин, наконец, выпустил его. Немедленно Раскольников направился из темноты к улице и пошёл к заранее намеченной цели. Разумихин вскоре догнал его; он всё ещё не до конца понимал, что только что было и насколько это было реально. Ведь так подумать: не было ни намёков, ни предпосылок. Безобразно часто он моргал и сжимал и разжимал свои губы, пытаясь понять реальность по вкусу, оставшемуся ли во рту, однако яркий вкус алкоголя всё перекрывал. Раскольников же продолжал молча идти и смотрел в ноги, рассматривая ситуацию и пытаясь понять произошедшее, свою реакцию и успешность его первоначальной задачи: «Что же это такое было? И почему меня это так вывело из равновесия… (подумав немного над причинами, его осенило) да-к ведь это мой первый поцелуй! И на что я его потратил? Впрочем, глупо это, о первом поцелуе так беспокоиться; да если бы не такое сумасшедшее сердцебиение, то это было бы легче, — помимо сердцебиения Раскольников также отметил горящие щёки и уши и странное тёплое чувство разлившееся по всей грудной клетке, — Главное, что я сделал это; к концу я совсем не чувствовал ощущения неприязни к этому поцелую, — тут он выпрямился, с гордостью посмотрев вперёд, — ведь это так. Эта грань была совершенно глупа и надумана воспитанием, и я преодолел её. Другой вопрос к Разумихину: что это было? Из-за алкоголя, что ли? Или реакция у него такая на неожиданный поцелуй? Впрочем, последнее вполне возможно; в конце концов, наверное, не первый раз целовался. Такое у него умение, — Раскольников невольно прикоснулся пальцами к своим распухшим губам и тут же отдёрнул их, смутившись этому своему жесту и нахмурившись ещё сильнее, — а, может, Разумихин - подлец; и грешок имеет этакий любопытный… Нет, глупо это, Разумихина-то подлецом называть. Хах, нет, он не может.» Дальше мысли его, наполненные гордостью за самого себя и мысли Разумихина, отчаянно пытавшегося понять, явь это была или нет, лились в бесконечном потоке в их головах. Они и не заметили, что дошли до квартиры Раскольникова, где, поднявшись, нашли его родственниц. * * * Недолго Раскольников этой ночью думал об этом деле, а решился завтра же при встрече как раз и спросить как-нибудь завуалировано, что тот об этом решил. «Странный этот Разумихин; даже до глупости странный». Утром следующего дня, когда Раскольников уже обговорил всё со своими сестрицей и матерью, когда попрощался с Соней и пошёл вместе с Разумихиным к следователю, узнать о закладах, тогда он как бы невзначай спросил Разумихина: -Слушай, Разумихин. А не случалось ли вчера чего-то странного, когда мы домой ко мне шли? — вопрос застал Разумихина врасплох; он изумлённо посмотрел на Раскольникова, но, не увидев там ни тени насмешки или ещё чего-нибудь хитрого, немного задумался, почесал затылок и со смешком несколько сконфуженно ответил: -Ну, Родя, спросил. Ведь я тогда пьян был, а ты в бреду; вот и думай теперь, где реальность, а где выдумка. Но, по-моему, не было ничего такого. Родион скептически посмотрел на Разумихина и с облегчением понял, что он совершенно ни к чему не пришёл, скинув всё на нереальность произошедшего. Что же, можно расслабиться… А Разумихин всё же не подлец, но дурак, большой дурак. А так даже и лучше.