не для любви

чонгук, честно говоря, слишком заебался идти одной и той же дорогой после школы, сплевывать на тот же глухой асфальт и курить горькие сигареты, которые стреляет у чимина после последнего урока. а на вкус они хуже, чем вы только можете себе представить, потому что чимин всегда выбирает одно дерьмо. это чонгук запомнить уже успел. заедает горечь клубничной жвачкой, которая никак не вписывается во всю эту хуйню. да и во всю его блядскую жизнь эта тупая жвачка не вписывается. вообще, чонгук планировал быть хорошим мальчиком, когда поступал в старшую школу, но забыл о своем же обещании буквально через месяц. благодарит, что мать, которая пропадает на работе, чтобы прокормить его и младшего брата, не особо доебывается до него. хорошим братом тэхена назвать трудно; все, что он делает — это пинает хуи, ноет и играет в видеоигры на приставке в гостиной. не то, чтобы он чонгука сильно заебывал, но порой хочется ему хорошенько вмазать. тэхен даже и не замечает, только просит принести малокалорийную колу из холодильника. а за простоту и похуизм брата чонгук ценит. бесконечные пререкания с самим собой в голове, но чонгук заходит и покупает бутылку лимонной воды по бешеной цене в магазине на парковке, больше желая найти намджуна, чтобы спросить совета по сочинению по английскому, которое его начинает волновать в первый раз в жизни. чонгук всегда хуево врал. — когда-когда там артикль ставится, хен? — переспрашивает чонгук, рассматривая уже родную комнату для персонала, хватая в руки все, что приглянется (каждый раз тут появляется что-то новенькое) под недовольное мычание намджуна, который не перестает говорить, хотя парень его совершенно не слушает. — чонгук, ты меня заебал, — резко, но честно отвечает намджун, выдирая у него из рук непонятную пустую коробочку, не давая чону открыть и спросить для чего она. — давай сразу к делу. какое дело, ты долбаеб, хочется сказать чонгуку, потому что он и вправду не знает, зачем пришел. в голову ничего толкового не приходит, поэтому чонгук просто резко опускается на кожаное и скрипучее кресло, делая задумчивый взгляд. он со всей силой держится за подлокотники, потому что боится, что когда-нибудь кресло его засосет. — как там юнги-хен? — спрашивает чонгук, блядски не думая о последствиях, потому что если бы знал, что лицо намджуна станет таким серьезным, то сказал бы какую-нибудь херню. — нормально, — ответ чонгука правда не устраивает, поэтому он хмурится и скрещивает руки на груди. намджун еще больше мрачнеет. — не спрашивай меня о нем больше. — чего так? — щурится чонгук, а намджун тяжело вздыхает, присаживаясь на стул и потирая лоб. — хен. — сам у него спросить не хочешь? меня заебала вся эта хуйня, — признается намджун, быстро чиркая что-то на оборванном со всех сторон листочке, а чонгук вообще-то этого не хотел, поэтому сильно охуевает, когда ему вручают листок в руки. чонгук рассматривает номер еще раз, когда выходит из магазина, кивая на прощание хену. он прячет листочек в карман толстовки и ежится, потому что правда становится все холоднее и холоднее. ебучая зима. тэхен встречает его с какой-то странной радостью. ну как радостью, он тупо давит лыбу. и спрашивает о чимине. чонгуку хочется послать его нахуй, потому что он напоминает себя, хотя он-то не одержим юнги, совершенно нет. просто переживает о своем хене, как любой тонсен. — чонгук-а, — уже воет тэхен, а чонгук слишком устал, поэтому отшвыривает портфель в сторону своей комнаты и на глазах удивленного тэхена садится рядом с ним на диван. — хули ты уселся? — а нельзя? — рявкает чонгук, массируя виски, а потом разминает пальцы, а тэхен уже пугается, будто бы тот его бить собрался, а чонгук может, если разозлится. — можно, — растерянно отвечает тэхен, но про чимина больше не спрашивает, молчит, даже приставку не выключил. — ты в норме? и чонгук мог бы подавиться, если бы что-то пил, потому что охуетьсамтэхенблять спросил в норме ли он. а самое интересное, что чонгук и сам не знает, как и что у него там на душе, знает лишь, что тошно. может даже и одиноко. или хочется сдохнуть. он еще не решил. — ага, — выплевывает, надеясь, что его не сблюет прямо на паркет от этой братской заботы, которая не проявлялась уже несколько лет. смотрит на тэхена прямо, а тот смущен и, кажется, сам в шоке от своего вопроса. вообще, тэхен выглядит хуево, похож на затворника. хотя так и есть, поэтому чонгуку хочется громко заржать, но он молчит и отводит взгляд. чонгук вообще любит отводить взгляд. обычно всех это бесит. особенно юнги-хена, которому он хотел позвонить. или не хотел. парень быстро скрывается в своей комнате, захватив портфель, оставляя тэхена одного, слыша через несколько минут какой-то шум на кухне. чонгук надеется, что тот ничего не разобьет, потому что мама взбесится. обычно в такие моменты тэхен плачет, а чонгук съебывается куда подальше, чтобы только до него не добрались. но идти-то некуда, а на улице холодрыга. чонгук сидит с уже помятой, как и все, что попадает к нему в руки, бумажкой, переминая ее в пальцах. кажется он уже выучил этот блядский номер, по которому никак не позвонит. слышит, как пришла мама, поэтому тут же выходит на балкон и достает из кармана телефон, быстро набирая цифры. — да? — слышится в трубке, чонгук прикрывает глаза, правда не зная, что ответить, поэтому спустя почти минуту молчания глубоко вздыхает. — алло, кто это? чонгук чертыхается, потому что не раз будет упрекать себя за то, что сделал, крепче сжимает телефон и смотрит куда-то вдаль. — хен? = у хосока точно проблемы. он даже не уверен, что не свихнулся. вообще, он никогда не считал себя размазней, но он точно ей скоро станет, если продолжит потыкать всему, что скажет юнги, когда тот просто попросит. раздражает, что старший принимает все, как должное, пока хосок подтирает за ним дерьмо и сует деньги жалким чиновникам, чтобы те продолжали заминать дела в участках, которых накопилось немало. с указательного пальца отклеивается пластырь, который он наклеил только вчера, хосок безжалостно срывает его, не обращая внимания на то, как жжет кожа, доставая из кармана пачку тонких сигарет. они мнутся и тают в его руках, а хосока до пизды бесит, что из-за этого его кличут бабой. сладкий ментол на языке, хосок всегда курит прямо в комнате, не обращая внимание на причитания юнги, который в последнее время стал еще больше нервным, что даже горы таблеток, которые он кажется глотает ежесекундно уже не помогают. хосоку хочется выкинуть всю эту хуйню из их дома, но знает, что старший без них долго не протянет, поэтому жалеет и прячет эту жалость от него где-то глубоко. хосоку бы вспомнить, как они познакомились, но честно — не может. они вместе со школьной скамьи, с прогулов и первых затяжек. изменилось действительно многое, да и не в лучшую сторону для хосока. хотя для него все всегда не в лучшую сторону, потому что жизнь везением обделила. а еще и чутьем, которое нужно в такие моменты, как сейчас. у хосока слипаются глаза от сладкого дыма, он аккуратно поправляет челку, которая лезет в глаза, сам уже не помня, когда в последний раз ходил в парикмахерскую, да и вообще делал что-то для себя. только юнги, юнги. тошнит от одного его имени, потому что блядски раздражает его ебанное равнодушие и это самое «похуй», которое слышит ежедневно. хочется собрать вещи, уехать, но поступить как последняя мразь, хосок не может, знает же, что совесть загрызет. хотя юнги скорее всего не заметит, найдет себе еще одного мальчика на побегушках, а хосок сильнее всего этого, правда он намного сильнее, чем кто-либо. но уехать почему-то не может. привязанность. говоришь одно маленькое слово, а в ответ тебе вываливается хуева туча проблем и головной боли. хосок может завтракать ими каждый день, да правда это не в его вкусе., а его кормят этим, насильно привязывая, говоря, что куда ты, блять, денешься. но чувствовать что-то же нормально? правда не такое говно. джин был единственным человеком, которому хосок доверяет безвозмездно, может рассказать все, что чувствует. правда не понимает, почему ему хочется говорить то, что не рассказывал никому. — да я почем знаю, — выплевывает хосок, одной рука держа телефон, а другой спихивая какие-то чистые вещи в рюкзак. ему все равно — его они или юнги, потому что оба давно перестали это замечать. — я не видел его три дня, честно — похуй, где он и с кем. и хосок не врал. ему правда все равно. и не важно, что укуривался до слез в глазах, ломал вещи, у него просто стресс, такое бывает, а на юнги ему плевать, и он докажет это каждому, кто скажет иначе. — я пешком допру, не переживай, хен, — проговаривает хосок, зажимая губами сигарету, попутно ища зажигалку в шкафу прихожей. оттуда же вытаскивает деньги, которые кое-как откладывал и прятал от юнги. сбросив звонок, хосок останавливается на секунду, решает все обдумать, но тут же кладет хуй на все это, проблемы юнги — не его проблемы. и поебать на их вечную дружбу, о которой юнги шептал ему в припадках, все это тупая ложь. она прогнила уже давно, и только хосок считал иначе. а возможно — ошибался всю свою жизнь. он закрывает дверь и прячет ключи под ковриком, решая, что больше никогда сюда не вернется. пусть с арендой и прочей хуйней юнги разбирается сам, да и вообще со всем остальным дерьмом. его это не касается. хосок и правда не помнит, сколько раз это повторил. вспоминая слова джина о том, что будет нелегко, хосок тушит сигарету о стену, тут же доставая другую, прикрывает глаза и улыбается. будет пиздец, как нелегко. = шаги чимина сбиваются, когда он понимает, что сейчас попадет под охуенный такой дождик, поэтому он натягивает на голову капюшон, поправляет челку и четырхается. автобусной остановки в округе нет и не предвидится, что вообще не удивляет чимина. его всегда заносило в какую-то глушь. и все бы хорошо, но на этот раз глушью этой оказывается район, в котором живет чонгук. а еще и тэхен, которого он не видел несколько месяцев. чонгук всегда преподносит все так, что даже самый невероятный пиздец из его уст будет звучать чем-то простым. чимин пусть и помнит, да все же готов исписывать этим самым чонгук манипулятор, не поддавайся листы своих школьных тетрадок, но не делает этого, потому что не поможет. или просто самому так легче. разряженный новенький телефон так и норовит разбить о мокрый асфальт. у чимина желание спрятаться где-нибудь от этих гнилых улиц, которые никогда его не любили, порой даже казалось, что пытались угробить. и ему хочется, чтобы они делали это побыстрее. — чимин? — и голос намджуна кажется слишком удивленным. с ним чимин не виделся еще дольше, чем с остальными, поэтому так хмурится лицо. хотелось бы сказать, что его некогда любимый хен изменился, да нет, нельзя. стоит все тот же — обеспокоенный, усталый, а еще с сумками и черным зонтом. — давно не виделись. почти год, сука, хочется сказать чимину и еще кучу всего, но он продолжает молчать и стоит, разглядывая парня и не обращая внимание на капли дождя, которые ручьем стекают по его лицу. — ты тоже к тэхену? тоже. чимина сейчас стошнит, но он кивает и встает под зонтик, когда намджун ему это предлагает. — не пялься, хен, — тихо произносит чимин, когда уже не может терпеть его пристальный взгляд, и намджун перестает, ухмыляясь и доставая ключи из заднего кармана. и чимин не помнит, как они так быстро оказались у двери квартиры чонов. — тебе идет, — имеет он в виду светлый цвет волос или что-то еще, но чимин кивает, наблюдая за тем, как открывается входная дверь. надо было предупредить? дома ли чонгук? или еще кто-то? или там только тэхен? чимин ничего не успевает подумать, когда намджун просто толкает его в квартиру. последний раз чимин был здесь полгода назад, если и не больше. чонгук никогда не звал к себе, предпочитая зависать у чимина, потому что у тебя комната больше и все такое. — намджун-хен, ты пришел, — радостно произносит тэхен, выглядывая из-за угла и громко охая, когда замечает чимина., а чимин, кажется, его совсем не узнает. его волосы перекрашены в светло-русый, челка спутана, весь он ужасно худой, совсем не выспавшийся, в растянутых и старых шмотках, бледный и, как кажется парню, разбитый. чимину сейчас хочется просто убить чонгука. тэхен тут же убегает куда-то вглубь квартиры, громко хлопая дверью, наверное, своей комнаты. чимин смотрит на спокойного намджуна, который аккуратно вешает свое пальто и поправляет вещи на тумбочке. — ты знал, что я не шел к нему. — знал. чимин не злится на намджуна, не злится на чонгука. скорее на себя за то, что не пришел раньше. — ты чай будешь? — спрашивает намджун, хватая сумки и идя в сторону кухни, смотря на него. дождавшись неловкого кивка, он скрывается в глуби квартиры, а чимин, сняв верхнюю одежду, медленно проходит в зал, где был, откровенно, срач. везде валялись какие-то обертки, фантики, крошки. телевизор включен на канале про животных, чимин тяжело вздыхает. он слышит в комнате тэхена какую-то возню, проходит на кухню, рассматривая небольшое помещение, куда еле влезает стол. помнится, как они собирались здесь все семеро несколько раз; чимин хмурится. он садится на стул, проводит пальцами по поцарапанному столу, наблюдая за тем, как намджун ковыряется в ящиках, что-то причитая. чимин правда надеется, что чонгук не застанет его здесь, потому что не уверен, что намджун сможет придумать качественную причину его нахождения здесь. и не уверен, что чонгук не разозлится. хотя, по всей логике, это чимин должен злится, но он знает, что парню на это плевать. — как там остальные? — спрашивает чимин, сам не зная почему, но точно уверенный в том, что старший в курсе. намджун останавливается, поворачивается к нему, прислушиваясь к чему-то, и отворачивается, доставая чашки. — хосок и юнги? — уточняет намджун, ухмыляясь и не дожидаясь подтверждения чимина. — не уверен насчет хосока, но юнги в городе. плотно сидит на таблетках, сам помнишь на каких. что-то толкает. у хосока там нервный срыв и гора жалости к себе. охуенно, правда? намджун ему сейчас не ответил, а выплюнул прямо в лицо кислотой, а чимин жмурится, потому что правда действительно глаза режет. тэхена еще нет, чимин надеется, что тот задержится еще на несколько минут. — а джин? — не ебу. чувствует, что старший врет, но молчит. чимин представлял себе все это по-другому. в глубине души надеялся, что у всех все хорошо, потому что у самого было хуево. да и сейчас не сахар. и когда намджун ставит перед ним чашку с горячим чаем, чимину хочется спросить у него, как он сам-то, но не успевает. тэхен входит на кухню аккуратно, словно чего-то опасаясь; чимин бесится, сжимает ручку белой чашки, когда парень медленно садится на стул так, что оказывается напротив него., а еще отводит глаза, поправляя рукава бордовой кофты. дерьмо. чимину хочется встать из-за стола, но его останавливает рука намджуна, а сам он с улыбкой ставит чашки перед собой и тэхеном, который с благодарностью кивает. а намджун продолжает смотреть на чимина, который поводит плечами, скидывая его ладонь, и слегка облокачивается на стул, пытаясь не скрести зубами от напряжения. намджун говорит много. чимин сквозь туман в голове слышит тихий смех тэхена, но ему кажется, что смеется вместо него кто-то другой, но, блять, это же не может быть так? вот он, сидит перед чимином, поправляет челку, изредка кидает на него короткие взгляды, подпирает голову рукой. наверное, чимин сошел с ума. и причин на это предостаточно. — будешь допивать? — чимин поднимает глаза, смотрит на тэхена, а потом на его пальцы, готовые забрать полупустую чашку. намджуна на кухне не оказывается, чимин не уверен, что старший не ушел. можно было бы догадаться., а в ответ на вопрос тэхена мотает головой. тот медленно ставит посуду в раковину, но мыть не собирается, присаживаясь обратно за стол, обводя чимина взглядом, открывает рот, чтобы что-то сказать, но отворачивается прячась за челкой. чимин вообще не уверен, что ему сейчас делать, поэтому просто сцепляет пальцы в замок. — как дела? — спрашивает он, а тэхен весь дергается, испуганно смотрит на чимина, который закусывает нижнюю губу. — нормально. ага, нормально. чимин бы поверил, но не в этот раз. не в тот раз, когда видит, что у тэхена там, в душе, нихуя не нормально. и хочется помочь до безумия, потому что ему кажется, что никто, кроме самого чимина, больше не сможет. — а твои? — спрашивает тэхен, уже смотря чимину прямо в глаза, а чимин не может сдержать на себе этот пристальный взгляд, изучающий, как под лупой. он пожимает плечами, даже не отвечая. — чонгук рассказывал, что- и тэхен тут же останавливается, потому что у чимина в глазах читается слишком яркое удивление, а может даже и какого-то рода непонимание, потому что, что там, нахуй, мог про него спиздануть чонгук — и в голову не приходит., а тэхен продолжает, сдерживаясь, чтобы не начать кусать ногти. — чонгук говорил, что ты сейчас очень занят со школой. ну, последний год, экзамены, — перечисляет тэхен, смотря куда-то в коридор, а чимин сильно сдерживается. — поэтому ты не приходишь, — чимина сейчас вывернет прямо на этот стол. — но я рад, что ты зашел сегодня. чимина, честно говоря, трясет где-то в глубине, как на чертовых каруселях. потому что чонгук превосходно врет., а лучше бы вообще не умел. подавился чем-нибудь и потерял голос. или чимин бы сам свернул ему шею. над этим он еще подумает. — потому что я скучал, хен. ебанная разница в несколько месяцев, но тэхен редко, слишком редко называл его по имени., а чимину хотелось, чтобы это было чаще, правда. потому что голос у тэхена низкий как стук дождя о подоконник, теплый как мягкий свитер, который никогда не колется, и тягучий как сладкая карамель. только тянет он чимина на дно, не давая и шанса на спасение. — мне нужно идти, — старается говорить не резко, а мягко, чтобы не обидеть младшего. получается, вообще-то, очень хуево. это сразу видно по опущенному взгляду тэхена и его быстрым кивкам. чимин понимает, что ведет себя, как полный козел, а может и хуже. хуже становится тогда, когда тэхен стоит, оперившись о дверной косяк, облизывает губы, оттягивая свою бордовую кофту, и смотрит. просто смотрит, ничего такого, а вот чимину хочется бежать. и он не знает — от тэхена или к нему. — я, возможно, еще приду. тэхену кажется, что он ослышался, скрывает улыбку и кивает. уже не так, как на кухне, а по-другому. чимину становится легче. и не ему одному. = джин ни капельки не самовлюбленный, даже когда по полчаса рассматривает себя в зеркале по утрам, раздражая хосока, который должен бы радоваться, что старший предложил ему пожить с собой, но вот все это джиновское — терпеть трудно. джину кажется, что он самый лучший в мире хен, потому что только он готовит завтрак, заранее поинтересовавшись, что хочет хосок. угождать другим — угождать себе, вот, как считал всегда джин. в квартире джина уютно; здесь две комнаты, большая кухня, просторная ванная, везде висят старые, потертые фотографии, еще со времен школьных годов кима. ему почему-то становится всегда приятно, когда кто-то, пришедший к нему, рассматривает стены, спрашивает, кто это, а тот отвечает, рассказывает когда это было. только вот хосоку рассказывать ничего не нужно, он сам прекрасно помнит, старается про все это не думать вообще-то, а джину неудобно, что тот заставляет. — а вы с джуном вообще не общаетесь? — спрашивает хосок, чиркая зажигалкой прямо на кухне, сидя в своем, облюбленном еще с давних времен, кресле, в одних трусах; стесняться ему было нечего, слишком хорошо он джина знает, чтобы прятаться от него как девчонка. джину вроде бы все равно, но начинает раздражать больше все это хочу и спрашиваю, хочу и делаю. особенно после таких вопросов. — неа, — мотает головой джин, пытаясь вспомнить когда он в последний видел намджуна. год? больше? меньше? хосок расстроен; джин в курсе, что они, вроде как, пересекаются, созваниваются. — только со мной, что ли? — щурится хосок, сбрасывая пепел в треснувший горшок для цветов, который джин предложил ему вместо пепельницы. красиво. — ну, с чимином иногда, — хмурит брови джин, пытаясь вспомнить сколько чимин у него там занял две недели назад. хосок удивляется, кивает несколько раз, хлюпает холодным кофе и носом шмыгает. хосок живет у него больше недели, и честно — джин этому рад. хотелось бы опять собрать здесь всех, смеяться, жить. ким сам и не понимает, когда все стало таким — связи оборвались мгновенно; юнги забрал с собой хосока, чонгук запер тэхена дома, а чимин вообще пропал. приходил к старшему, иногда тот предлагал тому остаться, но пак отказывался, возмущался, мол хен, у тебя и так своих забот полно., а дело то в том, что у джина их не было. он работал репетитором по истории, биологии и химии, учеников было немного, но денег хватало, потому что джин был лучшим в своем деле. если бы не он, хосок, наверняка, помимо всего остального, завалил бы и эти предметы. за джуна никогда не переживал — он был умным, что не скажешь про чона. вон, сидит пузыри в чае через трубочку пускает и ржет. джин вздыхает. — юнги не звонил? — спрашивает джин, и хосок перестает, садится ровнее, грустнеет, взгляд прячет. не то, чтобы хосок джину мешал — совсем наоборот — просто было интересно. — нет, только джун, — качает головой хосок и тушит бычок о стенку горшка и бросает в него окурок. — говорит, что чонгук пропал, — кривится. — думает, что это связано с юнги. джин знает, что хосок никогда чонгука не любил, к юнги ревновал; а чонгук к нему со всей душой, хен, хен, а хосок ему — гневный взгляд и отвали. да и сейчас, сидит весь злой, обиженный жизнью. у джина к юнги неприязни не возникает, чтобы тот не сделал; к нему только мешок жалости, который ким таскает за собой специально для него. ведь юнги разбит жизнью еще сильней, чем старый горшок; за ним нужен присмотр, руку его отпускать не следует, даже если тот вырывается. а хосок отпустил, потому что за юнги последнюю рубашку отдаст. джин хосока не винит, но и не жалеет. хосок прекрасно справляется сам, а вот поддержку — ту самую, которой от юнги — ноль — дает безвозмездно, купает в ней хосока, потому что тот заслужил. — чонгук такой наивный, — хосок чуть не плюется, джин спокойно смотрит. — думает, что юнги невероятный, что сможет дать ему то, что он ищет, — останавливается. — да, нихуя. сломает еще одну жизнь, и только. я-то с ним давно, знал на что иду, а он. джин чонгука знал хорошо, но уверен, что тот стал другим. уверен, что жизнь и его помотала, заставила купаться в этом дерьме. в то, что тот вылечит юнги — не верит. джин всегда был реалистом, чует, что они друг друга только поломают сильнее, а хуевее от этого станет всем остальным. смотрит на хосока с жалостью, встает, чтобы заварить чайник. по пути дает хосоку бумажные платочки, чтобы тот слезы вытер. хосок берет. джин вспоминает зиму, два года назад, они все другие — счастливые, мелкие такие, бегут, не оглядываясь. хосок тогда волосы в розовый покрасил, а юнги — в серый. чимин тоже хотел, но боялся, что родители подумают. джин сам тогда блондином ходил, больше причитал и шутил. тэхен с чонгуком — не разлей вода, куда старший, туда и младший, а намджун за ними строго смотрит, очки на переносице поправляет. январь был по-странному теплый, дарил им себя. джин покупал им пиво, джун тэхену только из своей бутылки пить давал, помнится слишком много ворчал (больше, чем сам джин). хосок везде со своей гитарой — из рук ее не выпускал — чимин и чонгук завывают в один голос, за куртки чужие цепляются, смеются. и джину все это удивительно, будто он смотрит чей-то фильм про подростков, забывает, что играет в нем главную роль. джин теряется. он знает, что каждый фильм имеет конец, но он никогда не думал, что тот наступит так скоро. гнусная реальность бьется каплями дождя об окна, меняет пластинку на сборник-пиздец-как-грустно-и-несправедливо. кто меняет ее — джин не знает. может хосок, который сейчас сжигает сам себя, может тэхен, который запер в себе всю их молодость, а может вообще он сам? он ведь тоже до сих пор один, живет прошлым, протирает старые альбомы от пыли, держит полароидный фотоаппарат в своей сумке. говорит — на всякий случай, а в тайне надеется, что не просто так. звонок телефона нарушает идиллию их тишины. молчать с хосоком было просто, джин любил это, поэтому телефон из кармана достал с неохотой. хосок с открытым интересом приподнимается с кресла, даже подходит посмотреть, кто звонит. джин смотрит на имя, которое высвечивается на экране. чимин правда звонил ему только в экстренных случаях. — хен? хен, ты меня слышишь? — голос чимина уставший, встревоженный, хосок хмурится, шепотом просит поставить на громкую связь. джин ставит, но сам он как будто застыл в желе. — это важно. ты один? — с хосоком, — отвечает джин, чимин молчит. он слышит переговоры на заднем плане, но понять, что они говорят не может. — можете приехать к чонам? — прямо сейчас? — прямо сейчас. джин конечно же помнит, где квартира чонгука и тэхена, хосок тут же командует ему быстро одеваться. джин не понимает, что его ждет. они соберутся все вместе? прошел год, а может и больше, и они решают встретится вот так вот просто? ни о чем он больше подумать не успевает, потому что хосок выталкивает его за дверь, всучая в руку ключи от машины. у обоих плохое предчувствие. = когда юнги сплетает свои — избитые и исцарапанные — пальцы с — бледные и холодные — чонгуковыми — не думает ни о чем. ему хочется понять смысл, почему-то кажется, что тот скрыт в нем, в чонгуке — в том, как он молчит рядом с ним, будто бы боится спугнуть — юнги бы хотел дать ему понять, что все это не сон. или наоборот. может лучше бы это все было просто сном. чонгук не рассказывает, что было после — юнги и сам не помнит. все, что там, позади — заглушение таблетками и тупая тоска. хотя чонгук ему — катализатор, легче не становится — только хуже. легче юнги только после своих любимых сигарет, а не этих, которые курит чонгук. мин не понимает, что чонгук в них ищет, потому что юнги — теряет себя. когда его целует чонгук — мир не переворачивается, но и не стоит на месте. юнги бы сначала разобраться в себе — пучина и бесконечная дыра. почему-то думает про хосока. не понимает, что ему эти губы — мягкие, на вкус как сырость дождя и сладкий чай из пакетиков — про того, кого бы пора забыть, перестать мучить и отпустить. но ему кажется, что он же сам ничего, это все хосок — вина-то догорает под его кожей — у юнги там ледяная кровь, ничто не согреет. попытки чонгука исправить это — сухими поцелуями, выворачивает все на изнанку — юнги не нужно. — мелкий, иди домой, тебя ищут уже, — выдыхает юнги в волосы чонгуку — пахнут его шампунем. ему бы вспомнить — давно ли он здесь. чонгук-то с ним давно, дольше, чем юнги может себе вообразить. — не пойду, хен. юнги почему-то смешно. он видел, что ему звонил намджун, знает, почему не звонит хосок., но взгляд гука — надвигающаяся зима — отпускать совсем не хочется. их не найдут, они сейчас в другом измерении, а в том — лишь старые разговоры и фотографии джина. не вернешь и не заменишь. где-то под окном — бесконечность, в которую один шаг и без возврата. чонгук оттуда юнги оттаскивает, к себе прижимает, не дает. у юнги — наркотики и постоянные бега, у чонгука — желание найти. найти, найти — он ведь и сам не знает, что ищет, но юнги уверен — у него чонгук это не найдет. юнги всегда помнит чонгука таким. его мысли — не подлежит расшифровке, а у юнги лишь интерес. с самого начала, с тех самых случайных знакомств, редких слов — без них все казалось лучше, чем сейчас. сейчас ноябрь — холод, новые места. у юнги любой месяц — новые места, а чонгук, наверное, мог бы за ним даже на другую планету. да мин бы не смог мелкого взять с собой — понимает, все понимает. даже до того, как ему хосок сказал. хосок вообще всегда много чего говорит, сам порой не понимает зачем. — ты за парней не переживаешь? чимин, тэхен, намджун? — а ты за хосока? чонгук смотрит внимательно — не отводит взгляд, а смотрит., а что юнги за хосока — это хосок за юнги. был, по крайней мере. джин всегда ему говорит, что тот останется, чтобы не случилось, но юнги это не нужно. сам его сломал — доламывать не намерен. хосок под колеса будто бы прыгает, а юнги на тормоза нажать не успевает. юнги думает, что чонгук такой же и совершенно другой — одновременно и не понятно. ведь чонгук тот, кто сигарету подержит, может докурит, а не как хосок — выкинет всю пачку. юнги усмехается — замечательное сравнение. — давай уедем, — предлагает юнги, греет пальцы чонгука в руках, хочется, чтобы не бесполезно. — опять? — удивляется чонгук. юнги кивает. — а куда? первый билет на поезд, самолет, первая машина, которая остановится — юнги молчит. не для чонгука все это — не для их истории. вся жизнь эта не для них. волосы чонгука мягкие в руках, сжать бы их и накричать, открыть глаза на правду. но юнги же молчит. хуже не только себе, чонгуку — всем. — позвони им, — настаивает юнги. — хотя бы тэхену. чонгук кривится — видно все уж слишком изменилось. у юнги тэхен — удаленно, вырезано., а чонгук, наверное, помнит. тогдашние поцелуи, сплетенные пальцы, улыбки — не ему. получает все сейчас — немного запоздало, но получает. юнги ему большего дать — нереально. у него просто ничего не осталось. — давай вернемся. ненадолго. и говорит это юнги. чонгук лишь удивленно смотрит, а потом кивает, как скажешь, хен. юнги уверяет — поцелуем, нежно — они там не останутся. единственное, зачем им туда — воспоминания, которых и так уже слишком мало осталось — время вытесняет. вспомнит и нахуй — подальше отсюда, может в другую страну. юнги уверен, что все это зря. = когда старшие ругаются, то тэхен обычно перебирает край своей водолазки и смотрит в пол. слишком много есть, что сказать, но врываться в перепалку намджун/хосок/немногочимин нет никакого желания. у них то, чего у тэхена нет — переживают за чонгука/юнги. у него к обоим только что-то гадкое, темное, до дрожи — вскрывать не хочется. — и что нам делать? ты же знаешь его, хен, ты же понимаешь все. — а я ебу? вернутся. вернутся — страшно, не хочется. сейчас тэхен дышит свободно — без чонгука, без юнги. когда вернется чонгук — сожжет, запрет в комнате, а сам — с юнги, здесь же, может прямо за стенкой. тэхен не уверен, что не выберет самый правильный вариант — вниз с подоконника, оставляя их наедине. делать так же, как когда-то сам чонгук делал. ему кажется, что все это месть, воплощение того, что старший таил на него — обида, желчь, может что-то похуже. не простит — за что извиняться? тэхену бы самому все вычеркнуть черной ручкой, как сделал юнги. но тот — таблетки, сильнейший ураган — мог бы убить, но оставить на поверхности со слабыми вздохами и мольбой, прекрати, прекрати. на тэхена смотрят как на маленького ребенка — ничего не умеет, подростковая осенняя депрессия, испорченность. бракованный товар, заслуживший излишнее внимание, потому что не такой — вписаться в их шаблоны не может. ему только жалость, грустные взгляды — джин, чимин. иногда презрение — ясное дело, хосок, чонгук. от намджуна — забота, глубокое дно, желание лишь топить, топить и топить. тэхен винит юнги и свою доверчивость; клятвы — все пустое, забылось, как и вкус губ, тепло рук, взгляд, возможно, влюбленный. зато ему в ответ — от других — хосок, чонгук — проклятия, ненависть — все в их глазах читается. даже маленький тэхен понимал. и сейчас понимает — смыть с себя всю грязь никогда не сможет. когда тэхен смотрит на чимина, который обеспокоен — правда, ведь чонгук его лучший друг — ему почему-то все равно. должно же быть неприятно, противно, но нет — думает, что этому нет смысла. тэхен всегда считал чимина сотканным из старых листьев и недокуренных сигарет, его взгляды ловил часто, но смотрел на другого — знал, знает, но только не себя. что ему от чимина нужно, когда в голове путаница — мысли сбиваются, он боится, что о них узнают, боится, что чимин уже знает — тогда конец тэхену, от чимина не скроется. вживаться в другую жизнь с ним легко, а придумать, что влюблен — еще легче. тэхен весь в зияющих дырах — на нем нет живого места, он не держится за реальность — незачем. думает, что чимин мог бы показать, но без но. их нет, тэхен знает — скоро зима, отговорок больше не будет, поэтому кладет голову на теплое плечо чимина — чувствует, что у того внутри — чонгук, где чонгук? тэхен знает, где он, но строить из себя глупого — занятие поинтереснее. — ты вообще как? — спрашивает у него чимин, когда они стоят на балконе — все разошлись, тэхен просит чимина остаться — почему-то. холодный ветер задувает под кофту, но тэхену не холодно — он аккуратно поправляет челку, пожимая плечами. чимин стоит близко, почти прижавшись — от него веет теплом и сигаретами — тэхен морщит нос, потому что крепкие. — прости, — чимин бросает почти докуренную сигарету с балкона вниз — летит вниз, растворяясь в тумане — почти ночь. их мама уехала в командировку — тэхену кажется, что она сбежала — как чонгук, как юнги, как они все. без нее тихо, спокойно, но пусто; он никогда не питал нежных чувств к своей матери, но с ней в квартире было теплее. — не извиняйся, — махает на него ладонью тэхен — чимин ее ловит — горячая, непонятно почему. тэхен переводит взгляд на их переплетающиеся пальцы — не чувствует ничего, но лицо прячет в волосах. намджун обещал, что найдет чонгука, клялся, что все сделает — тэхену этого не нужно, почему никто не понимает. тэхен не знает, почему намджун все еще рядом, думает, что у того какая-то жалость к ним обоим — чонгук, тэхен — считает их одним целым. они никогда такими не были. — я знаю, что ты их не ждешь, — говорит чимин почти на самое ухо; тэхен губы кусает, тяжело вздыхает. — и я понимаю почему. нет, не понимает, потому что целует — жарко, словно всегда об этом мечтал — кто знает. горечь от сигарет и чего-то еще, почему-то апельсины — на языке смешивается — тэхен не просил, а чимину необходимо — тогда получит. руки зарываются под рубашку, сжимая ткань, дыхание сбивается — перенапряжение. у чимина поцелуи все-таки такие нежные, с тихим шепотом на самое ухо — знает почти все секреты. тэхену на мгновение хочется рассказать ему все, что прячет в голове — дурманит, как от алкоголя, подкашиваются ноги. и тэхену правда бы сейчас — влюбленность, заново, по кругу, обещания с ярким подтекстом до самых искр — чимин ведь другой — даже целует по-другому. ветер шуршит в волосах, распечатывая упаковку, но тэхен не видит его содержимого — чимин все прячет лучше, чем он сам. лучше у него получается только притворятся — шею под поцелуи до синеющих красных пятен, пальцами впиваться в плечи и тихое чимин — в ответ взгляд, от которого ему самому больно. и он позволяет — так, как не позволял никому. яркими переливами до еще большей темноты в комнате — мысли не о том, в голове бумажные кораблики из старых записных книг — ни слова о чимине. тэхену впервые хочется, чтобы ему не было все равно. = намджун и сам не понимает, почему еще старается — цепляется за ломкие обломки их совместного прошлого, которое никто — как ему кажется — кроме него возвращать не хочет. он живет теми днями из другой жизни, мечется между правильным и неправильным, старается забыться. алкоголь, сигареты, джин — тот сам, как редкая весточка из прошлого — ему кажется, что только они не менялись. не знает, что у них, потому что не хочет разбираться — джин не настаивает. смиряет взглядом нечитаемым, а намджун старается не смотреть в душу; найти там что-то — страшно. намджуну страшно разочаровываться в во всех. в себе, что позволил всему этому произойти. он слишком многое берет на себя. джин так и говорит ему, вплетая длинные пальцы в тонкие волосы, когда джун собирается к чонам. ему хочется спасти хотя бы тэхена — самый младший, самый разбитый — яркий осколок среди темной пелены — надеется, что его еще можно найти. он пишет. пишет все, что удается выхватить из закоулок своих воспоминаний — яркие моменты, которые дают почувствовать себя тогдашним — еще живым, способным дышать чем-то, кроме собственной жалости ко всему, что окружает. сходит с ума по ночам, теряет счет во времени. намджун сломан еще больше, чем остальные. намджун никогда не знает, что будет делать завтра. он отсчитывает купюры, прячет их в задний карман, закуривает — это не то, чего ему бы хотелось. юнги соглашается встретиться с ним в кофейне, привести чонгука. намджуну страшно за него, потому что чонгук слишком. у него в голове целый океан, в котором он тонет — юнги ему не поможет. разумным решением было бы сказать старшему держаться от чона подальше — у намджуна екает в груди. он не должен — ломать, решать, защищать — они друг другу никто. — послушай, — начинает намджун, смотря на переплетенные пальцы юнги и чонгука — намджуну обидно, но не за себя. — чонгук выйди покури. — у меня сигарет нет. в него прилетает пачка намджуна с зажигалкой внутри, чонгук показывает большой палец и скрывается в толпе. юнги прожигает его ледяным взглядом. намджун помнит его еще давно — раннее детство, средняя школа. почему-то их школьная молодость для него пахнет марципаном и старой шпаклевкой в квартире хосока. они тогда не думали ни о чем — жили, были у друг друга, мечтали о лучшей жизни. он точно не жалеет. — чего надо? — выплевывает юнги — намджун чувствует его морозную злость — почему-то руки у него всегда были теплыми, не такими как маска. намджун больше не может ее сорвать — юнги от него слишком далеко. — ты уверен во всем этом? юнги открывает рот, но не отвечает. намджун так и знал, что ответа не услышит. ему хочется прочитать старшему кучу нравоучений, о том, что можно и что нельзя. одергивает себя каждый раз, что аж до почти сорванных волос с головы. он всегда запомнит того юнги, что улыбался ему искренне, которому не улыбнуться в ответ было практически невозможно. их бро, конечно бро — тает прямо сейчас, остатки сдувает холодный ветер. намджун понимать, что они уже не те — не в состоянии. — просто не лезь не в свое дело, — юнги поднимается из-за стола, отряхивая руки — намджуну по сердцу — самые страшные слова для него — услышать было смертельно. ему просто необходимо куда-то отдавать все то, что копиться в груди — намджун забыл, что юнги ненавидит жалость. — мелкий со мной, все окей будет. если что — отправлю его домой первым рейсом. — куда вы уезжаете? — спрашивает намджун, подходя к юнги и хватая его за куртку; они же все здесь сейчас, в одном, мать его городе, почему всегда находятся те, кто все портят. юнги отбрасывает его руки от себя и натягивает капюшон. — не знаю, — врет, намджун чувствует в его голосе ложь. он садится обратно, глупо улыбается. юнги поджимает губы, смотрит виновато — не извиняется. уходит, оставляя за собой запах марципана. намджун в ту ночь напивается, игнорирует звонки хосока и джина; юнги отнял все, забрав чонгука — он знает, что они больше не вернутся. останутся смазанным пятном на фотографиях, что так любит — любил — делать джин. намджун теряет надежду. намджун никогда не сможет смириться. = сладкое начало весны, неописуемое чувство теплоты в груди — запах росы, серпантиновые искры, когда они все семеро есть у друг друга. тэхен бежит впереди к самому обрыву — с него вид в бесконечность, то, чего ему никогда не познать. ему бы взять кисти, разукрасить голубоватое небо в яркие цвета. почему-то хочется верить, что тогда бы все было лучше. возможно все бы осталось таким же — как всегда. — ну хен, — юнги внезапно обнимает его со спины, запуская руки под свитер, на что тэхен шипит и пытается вырваться. он чувствует чужую улыбку на своей щеке, слышит позади такие родные голоса. чонгук пихает чимина в кусты, на что тот с громкими криками кидается на него обратно, хосок с намджуном обсуждают новый фильм марвел, пиратскую версию которого они смотрели сегодня ночью, а джин протирает объектив своей камеры. на секунду тэхену кажется, что они в старом фильме из 90-ых, когда все простое кажется таким крутым. они словно новое поколение, которое может изменить взгляды других на мир — у них есть для этого все. — ребята, встаньте вместе поближе к краю, хочу сделать фото, — в ответ на просьбу джина слышится недовольное улюлюканье, но все встают рядом, почти прижимаясь с друг другом, ожидая, пока джин настроит фотоаппарат. — напоминаю, что фоткаемся один раз, если кто-то закрыл глаза, зевнул, то вам придется смириться с этим на всю жизнь, — усмехается джин и быстро подбегает к остальным. в вспышке тэхен видит всю свою жизнь. будущую, настоящую, прошедшую. они молодые, все еще глупые дети, которые просто не смогли жить без придуманных проблем. изученная наизусть гамма — они бы стали лучшей песней столетия. это их первый день весны — последнее фото вместе. спасти друг друга, увы, не смогли.