Distress and Coma

На первом этаже маленькой японской больницы царила абсолютная мертвая тишина. Лампы сонно мигали. Тук. Тук. Тук... Было смутное, едва заметное ощущение, будто всё в один момент погрузилось в тягучий бесконечный сон. Словно в грязную, темную воду болота. По коридору сновали туда-сюда девушки в белых халатах, ловко проскакивая мимо со звенящими подносами в руках. Медленной, статной походкой проходили доктора. Изредка плелись унылые посетители. Но жизни здесь всё равно не чувствовалось. Каждый, кто проходил мимо, был больше похож не на живого человека, а на... полумертвую рыбу с круглыми блестящими глазами и зависшим в пустоте взглядом. Да, именно так... И сходство было до того натуральным, что казалось, открой кто-нибудь из всех этих людей рот, и от их губ потянулись бы вверх прозрачные нити пузырьков. Жизнь здесь застыла, как в мутной, стоячей воде. Она осталась там, за пределами больницы. Её здесь не существовало. И слова «сон», «спать», «уснуть» лучше всех прочих описывали это место. Эл медленно шагал по пустынному коридору больницы. Он гипнотизировал взглядом массивные старые двери впереди. Краска на них местами потрескалась и облупилась. За мутными толстыми стеклами дверей невозможно было разглядеть ничего, кроме светлых и темных пятен. Над дверью горела широкая лампа с темно-бордовой, немного неровной надписью:

«Реанимация»

За сыщиком шли двое парней, лет под восемнадцать. Один – с пшеничными блестящими волосами, одетый в костюм из черной кожи. На груди мерно покачивался крест. Он время от времени стрелял зелеными глазами в сторону своего напарника – белобрысого юноши. Тот флегматично накручивал на пальцы жемчужно-белые, короткие кудряшки, рассматривая что-то невидимое на спине Эл. И, кажется, даже не замечал на себе прожигающего взгляда приятеля. Несмотря на возраст, преемники великого детектива все ещё продолжали ссориться и цапаться. Уже прошло столько лет, а Эл так и не определился с наследником. Он настаивал на том, чтобы они работали вместе, но Мелло и слышать не хотел об этом. Однако сегодня даже он притих. И настороженно поглядывал на Эл, всё с таким же благоговением, но и с некоторым непониманием в горящих юношеских глазах. Сегодня утром L сказал, что собирается лететь в Токио, чтобы «кое-кого навестить». Оба воспитанника детского дома Вамми сразу заметили перемену в поведении детектива, слишком уж она бросалась в глаза. Он, конечно, и в обычные дни скуп на эмоции. Понять, о чем он думает, всегда сложно. Но сегодня с ним определенно было что-то не так. Слишком задумчивый, угрюмый, он игнорировал почти всех, кто к нему обращался, за исключением Ватари. И его глаза, они словно бы... стали ещё темнее. Будто на место обычных человеческих зрачков кто-то приклеил два ровных кружочка из черной матовой бумаги. В них не отражалось абсолютно ничего. Это выглядело жутко. Они казались одновременно и слишком пустыми... и наоборот. Как будто каждая из его мыслей записывалась прямо на расширенном зрачке ровным петельчатым почерком. И мыслей этих было до того много, что они накладывались, наслаивались друг на друга, не оставляя ни единого просвета. Они казались живыми. Пугающе живыми. Обычно Эл во время своих долгих размышлений меланхолично уплетал карамельку, конфетку, или зажимал двумя пальцами в своём привычном странном жесте огромный леденец на палочке. Он редко отказывал себе в сладостях. Да даже не то, что редко, а вообще никогда. А сегодня он даже не посмотрел в сторону тортов, чизкейков, пирожных и прочей сладкой ерунды, так горячо им любимой. Разве что после того, как они приземлились в токийском аэропорту, Ниа заметил, как Эл подошёл к Ватари и едва слышно что-то пробормотал на ухо. Старик тяжело вздохнул, но всё же кивнул в ответ, тихо произнеся «будет сделано» и ушёл. А через некоторое время появился, держа в руках огромную плетеную корзину. Сейчас, когда они подошли к отделению реанимации, Эл сжимал эту корзину в одной руке. Она была до краев наполнена кроваво-красными, блестящими яблоками, а сверху лежала... пачка чипсов? Преемники недоумевали, но негласно решили, что лучше промолчать и оставить все свои ссоры и обиды на потом. Уж слишком Эл угрожающе выглядел сегодня. Странно, отчужденно, слишком отчужденно. Словно одновременно был здесь и не был. Ниа всё же не выдержал и тихо спросил: – Куда мы будем ещё заходить после больницы? Мелло толкнул его в бок и угрожающе зашипел. Детектив остановился, и медленно повернулся к N и M. Это было так неожиданно, что те чуть в него не врезались. – Нет. Никуда. Сразу же после этого мы едем в аэропорт. И замолчал. Это был первый раз за день, когда сыщик не проигнорировал вопроса со стороны окружающих. Нэйт пару раз моргнул, всё же пытаясь понять... Эл не мог делать чего-то зря. Они преодолели огромное расстояние от Англии до Японии, чтобы всего лишь зайти в одну больницу и вернуться назад?.. Нет. Здесь было что-то не так. Было что-то ещё. Что-то, во что Эл их посвящать не собирался. Но что? – Если уж напросились ехать со мной, то будьте тише, чем обычно, пожалуйста, – протянул Эл, откидывая голову назад и медленно наклоняя её то в одну сторону, то в другую. Так, что был слышен хруст позвонков. Блондин только сейчас подумал, что в движениях сыщика было что-то неестественное, как... как у зомби, как у живого трупа, – у меня сегодня нет ни малейшего желания разнимать вас. Оба парня кивнули. А N продолжал думать о своем. Он вспомнил, что после того, как дело Киры было закрыто, Эл не брал ни одного дела в Японии. И по возможности старался не брать дел поблизости. Словно бы он избегал всего, что связано с этой страной. А теперь он прилетел сюда, чтобы зайти в одну больницу и снова уехать? Почему? По какой причине? Эл резко свернул в сторону. Он остановился напротив двери, такой же белой, как и потолок со стенами. На ней не было таблички с черными угловатыми иероглифами. Эту дверь почти невозможно было отличить от множества других точно таких же дверей. Кроме... маленькой трещины в самом углу. Словно бы кто-то когда-то с досадой, силой и яростью хлопнул ей, прежде чем выйти. Задержав взгляд на трещине и немного помедлив, детектив небрежно толкнул дверь и вошёл внутрь. Мелло и Ниа с любопытством последовали за ним. Это была маленькая, отдельная реанимационная палата. Тихо. Ветер нежно трепал лаймовые шторы, а закатное солнце светило прямо в глаза. В воздухе стоял крепкий запах таблеток и ещё чего-то такого, чем могло пахнуть только в больнице и, наверное, нигде больше. Всё вокруг пропиталось этим странным отравляюще-легким ароматом. От больничного воздуха клонило в сон, голова слегка кружилась. Словно бы ступив на территорию этой палаты они попали на бескрайнее маковое поле. Здесь пахло забвением и сном. Больным, беспокойным, слишком долгим сном. Тихо и редко пиликали в стороне какие-то аппараты. Воспитанники дома Вамми посмотрели в сторону одной-единственной кровати здесь, и подошли ближе. Эл сидел рядом на стуле, выпрямившись. Это было так непривычно для него – сесть в нормальную, человеческую позу. Корзина, которую сыщик держал в руках, стояла на полу. Нежно-голубой маленький бантик на ней дрожал от мягкого холодного ветра. На кровати недвижно лежал юноша. На нем была прозрачная запотевшая маска. Рядом стояла капельница. Голова была частично перебинтована, как и руки. Шелковые каштановые волосы едва поблескивали в свету малинового пламени заката. Черты лица у него были тонкие и изящные. Губы покрыты трещинками. Глаза закрыты. Он спал. Но не просто так, само собой... Он спал давно, спал долго, очень долго, и это было понятно по тому, как медленно растягивалось пиликанье приборов, какое редкое было дыхание. Его сознание охватил долгий сон забвения, более всего близкий к смерти, чем к жизни. Кома. Эл смотрел на него, словно завороженный. И, казалось, вовсе не чувствовал отравляющей, клонящей в сон атмосферы. Будто бы уже успел привыкнуть к ней. Ниа кинул на него беглый взгляд... и его глаза расширились от удивления. Глядя на этого худого, ослабевшего парня с каштановыми волосами и надолго закрытыми глазами, Эл, он... улыбался. Тепло, искренне, едва-едва прикрыв глаза, в которых читалась боль, нежность и тоска. Ниа видел улыбку своего наставника последний раз так давно, что уже забыл, как она выглядит и существует ли вообще. Он с минуту помолчал, а затем схватил Мелло за руку и потащил из палаты, закрыв за собой дверь. Блондин удивленно посмотрел на него и нахмурился. – Э-э... И какого черта? – Ты видел? Ты это видел сейчас? – Что? – Эл... Смотря на этого человека, он улыбался. Юноша с пепельными волосами думал, что тот разразится шквалом вопросов и ругательств, но этого не последовало. Он пару раз удивленно моргнул, резко втянул в себя воздух и что-то пробубнил под нос, кривя губы. – Ну и что с того? Мало ли кому он улыбается... – Но это было что-то другое, – Нейт зажал между пальцев светлую кудряшку и прищурил глаза, – Обычно, если он и улыбается, то всегда не по-настоящему. Он будто выдавливает улыбку из себя. Ты не раз это видел. Все его улыбки больше похожи на кривые и страшные ухмылки. Но не сейчас. Эл улыбался искренне и так самозабвенно, словно бы... не замечал ничего вокруг. – Да кто он вообще такой? Этот парень... Ниа пожал плечами. В его голове застыло мимолетное движение бледных тонких губ – улыбка, такая искренняя и такая печальная. – Думаю, мы должны оставить его на некоторое время. Кто бы ни был этот человек, возможно, что он очень дорог Эл. К тому же, вряд ли он сейчас что-то нам скажет, если мы спросим. Мелло всё ещё стоял на месте, о чем-то размышляя. Он достал из кармана маленькую шоколадку, завернутую в блестящую фольгу. Вцепившись в фольгу зубами, он даже не заметил этого, настолько сильно был погружен в свои мысли. Его глаза блестели, так, словно бы в них отражались яркие языки пламени. – Хей... а разве этот парень не похож на последнего подозреваемого в деле Киры? Точно... Тот ведь тоже был япошка. Да и во внешности есть что-то очень похожее. Не думаю, что это простое совпадение. Ниа сщурил глаза и посмотрел на Мелло. Всё возможно, но... Он попытался вспомнить, как выглядел тот, о ком говорил вспыльчивый блондин. Последний подозреваемый в деле Киры. Имя. Его имя... Оно всплыло в памяти моментально – его звали Ягами Лайт. Однако внешность... Её он вспомнить никак не мог. Это очень удивило юношу – у него всегда была отличная память. Да не может быть, чтобы он не помнил деталей этого громкого дела, а особенно одной, такой важной!.. Мелло ехидно улыбнулся, будто бы поняв, что внешности Ниа вспомнить не может. Это была брешь в его броне, и он незамедлительно ударил по ней тихим колючим смехом: – Что, неужели наш Ниа всё забыл? – он едва заметно показал язык. Нейт пытался сосредоточиться, но не мог вспомнить ничего, даже самого мутного и расплывчатого образа. Может быть потому, что даже не знал, как он выглядел?.. И действительно. Ниа припомнил одну странную деталь, которую он заметил несколько лет назад, когда с интересом рассматривал материалы по только что закрытому делу Киры. Убийства прекратились. Преступник так и не был пойман. Эл тогда только-только прибыл из Токио, он отлично помнил этот день... Белобрысый юноша ухмыльнулся, глядя на Мелло. Просматривая многочисленные документы, заполненные мелкими буквами, он, конечно же, не мог упустить информацию о последнем подозреваемом в деле. Но... о нем почти ничего не было сказано. И это было странно. Имя, дата рождения, школьные достижения, результаты наблюдений... Самые любопытные детали были записаны очень и очень кратко, даже слишком. И нигде, нигде не было ни его фотографий, ни описаний внешности. Почему? Всё выглядело так, будто бы кто-то вырезал часть информации... Грубо и осторожно одновременно. Тогда он подошёл к Эл, чтобы спросить, что всё это значит. Почему часть информации... вырезана? Ниа не сомневался в своем выводе. Простым взглядом, может, ничего заметить было нельзя, всё было проделано очень тщательно. Однако выдала его именно фотография. Зачем нужно было скрывать её? Эл медленно повернулся к нему. Сколько раз Ниа не видел взгляда своего наставника, он никогда не пугал его, до того дня. Он и сейчас помнил, насколько страшным был тогда его взгляд, пустым и невидящим. Он словно бы смотрел сквозь него, а не на него. Детектив так и ничего не ответил, только пробормотал себе что-то под нос и отвернулся. И больше не отвечал на вопросы. – Откуда ты знаешь, как он выглядел? В деле не было его фотографий. – Хах... – губы Мелло исказила широкая улыбка. – Одна фотография всё-таки была. Я видел её только мельком, однако Эл почти тут же отобрал её с диким взглядом. Черт знает, что он сделал с ней потом. В этом деле было действительно много странного... Упоминаний в СМИ о нем почти не было, по крайней мере, фотоматериалов – точно. У меня нет сомнений, что это Эл всё подчистил. Однако черт возьми, – блондин оскалился, – какого хрена он прячет информацию от нас? Мы ведь его наследники! Что сверхсекретного может быть в роже последнего подозреваемого в деле Киры, которое уже давно закрыто?!.. Ниа наклонил голову вбок и, неотрывно смотря на Михаэля, тихо вздохнул. – Какой бы ни была причина, она не меняет сути. Он ничего не скажет. А самостоятельно выяснить что-то будет проблематично, если он задался целью скрыть информацию. Но даже если так, и этот человек – действительно фигурировал в деле Киры... Что это даст? Ничего... Дело давно закрыто. А этот юноша – в коме. Мелло хмыкнул и кивнул, сев на одну из лавок в коридоре. Он задумчиво жевал шоколадку и сверлил тяжелым колючим взглядом стену напротив.

***

Эл неотрывно наблюдал за тем, как закатное солнце играло полупрозрачными мягкими бликами на волосах Лайта. Приборы редко пиликали. Всё на свете будто бы остановилось в этот момент... Он не хотел считать, сколько времени не видел его, сколько времени избегал. Подозреваемый в деле Киры, которое в один прекрасный день было закрыто, а преступник так и не был найден... – Привет, Лайт-кун. Давно не виделись... – голос Эл дрожал, а губы растягивались в улыбке. Он пододвинул корзину чуть ближе к кровати. – Это тебе. Прости, что так долго не навещал, столько дел было. Он уже забыл, когда в последний раз был в Японии. Детектив избегал упоминания этой страны, даже в своей работе. Почти сразу же после того дня. Эл помнил его очень четко. Так, словно бы всё то, что происходило до того дня, было его старой жизнью, а этот треклятый день стал днём его смерти. И перейдя в новую, пустую и скучную жизнь, он – почему-то – всё ещё помнил ту, прошлую. Но сколько бы он не силился, не мог забыть её, не мог просто отдалиться, она будто бы преследовала его. Постоянно. День смерти был самым ясным воспоминанием из жизни до того момента. И одновременно тем, от чего он больше всего хотел избавиться. В тот день он, как ни в чем не бывало, направился в университет Тоуоу, чтобы наблюдать за Ягами Лайтом. Уменьшать и увеличивать проценты подозрения, сверлить подозреваемого взглядом, задумчиво жуя подушечку большого пальца... Солнечный день, который никак не предвещал того, что что-то пойдёт не по его плану. Он сидел на лавочке возле университета, держа в руках книжку и мельком читая. Блики солнечного света скользили по черной шевелюре... Вдруг телефон в кармане завибрировал. И... Всё, что ему сказали по телефону, всё, что происходило далее, запомнилось всего в несколько хлестких слов, которые моментально складывались в одну картину. Ягами Лайт. Автокатастрофа. Больница. Реанимация. Травма головы. Кира?.. Но их было достаточно для того, чтобы в сердце что-то треснуло. Он не знал, он не понимал, почему сорвался с места и в тот же момент направился к больнице. Так быстро, что вся дорога смазывалась перед глазами, и в памяти остался только острый свист ветра. А потом неспокойным, дребезжащим и резким голосом сказал Ватари что-то о том, чтобы он побыстрее подъезжал к университету. Всю дорогу Эл судорожно кусал пальцы и смотрел перед собой. Кира. Это мог быть Кира... Все теории и планы в считанные секунды рушились в его голове, все проценты стремительно побежали вниз, к красной отметке ноль. «Успокойся, черт возьми, успокойся. Нельзя... Нельзя поддаваться панике, это не поможет...» Он не понимал, почему вдруг потерял контроль над своими эмоциями. Он не хотел знать, от чего кровь в жилах словно бы застыла, когда он увидел Лайта на больничной койке с закрытыми глазами. Вокруг часто, нервно пиликали передатчики, кардиограмма была похожа на беспорядочный дикий почерк сумасшедшего, создавалась иллюзия – а может, это и было на самом деле?.. – будто вокруг кто-то бегал, быстро, судорожно и беспокойно. А может, эту иллюзию создавали эти аппараты, эта капельница, эти звонко сиявшие в свету длинных флуоресцентных ламп склянки?.. Он не знал, почему, когда хотелось встать и уйти из палаты, он не мог этого сделать. Ноги будто что-то примагничивало к полу, их было просто невозможно поднять. Он не помнил, что говорил, когда девушка в медицинском халате робко попросила выйти его из палаты, бормоча что-то про время посещения – а говорил ли он что-то вообще?.. Он не помнил. В памяти размазанным кадром застыло только перепуганное лицо девушки, которая тут же попятилась из палаты и больше, кажется, не заходила. Зачем? Зачем он находился там? Чем он мог помочь, сидя возле кровати, наблюдая за тем, как холодные блики скользят по волосам, как мерно и до ужаса медленно поднимается и опускается грудь его подозреваемого? Будто сердце готово остановиться и замереть навсегда в любой момент... От этого становилось только больнее. Почему-то... Тем не менее, сколько он не пытался, переубедить себя и уйти не получалось. Он просидел рядом с ним не один день и не одну ночь. Кажется, за эти дни круги под его глазами стали ещё темнее, кожа – ещё бледнее. А глаза... опустели. Он не сомкнул их. Ни разу. Но Лайт так и не пришел в себя. Ни через неделю, ни через две... А дни тянулись медленно. Всё происходящее вокруг напоминало старый скучный фильм в монохромных тонах, будто кто-то выкачал из него все краски. Забрал их, оставив только этот спектр между черным и белым, бездну из оттенков серого. Эл был бы рад в этот момент ослепнуть, не видеть того, как потускнел мир после того дня, незнамо из-за чего, незнамо почему. Но как только он закрывал глаза, со звуками начинало происходить то же самое. Недели тянулись. В один момент они стали превращаться в месяцы. И это превращение было невыносимо медленным, словно кто-то специально тянул, тянул и тянул это чертово время, а оно всё растягивалось, растягивалось и растягивалось. А Эл всё шёл, шёл и шёл по этой прямой времени, не зная, не понимая, где начало, а где конец беспредельной адской пытки. Он не жил, он скорее выживал. Через некоторое время спали и прекратились убийства. С того самого дня, как Лайт попал в реанимацию, количество преступлений в день медленно сокращалось с десятков на единицы, до тех пор, пока единица не превратилась в ноль. В тишину. В сон. В кому. Кира перестал убивать. Провести параллель между спадом преступлений и комой Лайта было до смешного легко... но на этом вся легкость заканчивалась. Да, можно было повысить процент подозрений. Да, эти проценты могли с легкостью перестать колебаться между 5 и 7, шагнуть за десять, двадцать, тридцать, да хоть за сотню!.. Но стоило им сделать это, как они тут же застывали, покрываясь тонкой коркой льда. Кому предъявлять эти проценты? Что они могут дать? За что теперь хвататься? Ведь был мизерный процент того, что... просто Кира залёг на дно?.. Он схватился за последнюю нить – обыск дома, что, конечно, ничего не дало... Пока подозреваемый был в коме, он не мог ничего сделать, его руки были связаны. Никаких улик. Никаких доказательств. Нужно было только ждать того времени, того дня, когда Лайт придёт в себя. И тогда... Тогда он, может, решит, что делать. Но почему-то этот день всё не наступал, а прогнозы врачей были неутешительными. Дело Киры повисло в воздухе. И через несколько месяцев было закрыто. Эл ничего не смог сделать. Он уехал из Японии. Он так и продолжал оплачивать лечение Лайта в клинике, хоть и через препирательства с Соичиро Ягами, который утверждал, что сможет оплатить всё сам и не нуждается в чьей-либо помощи. Выплатить все те счета, что выставляла клиника каждый месяц, семья Ягами была не в состоянии. Что Эл прекрасно понимал. В сердце всё разрывалось при одной мысли о Японии. Перед глазами сразу всплывал образ Лайта. Он лежит на кровати с закрытыми глазами, а за окном меняются сезоны... Листья опадают с деревьев, мелкими хлопьями идёт снег, зацветает и отцветает вишня. Ночь, день, солнце, луна, облака, звезды... Люди спешат на работу, люди плетутся домой. Там мельтешит, суетится, дышит и улыбается жизнь. А он... А он словно в один момент остановился посреди толпы. Силуэт в мгновение ока стал полупрозрачным... И он исчез. Эл не хотел знать, почему это всё так сильно на него влияло. Кома Лайта... Да, безусловно, ужасно, трагично, но ведь... не настолько? Правда? Не настолько ужасно, чтобы было так больно?.. Так за пустыми пространными размышлениями прошел не один месяц. Не один год. И вот он решился наконец-то приехать сюда. Чтобы снова сесть рядом с его кроватью и не обращать внимания на то, как быстро течёт время. – Ты ведь знаешь, что дело Киры закрыли? Уже несколько лет прошло... Наверное, Ягами-сан уже говорил тебе об этом. Я знаю, что твоя мать приходит сюда каждый день, а сестра забегает после пар в университете, – Эл сглотнул, глядя на лицо подозреваемого. Он говорил так, будто бы знал, что Лайт мог слышать его. Будто думал, что эти закрытые глаза – жестокая иллюзия. А в реальности юноша сидит на кровати и внимательно слушает его, как и всегда... Как это было до того дня. – Кира прекратил карать преступников через месяц после того, как ты попал сюда. Процент подозрения того, что ты – Кира, подскочил уже до 25%, Лайт-кун. Но ты так и не пришел в себя. Дело Киры закрыли. О нём уже давно ничего не слышно. Но... – он быстро облизал сухие губы. На последнем слове голос дрогнул. Это «но», эти две маленьких буквы, после которых должно было пойти что-то значимое и большое, до ужаса не свойственное величайшему детективу столетия... но такое необходимое. – Я всё ещё жду, когда ты проснёшься. И буду ждать столько, сколько понадобится. Щеки слегка горели от таких слов. Он сосредоточенно смотрел на лицо Лайта. Эл действительно мог просидеть здесь долго. Не день, не неделю, а гораздо, гораздо больше. Он был готов сжимать бездвижные перебинтованные пальцы до тех пор, пока парень бы не пришёл в себя. Тогда, может, он бы с отвращением отдернул руку, одаривая детектива холодным взглядом широко распахнутых глаз. Ну и пусть. Ну и что с того? Если бы только, если бы он... На секунду сыщику показалось, что Ягами приоткрыл глаза. Совсем немного. Так, что можно было заметить тёмно-коричневую радужку расфокусированных глаз. Но стоило Эл пару раз моргнуть, как видение рассеялось. Он тихо вздохнул. Всего лишь видение, всего лишь иллюзия, всего лишь жалкая попытка утешить самого себя. От которой на душе становилось только в стократ хуже. Почему было так больно? Словно в сердце вонзились тысячи и тысячи тонких острых игл. Но при этом он по какой-то абсурдной причине продолжал жить, продолжал дышать, втягивая сухими, бледными и обветренными губами холодный, затхлый воздух. Каждый вздох приносил неимоверную боль. Глаза щипало. Рюдзаки медленно поднялся со стула, сделал пару шагов вперед и... упал на колени перед кроватью. Весь шум слышался издалека, словно в этот момент кто-то накрыл его невидимым стеклянным колпаком. Он опустил голову. Зачем? Зачем? Зачем? Зачем он делает это? Что он вообще делает? Почему он здесь? Несколько лет прошло. Несколько лет. Несколько... Да какие к чертовой матери несколько?!.. Да разве можно? Да разве позволительно эту длинную черную киноленту, которой можно было окутать в несколько слоев весь земной шар, обозвать таким размытым, маленьким и незначительно-обгрызочным словом – «несколько»?!.. По ощущениям прошло не несколько лет. А кануло в бездну целое тысячелетие, если не больше. Тысячелетие мучительных метаний и рассуждений, пустых, бесцветных и несовершенных, череда тихих, молчаливых, немых годов. Дни были похожи на белые листы, и Эл постоянно ощущал себя одинокой карандашной почеркушкой на каждом из таких листов. Чувствовал пустоту внутри и видел только контуры. И не мог стереть с белого листа своих собственных мыслей образ Лайта. Он не понимал, почему вообще его помнит. Зачем он должен его помнить? И какого черта каждое воспоминание о нём приносит столько опустошающей, но при этом не убивающей полностью боли? Боль напоминала о себе постоянно. Каждой вещью, мыслью, образом. Но при этом не позволяла умереть. Она убивала не сразу, хотя могла это сделать, могла, она просто растягивала момент. Что было хуже. Гораздо хуже. Хуже из-за того, что это происходило так медленно... За всё прошедшее время разум и сердце внутри рассорились и теперь не могли спокойно сосуществовать. Разум не ведал, что творило сердце, сердце не ведало, что творит разум. Может быть, внешне Эл оставался таким же, каким и был раньше. Но только внешне. Только внешне... Внутри он был абсолютно пуст. И это читалось в его звонко-стеклянных черных глазах. Он несмело коснулся бездвижной руки Лайта. Она была почти полностью перебинтована. Он приподнял её немного выше. Так осторожно, словно бы она могла рассыпаться от одного лишь неосторожного прикосновения. Эл наклонился. Он закрыл глаза, и, дотронувшись губами кончиков пальцев Ягами, тихо прошептал куда-то в бинты: – Пожалуйста... очнись. Или я сойду с ума... Я уже сошёл с ума. Это неправильно. Этого не должно было случиться. Не должно было произойти. Не должно, не должно, не должно!.. Происходящее напоминало ужасный затяжной кошмар, который с каждым днём казался всё более нереальным, тёмным, сюрреалистичным. Но остановить его не было никакой возможности. Где спрятана та кнопка, нажав которую можно прекратить это? В тёмном, затянутом паутиной углу? Или же она здесь, рядом? Можно построить множество догадок. Можно провести рукой не по одному углу: тут, там, здесь, даже вон там. Но искать её бесполезно. Какой смысл искать то, чего нет?.. Реальность отличалась от кошмара только тем, что кошмар можно остановить, а реальность – нет. И в этом она была гораздо страшнее самых кровавых и затяжных грёз, которое только способно родить больное человеческое воображение. Эл чувствовал, как бинты на руке юноши становятся влажными. Он даже не ощущал, как по щекам стекают слёзы. Как будто их и не было, как будто они в один момент стали невесомыми. Он только видел, как на белых бинтах появлялись темные неровные пятнышки. А они светлели и растекались, превращаясь в какой-то странный неровный узор, словно нарисованный бледным-бледным грифелем карандаша чьей-то дрожащей рукой. Тук. Тук-тук... За спиной послышались шаги. Очень легкие, парящие и воздушные. Словно бы их обладатель ступал не по полу, а по облакам. И каждый раз, когда он опускал ногу, что-то где-то мягко вибрировало. Эл резко обернулся. Он подумал, что в палату зашли его преемники, M, или N. А может, это была медсестра, или врач, посетитель, перепутавший двери... Он ожидал увидеть кого угодно, но не того, кто действительно стоял там прямо сейчас. Детектив удивленно приоткрыл рот, глядя на возникшую перед ним фигуру разом увеличившимися глазами. «Этого... этого не может быть». Перед ним стоял Лайт. Он, нахмурившись, смотрел на Рюдзаки. На нём была свободная, кипельно-белая одежда – брюки и рубашка. Глаза цвета остывшего крепкого кофе – всё такие же холодные, такие же темные. В его взгляде почти ничего не изменилось с того момента, как Лоулайт видел его в последний раз. Разве что потух огонь самоуверенности. Он больше не скрывал свои эмоции, как раньше. Будто бы в один момент понял, что делать это бесполезно. Была ещё одна деталь, которая бросилась в глаза сразу же, стоило только Эл обернуться. Он был... полупрозрачным. – Лайт... – Скажи мне, что ты тут делаешь, L? – тихо спросил призрак, зажимая между пальцев прядь своих волос и медленно оттягивая её вниз. Он сделал несколько шагов навстречу. – Я? Я пришёл навестить тебя, только и всего. – ... – юноша закатил глаза и сел на пол, смотря на Эл. Только тогда детектив заметил, что от его босых ног тянется длинная цепь, такая же прозрачная, как и он сам. И эта цепь тянулась от ножки кровати. «Он привязан. Он не может уйти отсюда». Лайт смотрел на него долго, наклонив голову вбок. Молчание заполняло комнату вместо воздуха. Безмолвие, пугающее безмолвие, почти ничем не нарушаемое. Кроме далекого и приглушенного пиликанья приборов. – Я и правда... уже сошёл с ума?.. – тихо прошептал Эл, обхватив лицо руками. – Не знаю... и знать не хочу, – холодно прошипел Ягами, – Я здесь только для того, чтобы задать один единственный вопрос, больше меня ничего не волнует. Детектив тихо втянул воздух, прикусив губу и опустив глаза вниз. Лайт прищурил глаза и на коленях подполз ближе. Он обхватил подбородок Эл двумя пальцами. И покачал головой: – Мне плевать, сколько ты шариков и роликов растерял или приобрел, пока я тут лежу, как бревно, которое даже дышать теперь самостоятельно не способно. Меня волнует одно, – он посмотрел прямо в глаза Эл, и четко, выделяя каждое слово, прошептал, приблизившись так, что между губами оставалось всего несколько миллиметров. – Когда. Ты. Уже. Отпустишь. Меня. А? – В... в каком это смысле? – В прямом, черт возьми! – стиснул зубы Кира. – Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю! Когда ты позволишь мне спокойно умереть? Эл удивленно посмотрел на него. – О чем ты говоришь, Ягами-кун? Даже если ты пролежал в коме столько времени, это не говорит о том, что у тебя нет шансов проснуться. Люди приходили в себя и спустя десять, пятнадцать, девятнадцать лет комы. Я уверен, стоит ещё немного подождать, и ты обязательно... – Не неси чушь, Эл! Когда ты успел разучиться смотреть правде в глаза? Кого ты тут обмануть пытаешься – себя или меня? – усмехнулся он, – Ах... Ты уже и забыл, кто из нас двоих обычно лжёт... Мозги совсем расплавились, L? Так давай я напомню тебе то, что ты должен был понять ещё несколько лет назад, – он вцепился в рубашку Эл, – Я уже одной ногой в могиле. И больше никогда не проснусь. Да, благодаря лечению я ещё могу дышать, моё сердце бьётся. Но на этом всё. Если отсоединить все эти трубки, провода, я умру, – его голос стих в этот момент. Он замолчал. Эл понимал, что это далеко не всё, что Лайт хотел сказать. Но он боялся его слов... Хуже самой жесткой пощёчины, они били наотмашь. Но боль от ударов была в разы ужаснее физической. От них болело не тело. От них болела душа. – Но... – Что «но», Рюдзаки? Что «но»?! – вспылил юноша, – Ты думаешь, мне это было так легко понять?.. Так легко принять тот факт, что я теперь – живой труп? – Эл заметил, как его плечи задрожали. Глаза блеснули от слёз в свету старых, часто моргающих ламп. Что бы он ни говорил, ему тоже было больно. Эл ни о чем не думал, когда порывисто вздохнул и резко подался вперёд, сгребая юношу в душащие объятия. Кажется, так крепко он не обнимал никого за всю свою жизнь. Ему мерещилось, что Лайт сейчас же вынырнет, выскользнет, вырвется. Что руки пройдут сквозь тело. И он исчезнет. Исчезнет. Навсегда. Но ничего не произошло. Он не двигался. Не дергался. Не вырывался. Когда детектив обнимал его, ему казалось, что он обнимает не человека, а поток пламенно-холодного ветра, скользящий меж рук. Но это было не важно. Совсем не важно. Эл успокаивающе-медленно провёл рукой по каштановым волосам. «Всё такие же мягкие» – легко пронеслось в голове. Мерещилось, что тёплое, едва тёплое и ещё живое дыхание мягко касалось его кожи. Он ощутил, как белую кофту с силой сжали тонкие пальцы... Душа в себе дрожащие, отчаянные и бессмысленные рыдания, Лайт тихо-тихо всхлипывал, крепче прижимаясь к сыщику. – Успокойся. Не плачь, пожалуйста, Ягами-кун. –... – Лайт приподнял голову и посмотрел ему в глаза. Эл осторожно дотронулся до его щеки, подушечками пальцев стирая стекающие вниз слёзы. Юноша зажмурился. И Эл наклонил голову, так, что между их губами оставались считанные миллиметры. Лайт резко распахнул глаза. Эл ожидал, что он оторопеет, что в его глазах застынет удивление, но... Его лицо оставалось бездвижным, а глаза – такими же печальными, блестяще-стеклянными от слёз. Он так и не решился коснуться его губ, будто бы побоявшись, что стоит ему это сделать, как мимолетное видение растает в воздухе, как тает нежное пламя свечи под сильным ветром. Но, возможно, эти несколько секунд были в разы волнительнее поцелуя. Он чувствовал слабое и дразнящее, обжигающее угасающим огнём жизни, чужое дыхание на губах. И... между ними словно прошёл разряд электрического тока, заставляя незаметно поёжиться. – Перестань... – горько усмехнулся Лайт, слабо отталкивая детектива, – Да, это было тяжело. Очень. Я не верил в то, что моя жизнь вот так просто – раз... И закончилась. Как будто кто-то взмахнул ножницами и нить оборвалась. Так быстро и легко. Я боялся того, что эти ножницы будут настолько острыми, что моя жизнь закончится, а я не успею и понять... Но я принял это, в отличие от тебя. И сейчас понимаю, что заточенные ножницы гораздо лучше тупых. Было бы лучше, если бы я и не успел ничего понять. Если бы умер сразу. Было бы... не так больно. Если бы ты не держал меня здесь. Чем дольше ты держишь меня, тем больнее становится. Зачем ты это делаешь, черт возьми?.. – он ударил ему в грудь кулаком. – ... – детектив открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его. Сказать нечего. Лайт говорил правду. Правду, которой он всё это время не решался посмотреть прямо в глаза. «Это не самая приятная новость. Но я обязан вас проинформировать, вы должны знать. Данный пациент...» – А... знаю. Ты просто не хочешь упустить шанса. Ты ведь должен был отправить меня на эшафот, – его глаза презрительно сщурились, – Конечно... Ты просто обязан, как великий детектив, взойти на прежний пьедестал с головой Киры, держа её в руках, как трофей. Думаешь, что существует маленькая вероятность того, что я проснусь. Она не превышает и процента, но она больше нуля, поэтому ты не можешь упустить даже самый маленький шанс. Это ведь в твоём стиле, L, – прошипел он, делая акцент на последнем слове. Эл удивленно застыл: – Что ты... что говоришь? – Я говорю то, что ты бы сделал! Вернее то, что ты уже сделал! Ты готов даже насильно держать меня на этом свете ради своей драгоценной победы... Я не могу иначе объяснить то, почему ты всё это делаешь, почему ты до сих пор продолжаешь платить за то, что моё сердце ещё трепыхается! Эл, ты ведешь себя как идиот. Разве это имеет значение, когда я мертв? Кира, Эл – всё это было до того. До. Сейчас этого уже нет! А ты все думаешь о... – Ты действительно считаешь, что я думаю только о том, как бы поскорее засадить тебя за решетку? Вздернуть на виселице, доказав, что ты – Кира? Ты думаешь, что я не вижу в мире других вещей? Что для меня это – самое главное? Лайт замер и пару раз моргнул, смотря куда-то в пространство между ним и Эл. Он замолк. На мгновение детективу показалось, что его глаза стали отчего-то больше и светлее, словно в них прокрался призрак солнечного света. Грустные, сверкающие и усталые. Глаза человека, который несколько лет сидел на границе между жизнью и смертью. Это его изменило, деформировало, сломало. Это сломало бы кого угодно. Лоулайт никогда не видел его таким. И глубоко в душе знал... что и не увидит. – Тогда... тогда зачем? Зачем ты держишь меня здесь? Он сказал это неожиданно тихо и спокойно, хоть и до этого момента его речь была напряженной и озлобленной. – ... – Эл отвел взгляд в сторону. – Скажи, черт возьми. – ... – Хватит молчать, Эл. – ... – Я не умею читать твои мысли. Просто скажи... Зачем ты это делаешь, Рюдзаки? Эл молчал. – Вот как... Ты не хочешь говорить... – юноша опустил взгляд в пол. – В любом случае, что бы ты ни думал, послушай меня сейчас. Пожалуйста. Давай... закончим всё это. Я всё равно уже ничего не смогу сделать. Я уже почти проиграл тебе, – он взял в свои руки ладони детектива, осторожно выводя на коже невидимые круги, точки, завитушки. От этих невесомых прикосновений Эл вздрагивал, – Как бы не было обидно. Не думай, что я собираюсь сидеть здесь и признаваться в неправильности своих поступков, убеждений, раскаиваться и исповедоваться. Я всё ещё считаю, что поступал правильно. Но это... это конец. Нет того, за что бы я мог зацепиться, нет места, куда бы я смог убежать. Нет способа избежать смерти – она дышит мне в затылок уже не первый год. Разве не глупо пытаться сбежать?.. – он горько улыбнулся, – Последний ход в нашей игре – за тобой. Сделай его. Ты только обманываешь себя, обманываешь меня, стараешься обмануть смерть. И... бежишь от осознания происходящего, будто бы... сам погружаешься в долгий сон. Но реальность никогда не изменится. Я мертв. Чем дольше ты будешь внушать себе ложную реальность, тем сложнее будет принять настоящую. И однажды... ты уже никогда не проснешься. Как я. Пойми это. Пока... не поздно, – он приблизился к Эл, закрыл глаза и прошёл сквозь него. Губ коснулось что-то мягкое, лёгкое. И в этот момент детективу показалось, что его обволакивает дым, теплый и колючий воздух, и он не то внутри, не то снаружи. Прекрасное, и в чем-то... грустное чувство. Сердце медленно и нечётко отсчитывает удары. Тук. Тук. Тук... Он обернулся. В палате никого не было. Призрак исчез. Лоулайт ударился о железные края кровати, тихо взвыв с... досады? Боли? Отчаяния? Что это вообще было? Какие эмоции? Что-то тяжелое, неопределенное, печальное, горькое, причиняющее ужасную боль. Что-то разъедающее и поглощающее, то, чего нельзя было охарактеризовать одним словом, в полной мере, во всех оттенках. Он не мог признаться себе в такой сентиментальной чуши, а уж тем более Лайту, пусть даже призраку.

Он любил его и не хотел терять, не хотел отпускать.

Впервые за всю чертову жизнь он оказался кем-то понятым. Пусть это был его заклятый враг, который без раздумий бы убил его, будь он на его месте. Эл знал, что Ягами Лайт поступил бы именно так. Ослепленный властью и одержимый идеями своей извращенной справедливости, Кира бы не почувствовал боли, если бы Эл умер. Пусть. Даже если так, то для Лоулайта это не имело значения. Если для Лайта Эл был никем, то для Эл Лайт стал всем. И этот человек... Человек, который хотел подарить ему смерть. Человек, который был его первым другом. Человек, который был его соперником. Человек, который был его любовью. Человек, который убил его. Он... ...умрёт? Вот так? Так просто возьмёт и... исчезнет? Эл хотел выкинуть из памяти тот момент, когда врач подошёл к нему и сказал, что этот пациент никогда не придёт в себя. Его сердце продолжает биться, но он больше никогда не придёт в себя. Он почти мертв. И он почти забыл его. Но... Да, Эл был единственной причиной, по которой Лайт всё ещё здесь, хоть и уже почти не дышит. Он поднял голову и посмотрел в окно. А там, за окном, раскинулся красивейший вишневый сад... Эл чуть ли не через стекло чувствовал тонкий, бумажно-горький запах. Сезон цветения почти закончился, но на деревьях ещё оставались прекрасные цветы. А дорожки были усыпаны мелкими лепестками. Но в глаза сразу же бросилось другое. Голое и худое вишневое дерево. На некогда изящных, широко раскинутых ветвях не было ни одного цветка. Оно ссохлось. Его невзрачный силуэт бледнел среди цветущего великолепия. Пару лет назад эта вишня замерзла одной необычно холодной токийской зимой, так уж случилось... Но до сих пор никто не выкопал его и не срубил. А совсем рядом росло ещё одно дерево, в разы больше и старше. Огромная, нежно-розовая шапка из маленьких цветков почти полностью осыпалась, обнажив ветви. Искаженные и искривленные, словно бы в болезни, в агонии, в отчаянном крике, они тянулись то ли вверх, то ли вниз. То ли вправо, то ли влево... Дверь тихо скрипнула. В палату вошёл высокий худой мужчина средних лет, сжимая в руке планшетку и смахивая с белого халата невидимую пыль. Детектив узнал его. Это тот самый человек, который несколько лет назад сказал ему, что Ягами Лайт никогда не проснётся. Он посмотрел на Эл, который всё ещё сидел на коленях перед кроватью. – Это вы... – ... – Я, конечно, всё понимаю, но шансов уже действительно нет. Ни одного. Травма была слишком серьезной, и... Это не моё дело, но... когда вы планируете прекратить лечение? В нем нет никакого смысла. Его мозг у... – Замолчите. Выйдите, пожалуйста. Это действительно не ваше дело. А моё. Вас это никак не касается. Доктор тяжело вздохнул и покачал головой. – Так вы только себе хуже делаете... И ему – тоже. И дверь закрылась. Эл уткнулся в тонкое покрывало, сминая его в руках. Он чувствовал под одеялом теплое, ещё живое, но одновременно холодное, бездвижное тело. «Он не проснётся. Никогда, слышишь? Он мёртв. Просто дай ему спокойно умереть…» Он знал, что делал только хуже. Прекрасно знал. Но всё же не мог заставить себя прекратить. Поставить решающую точку в затянувшейся истории. Он не мог заставить себя окончательно убить Лайта. Даже если тот и был Кирой. Даже если бы он на его месте надменно усмехнулся и без колебаний оборвал его жизнь. Это не имело значения. Это никогда не будет иметь значения. Он разжимает руки, отпуская смятые складки покрывала. Затем осторожно разглаживает их кончиками пальцев, так аккуратно, как только может. Снова утыкается в покрывало. Темные, длинные и патлатые волосы падают на лицо, он их даже не убирает, ему уже без разницы. Ему теперь плевать. Он берет Лайта за руку и сплетает их пальцы в слабый странный замок, чувствуя едва различимое тепло, исходящее от чужой ладони. Он закрывает глаза. И успокаивается. В глубине души зачем-то он надеется, что рядом с Кирой L уснёт. Уснёт... Уснёт точь-в-точь как он. Крепко. Надолго. ...Нет. Навсегда. – Спокойной ночи... Ягами-кун.