родное антипространство

Берлин встречает Мирона сыростью не хуже питерской, туманом почти что лондонским и такой отчаянной тоской, что хочется забиться в уголок где-нибудь в аэропорту и, дождавшись ближайшего рейса, спешно улететь обратно домой. Только вот нет у Мирона дома. И, наверное, не было никогда.

«дом — это там, где пиздато, надеюсь, а родина — хуй его знает»

Мирон, если честно, понятия не имеет, где «пиздато», и с каждым годом все сильнее убеждается в правдивости поговорки «везде хорошо, где нас нет». Потому что всюду, куда бы Федоров не приехал, он чувствовал себя чужим. Германия времен детских воспоминаний оказалась злой и отталкивающей, Англия — слишком чопорной и тоскливой, а Петербург, куда Мирон так отчаянно рвался вернуться, теперь кажется бездушным и безучастным. Пустышкой в красивой обертке. Не зря классики часто описывали этот город мрачным — Петербург поедает души. И поэтому он каждый раз бежит куда-нибудь прочь отсюда, когда выдается свободный отрезок времени. Когда его присутствие на «родине поэтов» не являлось остро необходимым. Мирон устал ходить с этой дырой в груди, через которую сквозят ветра, и которую не заткнуть даже хваленой «больше, чем семьей». Здесь, как в паззле — подойдет только определенная деталь. И эта деталь сейчас к нему ближе, чем когда-либо. Если не считать берлинский концерт евротуровым летом, правда.

«но чем замазать тоску по месту, где нас нет?»

Всего лишь раз Мирону удалось найти дом. Пристанище в городе, который все время пытался выжить его из себя, выбросить и больше не пускать. Мирон искренне любил Берлин времен vgb. Тот Берлин, что показал ему Дима. При том, что даже Хинтер считал этот город падшим и пропащим, он по-своему любил его и пытался привить эту любовь Мирону. На удивление им обоим, у него получилось. Таксист везет по знакомым улочкам, но Федоров почти не смотрит в окно. Из магнитолы играет какой-то режущий слух восточный мотив, в салоне витает тошнотворный запах дешевого ароматизатора, и Мирону до того мерзко от всего этого, что он просит водителя притормозить на повороте, при этом сбиваясь с привычного русского сначала на английский, а лишь затем на немецкий. Свеженькая, почти хрустящая купюра перекочевывает из кошелька в руки таксиста, и до того ярко контрастирует с грязными руками в каких-то нелепых вязаных перчатках с отрезанными пальцами, что становится еще противнее. Мирон провожает взглядом машину, оглядывается по сторонам и пытается сориентироваться, как долго ему еще идти до отеля, а главное — в какую сторону. Он стоит на перекрестке, наблюдает за проезжающими мимо машинами, за мигающим светофором, за редкими прохожими, перебегающими улицу, и ему кажется, что он сейчас задохнется. Все вокруг кажется таким знакомым, но таким чужим одновременно, что груз противоречия давит на него с невероятной силой, будто хочет впечатать в асфальт. Федоров передергивает плечами, сверяется с навигатором в телефоне и переходит дорогу на красный, почти перед носом у какой-то дорогой иномарки. Из нее на всю улицу играет музыка, и мотив кажется отвратительно знакомым. Возможно, что-то из русского. Через каких-то пару кварталов Мирон весьма «удачно» попадает под дождь. Под такую типично-питерскую мерзкую морось, что иногда ему начинает казаться в пути, что вовсе он и не в Германии, а в своем (не)родном городе. Шагает в «семнашку», чтобы пропустить с Евстигнеевым пару стаканов, а потом завалиться спать в своей пустой квартире. Если смотреть только себе под ноги, создается иллюзия отсутствия географической привязки. Тротуары, в большинстве случаев, в городах не сильно отличаются. Но, стоит поднять голову, Берлин реальностью бьет под дых, выбивая воздух из легких. Мирон предпочитает голову не поднимать. Он понимает, что окончательно заблудился лишь спустя минут сорок, когда куртка уже промокла насквозь, холодные пальцы не греются никакими карманами, а телефон предательски оповещает о разряженном аккумуляторе и отключается. Мирон уже задумывается о том, чтобы поймать попутку и попросить подбросить до отеля, но, присмотревшись, понимает, куда именно его вынесли ноги. Прямо напротив него над дверью висит почти неприметная вывеска «Kas Berlin», и Мирон осознает, что это — та самая студия, в которой работает Дима. И, кажется, сегодня они еще открыты. Федорова выдает звенящий над дверью колокольчик: Дима, сидящий ко входу спиной, вежливо произносит на немецком, даже не оборачиваясь: — На сегодня клиентов больше нет, извините, мы закрываемся, — лающая немецкая речь всегда озвучивалась им как-то по-особенному, мягче. Мирон замирает, сверлит взглядом чужой затылок, прикрытый кепкой, и осторожно подает голос, выкроив момент, когда машинка не будет жужжать. — Дим. Спина Хинтера мгновенно напрягается, но он старается не подавать виду. Бросает лишь короткое: — Я закончу через двадцать минут, подожди в соседнем помещении, — и снова сосредотачивается на работе, выгоняя толпу лишних мыслей прочь из головы. Мирон послушно проходит в другую комнату, в которой, видимо, работают еще два мастера этой студии. Он вешает куртку на крючок, чтобы та хоть немного просохла, оставляет рюкзак где-то в углу и, заприметив кресло с каким-то ярким покрывалом, спешит закутаться в спасительное тепло и, устроившись поудобнее, расслабляется, прикрыв глаза. Дима добивает тату, действуя практически на автомате, принимает оплату, прощается с клиентом и приводит рабочее место в порядок. За стеной подозрительно тихо и, когда Хинтер заглядывает в комнату, Мирон уже спит в кресле, почти что свернувшись калачиком и пытаясь согреться крохотным тонким пледом. Дима замирает в дверях, пытаясь справиться с позабытым щемящим чувством в груди, затем вздыхает тяжело и вызывает такси до дома.

«любовью чужой горят города»

Мирон почти не помнит, как Дима уводил его из студии, как усадил в машину, как привез к себе и довел до своей квартиры. Он помнит только, что дом и интерьер показались ему другими, незнакомыми: значит, переехал. Мирон настолько устал, что бороться со сном не было ни сил, ни желания. Уже почти устроившись на диване, он чувствует, как Дима тормошит его, заставляет подняться и снова куда-то ведет. — Никакого дивана, Миро. Ляжешь в кровать, как все нормальные люди. Давай, раздевайся, — Мирон в ответ морщится и машет рукой, мол, похуй, можно и в одежде лечь, но слышит лишь тяжелый вздох и тихое: «ты же весь мокрый после дождя, балда». У Димы все такие же теплые, чуть шершавые ладони, сильные руки и поцелуи мягкие и осторожные. Дима все еще любит касаться губами каждой родинки на мироновских плечах и сжимать в сильных объятиях, без шанса выбраться. Дима все еще любит сбивчиво шептать в ухо «моя девочка», оглаживая ладонями ребра, живот и бока. — Скажи мне, зачем ты здесь, — губы легко касаются ключицы — Дима едва сдерживается, чтобы не укусить. — Скажи, пока мы оба не совершили то, о чем после будем жалеть. — Мне нужно домой. Мне очень нужно домой, Дим. Хинтер сначала хмурится, собираясь было уточнить о самолете в Питер, но натыкается на взгляд светло-голубых глаз и разом все понимает. Считывает все то, что так давно мечтал увидеть, накрывает чужие губы своими и рушит последние барьеры между ними. Наутро дыра в груди Мирона станет значительно меньше. А со временем и вовсе затянется. Сквозящие ветра уступят место спокойствию и умиротворению. И впервые за долгое время он поймет, что сделал правильный выбор.

«когда все дороги ведут в никуда, настала пора возвращаться домой»