Отравленные сказки

Жил был мастер мечник Хиссу. У него было несколько учеников, из них лучшие – Тан и Сонно. Тан, дерзкий и пылкий, безукоризненно владел мастерством длинных мечей и несколько раз был близок к тому, чтобы взять верх над учителем. Сонно, блестяще обращавшийся с короткими кинжалами и метательными ножами, бесконечно уважал мастера и не имел и мысли противиться его воле или вызывать его на поединок. Хиссу же превзошёл в мастерстве всех воинов своей страны и тех земель, что принадлежат ныне империи. Он долго искал себе достойных противников, ибо сердце его было гордым и жаждало славы первейшего из первейших в своем искусстве. Однако, к тридцати годам Хиссу сразился со всеми, с кем стоило сражаться, и больше никто не хотел принимать его вызовов. Тогда он пошёл на священную гору Ицха, и нашёл тайный дом волшебника, жившего там в уединении. Хиссу рассказал ему о своих победах и поспорил, что сможет побороть любого воина – будь тот хоть копией самого Хиссу. Волшебник усмехнулся, и дунул ему в глаза золотой пылью, а когда Хиссу снова обрел зрение, его Тень стояла напротив, сжимая в руках точно такой же меч. Тгекра – именно так звали волшебника – сидел неподалёку, и уже не было ни отблеска улыбки на его лице. Хиссу бился долго и хладнокровно; Тень уставала вместе с ним, но, наконец, на землю опустились сумерки, и облака скрыли звезды. Тень исчезла: Хиссу замер, пытаясь почувствовать, где она может быть, и сделал несколько выпадов наугад. Когда Тень появилась снова, по ее виску текла кровь, черная в свете молодого месяца, а Хиссу почувствовал, что не может повторить приём, с помощью которого задел ее. Поединок продолжался, пока Хиссу, изранив Тень и растеряв все свои приёмы, не споткнулся и не упал на колени: дрожавшие от слабости ноги подвели его, ведь бой продолжался несколько суток, хотя для поединщиков всё это время длилась зачарованная Тгекрой ночь. Хиссу не мог подняться больше; Тень встала над ним, занеся меч, и волшебник поднялся со своего камня: жертвенный серп месяца отражался в желтых глазах Тгекра, когда тот развеивал своё колдовство. - Тень – это твое Умение, Хиссу, а ты – это твоя Гордость, – сказал Тгекра, - ты сражался со своим Мастерством, и узнал, что без него не стоишь ничего. Это горький урок, но ты сам попросил меня преподать его тебе. И Тень опустила меч один раз, и другой раз, отсекая сперва правую, затем левую руку Хиссу. После того она взяла его меч, и совместила со своим, чтобы они снова стали одним целым, однако сама осталась стоять на месте. Тгекра наблюдал за этим бесстрастно, а затем ушёл, не сказав больше ни слова, и никогда с тех пор не появлялся на священной горе Ицха. Ученики тем временем давно уже разыскивали своего мастера. Они бродили по скалам, и уже несколько раз проходили мимо площадки, где шёл поединок, потому, что Тгекра заколдовал ее. Но теперь чары рассеялись, и на рассвете, когда Тан пришёл на место поединка, он увидел, что Хиссу лежал на земле, пропитанной кровью, и был слабее мыши, а рядом с ним сидел Сонно и, плача, менял измаранные алым повязки. - Что случилось здесь? – спросил Тан. - Мастер бился с самим собою, и был повержен. Ему больше не держать в руках мечей. Тан замолчал, глядя на бледное лицо Хиссу, и долго стоял не шелохнувшись, – так долго, что солнце успело взойти высоко и спалить все облака своими лучами. Наконец Тан поднял с земли меч мастера, и принялся стирать засохшую кровь с рукояти и клинка. Сонно долго рассказывал потом, что увидел вдруг, как при этом изменилось лицо Хиссу: ужас, отчаяние и невыразимая боль сменили друг друга мгновенной вспышке, тут же уступив место прежнему глухому забытью. Сонно не знал, что именно увидел Хиссу в это время: а увидел он, как Тень усмехнулась, и вошла в Тана. Меч стал ее проводником, и жестоко исказились черты молодого ученика. Тан сказал, наступив на ворох окровавленной ткани: - Отойди. - Что ты хочешь сделать? – нахмурился Сонно, и встал с потемневшей земли, преграждая ему путь. - Мастер должен всегда оставаться мастером. Никто никогда не должен узнать, что Хиссу, Великий Хиссу, Непревзойденный Хиссу, мог быть так слаб; никто и никогда не сложит легенды о его поражении. Я не могу допустить, чтобы память о Хиссу кончалась его поражением - я слишком люблю его. Оставь меня и не мешай мне. Но Сонно не мог отойти, и лишь потянулся к перевязи с верными кинжалами. Кому еще оставалось охранять мастера, пусть и преставшего быть собой? И кто знает теперь, что можно назвать правдой, а что ложью, и можно ли оценивать учеников Великого? Тан и Сонно начали пляску смерти, то холодно-вдумчивую, словно партия игры в цзси-цсзо, то яростную, будто ураган над пустыней Зиррцис в летнюю пору, а небесные светила сменяли друг друга над их головами вовсе не в том порядке, что установлен век от веку богами. Никто не знает, сколько минуло времени, когда Тан взял верх: но его победа была короткой и горькой. Прежде, чем полученные раны отдали всю кровь ненасытной земле, он убил Сонно и Хиссу, смотревшего, не отрываясь, на гаснущее солнце, и столкнул с кручи их тела, упав следом. Тень же осталась стоять на самом краю обрыва, медленно рассыпаясь на золотую пыль. Пыль подхватил ветер, и в тех болотах и ущельях, куда упали золотые крупинки, рождалась руда для великих мечей, а те люди, что когда-либо – случайно или намеренно – забредали высоко в горы, чтобы встретиться с этим ветром, становились непревзойденными воинами. На Цимарциэзе же до сих пор мальчик, берущий в руки своё первое настоящее оружие, молится трём богам – Хэзу, Сону и Танну, никогда не знавшим поражений и живыми ушедшим в Холодные Пределы.