На шестой день...

Кацуки был зол. Причиной его злости был, что вполне ожидаемо, Мидория Изуку. Бакуго ненавидел Деку всем сердцем, каждой частичкой своего тела и просто пылал праведным гневом, когда этот придурок делал что-то не так. А «не так» Изуку делал всё. Иногда Кацуки думает, что было бы здорово никогда не знать Мидорию. Что жизнь была бы спокойнее, а добиваться поставленных целей было бы куда проще. Но Изуку постоянно ставил палки в колёса, вылезал оттуда, откуда его не ждали и просто мастерски умел всё портить. Всё началось с невинного поцелуя. Эти грёбанные педики поцеловались, а Кацуки стал случайным свидетелем. Он точно не хотел видеть, как Изуку обхватывает лицо Эйджиро своими руками, как его лицо приобретает красный оттенок и он целует. Блять, Деку сам целует Киришиму, а этот красноволосый ублюдок явно не против, потому что за талию притягивает к себе Изуку, отвечая на поцелуй. Какого хуя? Какого хуя ёбаным дружком Деку оказался тот, кого Кацуки иногда, в моменты душевного благородства, считал своим другом? Почему это не конченный мудак Тодороки? Почему не сующая свой нос повсюду круглолицая дура? Даже не сраный староста, с которым так часто общался Деку. Ебучий Киришима! И Кацуки точно не признаёт того факта, что в момент наблюдения этой сцены, у него сворачивается желудок, а к горлу подступает тошнота. Он даже категорически отказывается признавать выступившие слёзы. Потому что их, к хуям, не было! Не было! Не было! Не было! Кацуки не признавал и отказывался признавать, что поцелуй этих ублюдков задел его. Он не мог ведь чувствовать боль и пустоту. Ярость была вызвана совсем другим. Но блядь, с ним стала происходить непонятная хуйня! В первый день его лёгкие словно нагревались изнутри, в них чувствовался жар и — какого хуя?! — непонятное шевеление. Ему это точно мерещилось. А потом неприятное ощущение с дыхательных путей переместилось в желудок, сдавливая его и покалывая изнутри. Его тошнило, мать его, стоило только завидеть счастливую рожу Мидории. А перед глазами продолжал стоять поцелуй. Грёбаный Деку вечно всё портит! Кацуки списал свои ощущения на переутомление, хотя это не было ебучим переутомлением и он это знал. Но Бакуго не хотел копаться во всём этом дерьме, наверное потому, что в глубине души знал, к чему всё это идёт. Второй день словно подталкивал его к осознанию, чтобы он уже наконец понял что к чему. У него появился противный сухой кашель. Горло раздирало изнутри, царапало и дышать было сложно. Исцеляющая Девочка решила, что у него простуда и прописала лекарства, которые не помогали. Ему советовали пропустить несколько дней школы, но Бакуго не был намерен слушаться чьих-то советов. Это ебучий кашель, от него никто не умирает! Третий день был самым уёбищным днём в его жизни! Бакуго вырвало. Рвало долго и обильно какой-то несформировавшейся хренью. Кажется, Бакуго начал подозревать. Но до сих пор отказывался принимать. Единственное, что он хотел в эту минуту, разбить лицо Деку в кровь и перестать видеть перед глазами целующихся педиков! На четвёртый день Кацуки поймал себя за тем, что следит за этими двумя, что пытается уловить что-то лишнее, что-то запретное, что-то, что причинит ему огромные мучения и вызовет противную тошноту. Но Киришима и Мидория вели себя так, словно ничего не происходило, будто они и вовсе не сосались. Кацуки это бесило и задевало. Он должен был знать, что то, что он видел, было действительностью. Что его грёбанное состояние не вызвано просто так! Но всё, что он получил в этот день — это хриплый срывающийся кашель и две рвоты непонятно чем. Хотя, Кацуки уже понимал чем. И почти признался себе в том, почему. Утро пятого дня заставило его наконец понять. Эта непонятная хрень, которой его рвало — жёлтые лепестки тюльпанов. Ебучая безнадёжная любовь, если верить википедии. Безнадёжная. Бессмысленная. И пустая. Грёбанная любовь к Деку! И горло начинало разрывать кашлем, желудок словно разрывался изнутри и его рвало. Долго и много, с небольшими передышками на жадные вдохи воздуха. До ебучих слёз и черноты в глазах. А перед глазами было грёбанное улыбчивое лицо. Деку! Почему именно он? Почему не кто-то другой? Внутри всё разрывалось от боли, фейерверк внутри него самого. И Кацуки обессиленно рычал, не зная, куда и на что выплеснуть свою злобу и отчаянье. Его рвёт ебучими ханахаки. Он любит грёбаного задрота Деку! И в конечном итоге, он проживёт не больше недели. Сколько у него осталось? Два дня? Завтра цветы в его желудке обретут острые края, а послезавтра начнут загнивать и гнить прямо в желудке, отравляя его. — Какого хуя, — злобно рычит Бакуго, разбивая зеркало и даже не замечая, что в кожу глубоко залезают острые осколки и как по руке обильно стекает кровь. Он сдохнет, как какая-то влюблённая девица. Потому что любит самого ничтожного человека на свете! Хотелось рвать и метать! Уничтожать, уничтожать, уничтожать! Исцеляющая Девочка только качает головой, обрабатывая его руку, озадаченно интересуется, всё ли у него в порядке, потому что он выглядит не очень, и даёт ему день отдыха. Кацуки отвечает на автомате, пропуская половину вопросов мимо ушей и почти полностью уходя в себя. Агрессия ушла, осталась пустота и боль. Он чувствует, как в желудке образуются новые лепестки, как они разрастаются, заполняя собой пространство, как чувство мерзкой тошноты усиливается и пытается высчитать, через сколько минут его вырвет грёбаными чувствами к Деку. На шестой день он не идёт на занятия. Бакуго совсем не спал, потому что через каждые два часа ханахаки даёт о себе знать. В десять происходит то, к чему он готовился. Режущее болезненное чувство охватывает живот и Бакуго чувствует, как в горле булькает кровь. Он не успевает дойти до туалета, он просто спускает ноги с кровати его рвёт прямо на пол. Болезненно, но быстро. Совсем немного. Жёлтые тюльпаны, с чёрными, слегка подгнившими, кончиками сверху и острыми внизу. И всё в его крови. Кацуки резким движением растирает кровь по лицу и тяжело дышит. Он не думал, что будет настолько хреново. И острая режущая боль ощущается в желудке. Ему кажется, что его собственная кровь застряла где-то в горле и металлический привкус вызывает новые рвотные рефлексы. У Бакуго слезятся глаза и в течении пяти минут его рвёт ещё три раза. Можно начинать прощаться с мечтою о геройстве. Он подохнет завтра, в надежде на то, что никто так и не узнает истинной причины его смерти. Чтобы ебучий Деку не понял, что виной всему чувства к нему! В дверь громко стучат. Кажется, Бакуго понимает это не сразу. — Кац-чан, я знаю, что ты там, открой, — от этого голоса всё внутри замирает и боль на секунды прекращается. — Пошёл нахуй, — он даже не может разозлиться. Голос звучит хрипло и словно через силу. — Кац-чан, нам нужно поговорить, — Мидория настойчиво стучит в дверь. — Мне кажется, что тебе плохо. — Какой догадливый, — фыркает Кацуки и поудобнее садится на кровать, опираясь спиной о стену и закрывая глаза. Его скоро вырвет снова. Не хотелось бы, чтобы этот ублюдок в этот момент стоял за дверью и всё слышал. — Если ты не откроешь, — решительно говорит Изуку, — то я выбью твою дверь. Кацуки рычит, вставая на ноги и, слегка пошатываясь, идёт к двери. Не с первой попытки ему удаётся открыть замок. Голова кружится и его вот-вот вырвет. Он резко дёргает дверь на себя, с трудом удерживаясь на ногах и с ненавистью смотрит на Изуку. — Пошёл нахуй, — хрипло выплёвывает Бакуго и его рвёт. Изуку вздрагивает, потому что Кацуки наклоняется, склоняясь и как-то отчаянно в него вцепляясь и Мидория рассеянно моргает, понимая, что Бакуго вырвало на него. Но он всё ещё в шоке, потому что лицо Кацуки было в крови. Изуку действует решительно, затаскивая Бакуго в его комнату, закрывая дверь, взглядом окидывает ханахаки, чувствуя, как внутри всё болезненно сжимается, а глаза увлажняются. Он должен был понять. И не соглашаться на дебильный план Киришимы. Нужно было просто признаться в своих чувствах, а не пытаться вызвать дурацкую ревность. Мидория помогает сесть ему на кровать и наклоняется, беря лицо Бакуго в свои руки, приподнимая и заставляя смотреть себе в глаза. — Убери от... меня... — Кацуки тяжело и хрипло дышит. — Я люблю тебя, Кац-чан. Давно люблю и это было ошибкой, привлекать твоё внимание таким способом. Я сожалею, что вызвал у тебя ханахаки, — Изуку чувствует слёзы на щеках. — Это моя вина и я возьму на себя ответственность. — Это не из-за... тебя... — болезненно скалится Бакуго, с трудом дыша. — Люблю тебя, — твёрдо говорит Мидория и наклоняется, целуя блондина. Кацуки рычит, пытается оттолкнуть от себя Изуку, кусая грёбанного Деку в ответ. Но Мидория упорный, языком проникает в его рот и кажется, что Бакуго теряет остатки кислорода. Изуку чувствует вкус крови Бакуго, а может быть и своей, у него прокушена губа, к тому же присутствует какой-то противно-сладковатый привкус. Но Мидория продолжает настойчиво целовать Бакуго и расслабляется, когда Кацуки вцепляется в него почти мёртвой хваткой, с дикой напористостью отвечая. Когда они разрывают поцелуй, то оба дышат хрипло и тяжело. Бакуго чувствует, что ему лучше, в желудке больше нет противного ощущения наполненности грёбанными ханахаки, но желудок, как и пищевод, гортань, глотка и внутренняя полость рта в кровоточащих рубцах. Бакуго смотрит на Деку. Его рот в крови, глаза блестят, но полны решительности. — Мы встречаемся, — ставит его в известность Изуку. — С этой минуты и до конца наших дней. — Какого... — Я люблю тебя, — облегчённо выдыхает Мидория и вновь целует Кацуки, затыкая его. Ещё один поцелуй и он поведёт Бакуго к Исцеляющей Девочке. Изуку продолжает чувствовать страх в теле. Из-за глупости он чуть не потерял самого дорогого человека в своей жизни. Но от ханахаки так просто не излечиваются. Ещё слишком рано расслабляться. Бакуго закрывает глаза и позволяет Мидории взять инициативу в свои руки.