H O M E

      Когда это происходит впервые, Рейвен ни о чем не задумывается. Она просто позволяет Луне удерживать себя в теплых объятиях и напевать какую-то странную, но такую значимую мелодию.       Она не думает, как это действует. Не считает нужным что-то спрашивать или пытаться понять. С ее губ просто срывается какое-то булькотание, отдаленно напоминающее хриплое и едва слышное «спасибо».       Когда это происходит во второй раз, боль настолько невыносима, что Рейвен просто не смогла бы задуматься о чем-то, не то, чтобы пожелала.       Она кричит.       Она кричит так громко и протяжно, что этот крик эхом отбивается от стен и влетает в уши гулким звоном, причиняющим еще больше боли, чем она может пережить.       Рейвен не перестает кричать до тех пор, пока сильные, но мягкие руки не окутывают ее измученное тело, прижимая к себе. Не перестает кричать до тех пор, пока до слуха не доносится тонкая тихая мелодия, срывающаяся из уст Луны и плавно перетекающая в мысли Рейвен.       В этот раз ей удается различить слова. Потому что в этот раз она цепляется за них, словно за спасательный круг. Будто ее выбросили с корабля посреди большого широкого океана, полного ужаса и боли.       Она не запоминает слов, но понимает. По крайней мере, ей так кажется.       Это что-то, что ассоциируется с домом, которого у Рейвен никогда не было. Она не знает, откуда взялось это ощущение и, как вообще такое возможно, потому что человек не может испытывать ощущение того, чего никогда не знал.       Дом — это, в первую очередь, безопасность. То, чего у девушки тоже не было. Она всю свою жизнь должна была за что-то бороться, доказывать свое место и приносить пользу, потому что иначе, оказалась бы в открытом космосе без капсулы и даже без защитного костюма.       Поэтому, сейчас, когда голос Луны становился все более тихим, она цеплялась за ощущение безопасности и свободы так, как когда-то цеплялась за жизнь. Эта девушка, так крепко сжимающая ее в своих объятиях, была маяком посреди океана, спасительной шлюпкой и глотком свежего утреннего воздуха.       Луна была целым домом. Тем, который Рейвен всегда хотела иметь.       Именно поэтому, когда боль стала стихать, а хватка Луны — ослабевать, Рейвен подалась вперед и оставила на губах своего спасителя крошечный, короткий и едва ощутимый поцелуй. Вряд ли она его вспомнит на утро, потому что сейчас находится на грани сознания, но также вряд ли его забудет Луна.       И Рейвен действительно не помнит, когда поднимает тяжелые веки и щурится от яркого света. Она не помнит, пока не ощущает руку на талии. Не помнит, пока не видит просыпающуюся рядом Луну. Не помнит, пока та не тянется вперед и оставляет точно такой же крошечный поцелуй на ее губах.       И тогда Рейвен вспоминает. Действительно вспоминает все эти взгляды украдкой. Как наблюдала за великолепной морской дивой, изучая каждый шаг и каждое движение. Как хотела взять за руку, переплести пальцы и вдохнуть запах морского бриза, исходящего от кучерявых волос.       Она вспоминает и улыбается.       Между ними молчание. Никто не произносит ни звука.       Но это молчание не является неловким, как об этом пишут в романах.       Им все понятно без слов.