mening.

определенно прекрасное. разрывающее внутренности, словно осколками по венам, исцеляющее невесомыми касаниями губ запястий, абсолютное. лишь бы кутать частицами тепла, ускользающими сквозь пальцы, но ни за что не потерять. сложность в одном составе молекул, в коих замешана чистого рода страсть. чонгук до последнего ненавидел царапающие лопатки ногти, хрупкую талию и прозрачную кожу, но нуждался сильнее. словно возможность заменить преступление идеализированным искуплением. святой отец явился только для него одного в отголосках ночи, путаясь в лунных оттенках. наверное, это и есть молитва.

      солнечные зайчики играли меж мглистых прядей. казалось, пара секунд останавливает дыхание, разучивая сердце пропускать удары. отчаянный в своем приближенном бездействии, он произносил раз за разом слова прощения, склонивши голову перед ясным взглядом девы марии. хрипота былого воздействия брала вверх, сплетаясь со спокойствием, будто не умеющего вовсе менять свой ровный тембр, голоса. вены выступали волнами распаленного зимой небосвода, теряясь под белоснежными складками одеяния. риза являлась отдельным отторжением привычного мира, защищая тело священника от чужих глаз, но давала излишек представлений. и, боги, пускай грех переполнял давно скованную душу, прекратить желать человека в стенах невинности, где примесью витал аромат диковинных цветов, подле широко распахнутых окон, было невозможно. чонгук более не мог унять в себе столь примитивного желания, что туманило рассудок, раз за разом занимая последний ряд скамей во время исповеди.       штормом прошлись мурашки по коже, когда впервые поверив во всех святых, чон вошел в здание, в коем переливался свет солнечных лучей, заполняя комнаты воздушностью облаков. глупостью и ничтожностью стал день, когда трепет поглотил прочие тревоги, возвращая в года школьной жизни, где совсем неопытный и пропащий в проблемах масштабного характера на одного. пульс участился по единому лишь взгляду на совершенные шрамы, змеями владеющие грудью, почти цепляя четко видимые ключицы. святой отец превосходил людские представления, полностью обнаженный перед чужим любопытством, коего не появилось бы без заплутавшей в сомнениях души, пришедшего так невовремя, но так необходимо для разлома всего откровенного смысла. удивление последовало из-за легкой улыбки на губах, снисходительности, помощи и прояснения гнетущих мыслей. чонгуку впервые довелось не спать полные сутки целостной недели. в его распоряжении было видение случайности, и вечная нехватка кислорода. юнги стал чем-то вне реальности, навсегда ускользающим из жизни, но не из детской части сердца, прятавшейся всю сознательную жизнь чона.       губы святого отца на вкус напоминают неразборчивые картинки детства, когда нежной сладостью и всепоглощающей любовью материнских объятий можно было наслаждаться без отдыха. одно мимолетное прикосновение, почти столкновение с айсбергом в безграничном океане, отдало всю свою силу возможности, заглатывая капли шанса свернуть назад, вновь плутать по золотым тропам к мечтам юности. но в ответ – абсолютное ничего. в глазах напротив не бушевало пламя ярости или откровенной отдачи, ни встревожилась синева морей, только побледнел огонек обычной благосклонности. мин взъерошил каштановые волосы прохладой тонких, будто работа скульптора, пальцев и заверил, что пройдет. улыбка его, неожиданно отдаленная, совсем чужая, вонзилась в память мертвым грузом, что не давал сдвинуться с места не специально сброшенным ко дну якорем.       отрешенностью заболеть было слишком просто. чонгук постепенно тонул в крахе собственного сознания, прокручивающего ошибку действий, разочарования в себе и томности дыхания у губ, чьи уголки оставались приподнятыми в обыденности дней, совсем не отличавшихся после пробы запретного, того, что осело невидимыми чертами распаленного железа внутри, кроша ребра. повседневность превратилась в тонкий сплав потери и осознания ненужности, пробираясь по закоулкам былого ребячества. святые снисходят в моменты истины проявления слабости.       чьи-то шаги, скользящие по деревянным полам церкви растекались переполненным вакуумом, раздражая нервные клетки. юнги шел непривычно, торопясь, почти что не споткнулся о любимую ризу, но нагнал у самого выхода, потерянного меж пленки событий, чонгука. окольцевал запястье, царапая кожу, но довел до исступления позже, вставая на носочки для нового вкуса прошлого шлейфа приторности, пряча обоих в хранилище икон, куда не осмеливался входить хоть на частицу загрязненный скупостью совершенных благодеяний. согрешил сам, выдыхая в чужие уста зависимость аромата горького шоколада, был вовсе не похож на себя, терзая губы младшего, заводил кончики языков в танце под слабым светом, смятая локтем святых. долгожданный пожар растопил неуверенность, принуждая подхватить за бедра, усадить новым божеством, после стягивая одеяния. чонгук пожирал одним взглядом, теряя контроль постепенным воздействием остроты скул и потерянных карих глаз под тяжестью опущенных век. ладони блуждали от хрупкой груди до белоснежных ягодиц, сминали и не давали сделать вдох святому отцу, распятому между, прежде верящих ему, чистых душ. бардовые цветы распускались, словно были вездесущи, горели кровавым пламенем под ребрами, раздирая органы. и смотреть до боли страшно, потому что спасти есть шанс только мысль, но не пропуск к богу, так любящему свое дитя. чонгук терял окрас с каждой секундой, тоскливо наблюдая за повторяющейся исповедью из уст юнги, а тот растерял защиту, что позволила бы игнорировать. выход только в том, чтобы кинуться в логово льву, на небесном суде оправдываясь намерением утолить терзающий голод несчастного зверя.       выгибаясь в спине от не щадящих ни тело, ни дух толчков-касаний, мину чудились лица покойных родителей, что верили в него, кладя в руки мальчика ружье. жизнь для них сплеталась узорами со смертью, задевала лезвиями невинность, утопая в человечности, что вовсе не привычный гуманизм, но желание дойти до конца, не сплевывая грязь от чужой подошвы. юнги до последнего ненавидел распорядок мира, скалился и в конечном итоге забрел в церковь. определился, за что поплатился, оставшись со шрамами. но чернота не собиралась отступать, пробравшись значительно позже, когда ночью сны с чужими прикосновениями, хотя один лишь поцелуй. жажда не унималась. каждый день видеть потерянность за последним рядом - превратилось в невыносимость, до тех пор, пока сдержаться стало невозможным. и опустив чистоту мышления, самовнушение молитв, юнги подался, лишаясь кислорода. но вовсе не пожалел, когда дорожка поцелуев отражалась не одним всплеском возбуждения, но и первым смыслом. его впервые так искренни, правдиво любили, замазывая неровности штрихов, поломанного ранними годами, сознания, шепотом о чувствах, которые настигли совсем неожиданно, но надолго, если не навсегда, пусть и неправильны в своем проявлении – зависимость. а в ответ все тот же пустой взгляд, из-за которого ненавидят всеми фибрами души, но нуждаются, ведь за ним прячется тот же расколотый на кусочки, но наконец нашедший свой дом, скиталец.