Город в ржавом тумане

                    Стук в ушах.       Стук, словно пляшут барабанные ритмы.       Ты должен ее убить. Должен убить ту, которая может убить таких, как ты.       Это единственное, что даст тебе возможность вернуться.       Перепрыгнуть через старые стропила, не провалиться внутрь, задержаться, подождать пока пройдет патруль.       Отряд за тобой очищает остров от мародеров чертовой Вольницы. Но рядовые пешки – не твоя цель. Твоя цель стоит заставкой в твоем мозгу, на мушке, на внутреннем прицеле.       Ты – ружье, которое должно выстрелить. Тебя зарядили и навели на цель.       Ни боли, ни усталости, ни сомнений. Это подарок ЭВГ. Ты оружие, которое сделает этот мир, сломанный мир, немного лучше. В конце концов, Господь уже обрушил на него свой гнев. Но если все в аду, может быть, есть способ выбраться хоть в чистилище?       Ноги вязнут в грязи. Ночь, дождь, грязь – это нормально.       На болотах всегда так. Единственное место, где нет грязи и дождя – это Город, вернее, то, что от него осталось. Место, где собрались те, кто хочет выжить. Кто выходит из Города – обречены умереть, потому что на болотах зараза, твари и смерть.       Еще есть Башня, Вольница и Лагерь.       Башня дает воду. Лагерь – дат еду и ищет то, что там, на дне, подо всеми обломками; в Лагерь отправляются те, кто уже подцепил заразу или те, для кого в Городе нет места. Отбросы. Слабаки. Смертники. Рабочие руки.       Вольница – те, кто не желает ни жить, ни умирать ни в одном из этих мест.       Вольница должна быть уничтожена. Хотя болото справится с этим, ему нужно помочь. Не стоит тратить ресурсы Башни на лишних людей. Хозяин Башни упрям и продает воду всем, кто ему платит. Проще избавиться от Вольницы чем заставить его прекратить торговлю.       Впрочем, это проблемы Города.       У оружия одна цель – обеспечить порядок.       Порядок приходит через боль. Выжить можно только благодаря порядку. Оружие обеспечивает порядок. И боль. Ты идёшь по следу. Ты – оружие. Больше никто. Лишнее стерто.       Так нужно. Все хорошо.               Двойка мечей       Что-то идет в темноте за Стивом.       Что-то большое.       Он привык, что на южной оконечности топей теперь водится всякое, и на этот случай у него припасено ружье с тремя видами зарядов, штука огромная для его роста и комплекции, но Стив все равно чувствует себя неуютно.       Даже рабочие с плантации были бы лучше. От них по крайней мере знаешь, чего ждать, и они не станут ни жрать тебя, ни заражать всяким дерьмом. Просто побьют, и еще получат сдачи – ну, сколько он, Стив, сможет дать.       Тень за спиной, мелькающая между затопленными зданиями, в кустах – это хуже. Стив чувствует на себе ее внимание, чувствует всей шкурой, и поневоле ускоряет шаг, вязня в грязи и спотыкаясь еще сильнее. Тень не отстает от него, не показывается и явно обладает разумом, отличным от обычной болотной твари.       Влип так влип. Но добраться до шахты – необходимо.       Только ночью можно ходить к шахте так, чтобы никто не узнал. В шахте – разбившийся транспорт с грузом.       Рабочие с плантации побьют и отстанут. А вот полицаям из ЭВГ будет интересно, что он там нашел. А об этом нельзя. Иначе будет как обычно – то есть глупо.              Стив входит в очередные развалины, когда-то бывшие торговым центром, наступает на какую-то гадость, поскальзывается, неловко взмахивая тонкими руками.       Огромная тень проносится по стене – а потом Стива сшибает с ног что-то огромное и живое.       Он падает на землю, это легко, его сбить, стучит в ороговевшую плоть кулаками и каблуками сапог. Что-то слюнявое и отвратительное вцепляется в рукав, терзая его в клочья, когти портят куртку, добираясь до живота...       А потом Стива ослепляет вспышка выстрела.       Они такие тихие, эти новые ружья – яркие и тихие. Тварь скулит и умирает, придавливая Стива своим весом, и он понимает, что спасение все равно не пришло, потому что он сейчас задохнется. Все темнеет.       Последнее, что он помнит, это человек в униформе ЭВГ, поднимающий с него тушу, словно она пенопластовая. Как удивительно много подробностей можно запомнить, если умираешь: растрепанные волосы, блеск железа на плечах, обрывки униформы и маска на лице. Респиратор, наверное. На нем тоже знак ЭВГ. Такой характерный желтый кружок.       На болотах плохо без респиратора.       Очень плохо. Свой Стив потерял, когда тварь набросилась на него.       - Спаси...бо... – говорит он, но потом вырубается.              Когда Стив приходит в себя, то обнаруживает, что лежит у тускловатого костерка из всякой дряни, собранной здесь же, на развалинах.       Один. Кто-то отнес его в закуток, когда-то бывший ларьком со сладостями – потускневшие радужные краски до сих пор сулят детям незабываемые вкусовые ощущения. В костре горят какие-то документы и части деревянного кресла. На старом мешке сложены его, Стива, вещи – и еще лежит ружье, второе, длиннее и увесистее его собственного. Такого он еще не видел. Наверное, из новых. Номер стерт, устройство опознавания отпечатков выломано, вместо него стандартный предохранитель. Похожими пользуется Вольница, но их никогда не видели на юге, так далеко от залива.       Стив проверяет сперва сумку – драгоценные аккумуляторы на месте – потом уже, насколько плохо дело с ним самим, и обнаруживает, что почти не ранен. «Почти» - это прокушенная рука, которую кто-то обколол обеззараживающим и обезболивающим, и огромный синяк на ребрах. Жить можно. Зато у него есть все аккумуляторы. И теперь – ружье.       Он не знает, кто его спаситель.       Спасать его некому. Его друзей и семью забрала катастрофа – почти, как и у всех.Остальное забрал Город.        Стив Роджерс, рабочий, категория С-4 (иммунитет +), возвращается в Лагерь до восхода солнца, прихрамывая и размышляя, что может значить эта рваная форма.       Элитные Войска Города – это и полиция, и армия, и ФБР. И еще сборище парней с промытыми мозгами. Оттуда не сбегают.       Просто шансов нет. Да и некуда особо – болото уж всяко хуже Города, что бы там не происходило. Город – теперь просто Город. Без имени.       Наверное, таинственный спаситель снял одежду с мертвого.       Наверное.       Стив не умеет... еще не научился думать о мертвецах.        Четверка дисков              Лагерь окружает Город неровной полосой плантаций, поселений рабочих и островков искусственной и настоящей суши.       Небоскребы до сих пор отчасти служат, как дома или хозяйственные помещения. Между ними – хитрая система связей, плавучие мосты, целые улицы на баржах, посадки, огромные теплицы. Все, чтобы обеспечить Город, скрывшийся за белой стеной, всем необходимым.       В Городе живут те, кто здоров, образован и имеет шанс оставить такое же здоровое потомство. Отобраны собранной руководством ЭВГ комиссией, включавшей медицинские, психологические и социальные проверки. Ресурсы ограничены, вы же понимаете? Следует что-то принести в жертву для общего блага. В Городе – живут взаймы.       В Лагере – не живут. В Лагере выживают.       Суетятся с самого утра, получая за работу талоны и пенни, и стараясь дотянуть до вечера, когда можно будет развлечься нехитрым образом и забыть, что вроде как добровольно подписался, что согласен быть расходным материалом.       Город не очень изменился, даже почти утонув. Даже стал немного честнее.       Другим городам повезло меньше, говорят. Но говорят мало. Связи нет. После катастрофы с этим проблемы – двадцать первый век откатился куда-то в начало двадцатого.       Стив идёт по Лагерю, рассматривая хмурых утренних прохожих. Некоторые одеты нормально, некоторые – в лохмотьях и бинтах. Есть те, кто заражен. У них красные повязки – на руках, на лбах. Они еще работают, но отдельно от других. Люди, рожденные, чтобы снимать свои лица и выкладывать в Инстаграм. Теперь уже и не помнят, что так было. Многие вещи занимают всё наше время, а потом уходят без следа. Стив не помнит, когда стал таким мрачным сам. Может быть, тогда, когда мать умерла, почти сразу после строительства стены и тестов, рассортировавших население по четырем группам. А и В - в городе. C – в Лагере. D – на ликвидацию.       Может быть, когда исчез его друг. Примерно тогда же. Стив не хочет думать об этом совсем. Всё случилось слишком... по плохому варианту. По самому дерьмовому. Помимо помощи Стиву, он начал с того, что стал химичить с категорией, потому что, получив В, не имел права остаться в Лагере. А Джеймс был слишком... упрям, чтобы уйти за стену.       Слишком упрям, чтобы уйти вовремя.       Также, как сам Стив был слишком самоуверен, чтобы....       Нет. Нет, нет, об этом Стив думать не хочет. Как и обо всем старом мире.       Стив живет в маленькой комнатке в бывшем здании телестудии. Оно высокое, потому удалось отвоевать у болота несколько верхних этажей, высушить и провести энергию. Чем ниже этаж, тем сырее и меньше плата. У Стива самый первый, это бывшая сторожка – зато можно заходить с улицы, когда хочешь, и есть отдельный санузел.       Стив проходит по плавучей улице и уже хочет свернуть к себе, но его окликает рыжеволосая женщина в одежде Охотницы. Охотники – единственное подразделение ЭВГ, набираемое из обычных людей Лагеря и не проходящее специальную подготовку. Просто, если обладаешь плюсовым иммунитетом, хочешь в обмен на квартиру и снабжение очищать окрестности плантаций от тварей – бери ружье и очищай.       ЭВГ не очень любит тратить на это солдат.       Рыжеволосую зовут по-русски, Наташа. Всем уже давно плевать на имена, еще сильнее, чем было, но Наташа иногда любит подчеркивать, что издалека. Наверное, это ее способ не сойти с ума. Тут каждый придумывает что-то. Наташа одета со вкусом, хотя в подобном ходят все охотники – высокие сапоги, штаны из нескольких слоев прочного материала, черная кожаная куртка, которую не прокусишь, термобелье и все прочее. Но Наташе, в отличие от многих, идёт.       - Хэй, Стив!       Наташа утирает пот со лба тыльной стороной ладони. Она стоит на самом краю платформы и явно кого-то высматривает на соседней.       - Ты как, герой? Опять ходил на южные развалины?       - Тсс.... Слушай... У тебя что-нибудь есть обеззараживающее?       Подойдя ближе и увидев, в каком он состоянии, Наташа только хлопает себя ладонью по крутому бедру.       - Блядь, Стив. Только не говори, что это «гретхен».       - Нет, это обычная жирянка. Были бы это греты, я бы не дошел...       - Нихрена себе «обычная»! Да, держи… и это держи... – она раскрывает сумку, притороченную к поясу, и сует Стиву лекарства.       - Как ты объяснишь своему звену, куда дела пол-аптечки?       - На себя. Я барышня мнительная. Ладно, герой. Ты, между прочим, очень кстати. Через двадцать минут транспорт за водой, я эскортирую, нам нужен боцман, а Дженни блюет второй час. Поехали? А то будешь ждать еще день.       - Да. Конечно. Спасибо.       - Стив, мне жаль, что они не дают тебе лицензию всего лишь из-за медкомиссии. Категория – это дерьмо.       У самой Наташи – C-1. В А или В она не попала, судя по всему, из-за каких-то социальных характеристик, уж больно хорошо обращается с оружием для невинной овечки. Здоровье у нее что надо, голова тоже крепкая. Даже слишком.       - Слушай, что у тебя за дела со Старком? Ты ведь потому всегда лезешь пристроиться с водовозами? – спрашивает Наташа, когда Стив заканчивает рассовывать лекарства по карманам.       Ветер развивает короткие пряди, выбившиеся из-под повязки. Наташа часто носит распущенные волосы. Но не сегодня.       - А у меня есть дела? – морщится Стив.       - Есть. Ладно, не лезу. Но учти, я прикрываю твою тощую любопытную задницу потому, что мне интересно, что ты еще натворишь. А это подразумевает, что тебя никто не пристрелит раньше, чем веселье кончится.       - Наташа? – вздыхает Стив, и отирает рукой лицо.       У него синяки под глазами.       - Что?       - Ты во что-нибудь веришь?       - В то, что ружья сами себя не заряжают, наверное. Окей, твое дело. Слышал, кстати, на южных болотах появилась новая нечисть. В этот раз совсем жутенько, сводит людей с ума. Наверное, какой-нибудь психоактивный яд.       - Кто рассказал?       - Да наши. У ЭВГ-шниковна посту у ворот в обезьяннике сидит один овощ, и правда, выглядит еще хуже, чем они сами. Орет что-то про красный ужас. Знать бы, чем стрелять по такому «ужасу» ...       - Может, он просто псих? Таких хватает.       - Не верится что-то. На болотах сегодня ночью и правда какие-то вспышки были... ты ничего не видел, м?       - Нет.       Стив пожимает плечами, поправляет сумку и идет с Наташей к барже, пришвартованной со стороны залива.       Собственно, не будь этой сумки, он бы остался в Лагере и просто поспал бы где-нибудь в кладовке – дома днём нельзя, еще кто-нибудь настучит, что он не работает. Из кладовой при плантации же не выгонят, а он достаточно незаметен. Дерьмовая жизнь, но, если в свои годы выглядишь, как подросток, можно иногда пользоваться. В Лагере всем плевать, что у тебя в паспорте. Года два, три – и уже не будет ни тебя, ни паспорта.       Особенно, если ты – С-4, и паспорт у тебя просрочен.       Становится все более людно. Простые рабочие, управители, торговцы, полицаи – в черном, с желтым кружком, до отвращения напоминающим уродливый смайлик с трещиной в черепе – редкие подростки. Детей почти нет. Здоровые дети в Городе. Больных рожать запрещено. Остальные – в специальном интернате. Город суров.       Баржа готова к отплытию.       Стив забирается на ее, привычно здоровается с капитаном и садится за приборную панель. Он отлично знает воды залива, не только вокруг Башни, но лицензию ему не получить. Экипаж баржи рискует, беря его с собой как боцмана, но у них есть Джо – вечно в стельку пьяный и выходящий из запоя только затем, чтобы обновить бумаги. Если что, Стив на барже просто неквалифицированный грузчик. Хотя, посмотрев на его хилую фигуру, любой, даже самый вымороженный ЭВГшник, покрутит пальцем у виска.       Плыть минут двадцать.       Если, конечно, ни одна из тварей, наводнивших залив, не подумает, что это отличное время для ланча.        Король пентаклей       Башня торчит из воды одиноким перстом, предъявляющим всему миру свое отношение к катастрофе и человечеству. В отличие от любого другого высотного здания в городе, Башня не затонула по всей длине, потеряв только самые нижние этажи.       ЭнтониСтарк, гениальный изобретатель и богатейший промышленник, был и остался там царем и богом. Теперь он еще и податель жизни: только в Башне сохранилось оборудование, которое Старк сумел перенастроить для качественной очистки воды. В ней нет заразы.       В Городе налажены свои системы фильтров, но они не справляются – полученную воду можно использовать для технических целей, но кипячение или добавки не спасают ее от яда. Старк отказался продать технологию, завязав все на себя. Он хочет выжить. И в целом, выгоднее покупать все у него, чем тратить деньги на строительство нужных комплексов; у Города много проблем. Построить один водопровод от Башни – проще.       Иногда, как сейчас, Старк его отключает и что-то чинит.              Когда Наташа и остальные уходят за грузом, оставив одного охранника, Стив надевает сумку на плечо и идёт в обход Башни. Туда, где второй док.       Там, как ни странно, ажиотаж – грузятся снабженцы ЭВГ. Вот только их не хватало.       Какой-то тип с замотанным лицом покрикивает на грузчиков.       У них хороший транспорт. Такой не нужно охранять от тварей, они просто не прокусят обшивку.       Хотя солдаты все равно топчутся на берегу. ЭВГ – пустые глаза, хуже, чем у тварей. Нелюди. Говорят, в ЭВГ берут либо тех, кто облажался, но слишком хорош для Лагеря, либо тех из Города, кто все равно подох бы от травм, полученных после катастрофы или позже. Мозги все равно прочистят, так что ценность имеют только физические качества исходного «материала». Группы А и В. С – редко.       Добровольцев нет. Даже из негодных.       У многих есть биомеханические протезы. Или еще что-то не так. Старк поставляет для них рацион, воду и чёрт еще знает что. Говорят, он не очень-то жаждет поддерживать ЭВГ, но вынужден в обмен на охрану Башни.       ЭВГ могли бы взять и её под контроль. Могли бы просто оцепить и захватить Башню, со всеми ее незатопленными этажами. Но без Старка ничего работать не будет. Все это знают.       Все мирятся.       Пока.       Должна же хоть где-то быть нейтральная зона...       Огибая второй док, Стив останавливается, чтобы сделать набросок. Набросок – две минуты, еще один, еще...       «Если бы была война», - думает Стив. – «Я бы, наверное, пошёл добровольцем. Но ее нет. Не с кем воевать, кроме несправедливости и пустоты в глазах. Не с тварями же?»       Линии в блокноте, где почти не осталось чистых листов, выходит кривоватыми, дергаными. Стив хороший график, но ему больше нравится живопись. К сожалению, для нее сейчас ни времени, ни условий.       Странные лица. Стиву как-то и противно, и хочется углубляться в изучение солдат ЭВГ – у них действительно искаженные черты, выразительные, изуродованные вживленной программой. «Если бы была война...»       Он бы назвал так альбом. Альбом, в котором были бы все эти типажи. Которые можно оправдать только... а можно такое оправдать? Это не Гнев Господень вызвал потоп.       Это люди. Вроде генерала Пейрса, заправляющего Лагерем, и Старка.       Он захлопывает альбом, поправляет сумку.       Когда солдаты отвлекаются, ныряет между трубами за поворотом.       Стив знает, куда идти.              Тони всегда на одном и том же месте – в лаборатории.       Собирает, усложняет, усовершенствует. Думает.       Стив набирает код на двери и ждет, ждет довольно долго, потом домашний робот проводит его к Старку. Длинным кружным путем.       Стив проходит в лабораторию. Многие раболепствуют перед «самим Энтони Старком», Стив – нет, и дело не в том, что они знакомы довольно давно. Многие так делали и раньше. Стив – никогда.       В лабораториитихо, только домашний робот сметает с пола осколки чего-то не крупнее стакана.       Подойдя к семиметровому стеклянному столу, Стив высыпает на него содержимое сумки. Старк, сидящий наполовину в какой-то железной бочке, из которой торчат провода, стаскивает с лица очки и смотрит на Роджерса.       - Сколько наковырял? – спрашивает он вместо приветствия.       - Восемнадцать штук.       - Ого. И ты не надорвался? – улыбка почти радостная, хотя лицо у него усталое. Ему лет сорок пять. Хотя до катастрофы ему все давали не больше тридцати, а прошло всего шесть лет.       - А ты?       - Твои лекарства, карты и патроны, - говорит Старк. – Какие-нибудь особенные вещи на следующий раз? Коробка Пандоры, Панацея, волшебная палочка...       - Спасибо и на этом, Тони, - морщится Стив, подходит к ящику и выгребает из него небольшие пакетики. Он взял бы вместе с ящиком, но не донесет.       - Да ладно. Шучу....       Старк выбирается из недопаенной конструкции, вздыхает, подбирает с полу полупустую бутылку и прикладывается. Это виски. Бэллс. Не очень-то, но сейчас даже Бэллс, как и сигареты, это уже предмет роскоши.       Который Старк способен пролить себе на рубашку и даже не поморщиться. У него вряд ли много в запасе, просто он не умеет жить иначе.       - Над чем работаешь? – Стив подходит к «бочке» и рассматривает ее, прикидывая, чем бы этомогло быть. Возможно, туловищем очередного робота.       - Да так. Обмозговываю одну идейку.       Стив знает, что он не расскажет. У Старка та еще паранойя, и она вполне понятна.       - Ты обещал мне доступ к информационным файлам ЭВГ. К архиву. Мне не нужны свежие, нужен архив. Я принес тебе твои аккумуляторы.       - Вытащил их из пасти дракона?       - Именно так.       - Иисусе, Роджерс, ты упрям, как ишак! Есть такое животное вроде осла, упрямое, как ты! Все еще ищешь пропавших? Роджерс, ты идеалист. Кого-то просто пустили в расход, потому что он не вписывался в схему. Я думаю, что даже если бы от человечества остался только... допустим, поезд, оборудованный системой жизнеобеспечения, и он катился бы по кругу вокруг планеты сквозь холод и тьму, и там внутри было бы едва больше, чем Адам и Ева, они бы нашли способ поделить людей на белых, черных и мёртвых. Это так работает.       - Я не прошу у тебя сводку корейской фантастики. Только доступ!       Стив хмурит брови и пристукивает кулаком по столу.       Старк смотрит на него, на кулак... это даже не смешно. Это, наверное, немного грустно.       - Прости, Роджерс. У них ужесточаются требования. Не знаю, как смогу объяснить, если что, несанкционированное появление в системе. Я теперь подневольная птичка.       Роджерс стоит – ему не нравится садиться, так он всегда меньше Старка ростом. А это... унизительно.       - Энтони, ты был моим другом. Ты был, черт возьми. И не только моим. Тратил много на помощь тем, кто нуждался! Будто ты не понимаешь, что за монстр вырос на крови за последние пять лет.       Старк морщится и допивает бутылку.       - Я был, Роджерс. Мы все – умерли. А это другой мир, и в нём у меня ничего нет, кроме Башни. Благодаря которой вы все выживаете. Думаешь, я должен давать все всем бесплатно, ради человечества? Тогда кто-нибудь обязательно решит, что я слаб. И что можно захватить мое место. Чтобы не было ничего бесплатного. Заметь, я разумен. Ничего больше того, что каждый может дать – и что нужно мне.       - Энтони...       - Ты меня не убедишь. Есть, что еще сказать?       Стив сверлит его взглядом. Сжимает и разжимает кулаки, но формально ударить его – не за что, да и глупо.       - Нет, - выплевывает он наконец. – Ты в долгу...       - Вот и отлично. Кстати, Стив.       - Да?       - Завтра с утра у вас будут ЭВГ. Очередная облава. Так... слышал слухи.       - Спасибо.       - Не благодари. Мне нужны запчасти! Вещи меняются, но не все.       Стив кивает и уходит.       Вряд ли он придет еще. Хотя он каждый раз так думает.       Когда-то Старк покупал его картины.       Ему нравились картины парня-дальтоника. Они были... как рассказ. О преодолении, о том, что можно использовать даже дефекты. Старк называл их «запчастями» для своего разума. Он даже организовал выставку. Пару раз.       Теперь не до картин.       Хотя три из них все еще висят в лаборатории.       Наверное, единственные из уцелевших.       Стив не знает. Не искал.        Отшельник       Старк и Наташа оказались правы.       Всё всегда начинается с проверки документов. Если Лагерь оцепляют и заводят эти бесконечные сверки цифровых паспортов, чипов, отпечатков и прочего, значит, жди облавы.       Гаданной-негаданной.       Так что завидев первого полицая, Стив по-тихому уходит с баржи, просто соскакивает в удобном месте, оставляя их пришвартовываться самостоятельно, и пробирается в обход Лагеря, знакомым маршрутом, через аварийные здания.       У его паспорта с отметкой С-4 срок действия кончился еще три месяца назад. На подтверждение он не пошёл. Смысла нет. Никакого. Скорее всего, его попросят, ради высшего блага, принять белую капсулу – ведь для него не осталось работы, которая стоила бы потраченных пайков.       Если он откажется, его попросят снова. Убедительно. Подумать о высшем благе.       Стив не хочет и начинать.       Он уже думал о подобном и достаточно подробно, чтобы понять, что с него хватит.       Так что – уже, наверное, в третий раз, пробирается окольными тропами к юго-востоку, на старый склад. Бегством это назвать сложно, скорее рутинная необходимость. В Лагере есть несколько «лишних», но они все ушли в Вольницу. Туда Стив не хочет. Вольница – это, в общем-то, мародерская банда, так же обреченная на смерть. Нет никакой разницы, где встретить Косую, а банды Стиву претят.       Склад, который он облюбовал, тоже скорее со злополучного юга, но к нему можно добраться по обломкам моста, и это почти безопасно – на мосту голо и все время моросит, твари туда не добираются, они любят темноту и болото.       Лучше всего скрываться от ЭВГ именно в том здании, загороженном тремя аварийками. Там несколько незатопленных этажей вниз, а если смотреть сверху, то кажется, что это гиблое место. Плюс там есть запасы воды и еды. И топлива. Если жечь его на втором этаже, можно пустить дым в систему вентиляции, и он будет уходить черти куда. Удобное место. И его еще никто не накрыл. Охотников бродить по топям слишком мало.       Стив привычно переставляет ноги.       Он знает, что скорее всего на мосту опять простудится, потому оделся теплее. Обычно приходится сидеть на складе два, а то и три дня. Потом идти к остаткам телебашни, взбираться и пытаться отследить, стоят ли еще у Лагеря шлюпы ЭВГ. И не дай бог биноклю подвести.       Стиву всё это трудно, но трудности закаляют характер.       Он не жалуется.       В конце концов, он когда-то мальчишкой мечтал об испытаниях и романтике. Ну что ж, вот она. Романтика. Затекает за шиворот, дует ветром в лицо, булькает, фильтруя жижу сквозь челюсти, проплывая где-то над затопленными развалинами его дома. Там, уже далеко в заливе, навсегда перечеркнутом дождем.       Стив поправляет куртку и плащ. Впереди мост. Два часа карабканья, ветра и сырости.              Когда он добирается наконец до склада, то чувствует себя словно путник, наконец доковылявший до дома. Сейчас будут свет, огонь, тепло и еда. Только поскорее устроить все это, и....       Его встречают. Шорох, свет и тепло. Но как бы их ни хотелось самих по себе, Стиву приходится первым делом достать ружье.       Что за жизнь наступила, что приходится постоянно... быть готовым убить кого-то?       Стив переключает нагнетатель импульса и идёт вниз по лестнице. Ему мучительно хочется чихнуть, в голове тот еще туман, но что поделать? Он всё-таки спотыкается на последней ступени, и не успевает заметить, как к нему почти вплотную подходит тот, кто зажег свет.       - Эй. Кто ты?       Человек стоит и смотрит на него.       Потом делает вперед два шага и отбирает ружье.       Высокий человек. В потрепанной форме ЭВГ, очках и респираторе. Один рукав рван и из него торчит биомеханика. Протез руки. У ЭВГ всегда странные солдаты.       Стив чувствует себя... паршиво он себя чувствует. Незащищенным. Слабым. Это его злит. Он принимает боевую стойку. Может, это и смешно, но самому Стиву смешным не кажется, особенно потому, что у него болят и слезятся близорукие глаза от яркого света – на полу у дыры в вентиляцию разведен костер, в костровище, оставленном Стивом же с прошлого раза. Вот наглость!       Человек ставит ружье у стены. Смотрит на приготовившегося к обороне Стива. Отходит и присаживается у костра. Он, кажется, устал и передвигается далеко не так быстро, как в тот раз. Прошлый раз.       Когда он спас Стиву жизнь.       Так проходит минута.       Стив чувствует себя идиотом.       Он узнал этого человека, несмотря на то, что теперь на нем очки вдобавок к респиратору, но что с того? Может, яд твари тогда разъел ему восприятие. Или близорукость и правда всему виной...       - Будешь там стоять? – говорит человек.       У него хриплый, больной голос, приглушенный респиратором.       - Н-нет, - Стив все-таки опускает кулаки, поправляет одежду и косится на ружье.       - Иди. Садись.       Стив подходит.       Человек его не то, чтобы пугает, но вся жизнь Роджерса говорит о том, что от таких громил ничего, кроме неприятностей, не исходит. Стив плохо видит, в полутьме и после холода снаружи его близорукость дает чудовищный эффект.       - Садись, - человек нетерпеливо дергает его железной рукой за штанину, и Стиву приходится почти упасть. Кажется, это не со зла. Просто с этим типом что-то не так, или он не представляет свою силу.       - Кто ты? – Стив пытается рассмотреть лицо, но видит только спутанные волосы, респиратор и блеск на очках маски. И те выглядят достаточно размыто. От человека разит опасностью.       Стиву не страшно. Он устал нервничать – безопасность — это миф, так что стоит просто трезво взвешивать шансы, даже если их нет.       Простой вопрос вызвал у незнакомца замешательство. Он слегка трет виски.       - Не знаю, - наконец кашляет он. – Знал бы, не сидел бы на болоте. Или сидел бы подальше. А ты – кто?       - Меня зовут Стив Роджерс. Я художник. Был... художником, - Стив немного морщится. – Сейчас я из Лагеря.       - Роджерс, - говорит человек, и вздох в респираторе выходит шипящим. - Присвоили «С» класс, а?       - Хуже. Я вроде как вообще не годен. Потому пережидаю облавы здесь. Потом прихожу. Генералу Пейрсу вроде как нужны все руки, даже лишние. Хм.       - Ясно.       Повисает молчание. Голос незнакомца что-то напоминает Стиву, напоминает кого-то, но это относится к тому углу в разуме, который Стив приказал себе занавесить навсегда. Итак достаточно... причин не очень-то любить продирать глаза по утрам.       - Как мне... тебя называть? – спрашивает он.       - Не знаю, - человек пожимает плечами, и на одном из них – отблески костра. – Солдат.       - Нет, это не годится. Может, что-то еще?       - Почему не годится?       - Солдат – это не имя.       Человек смотрит в огонь и думает. Хотя его глаз не видно, почему-то кажется, что думать ему тяжело. Усталость.       - Можешь... можешь Джей. Или Винтер.       - Почему?       - У меня номер на куртке. JW-17. Без понятия, к чему это. Кто-то еще звал меня Винтер.       - Хорошо....       Стиву холодно. Очень, очень холодно. Не потому, что костер не способен обогреть такое больше помещение. Стив уходит в свои мысли, в утренний отказ Старка дать доступ к архивам. Не первый отказ. Не последний. Стиву вдруг хочется сделать что-нибудь... о чем он может пожалеть.       - Джей – значит Джеймс. Нормальное имя. Будет твоим. Хорошо? Откуда ты на болоте, Джеймс Винтер?       Человек с номером JW-17 молчит.       - Не помню, - говорит он. - Кажется, я умер.       Стив только хмыкает.       - Мы все в каком-то смысле умерли. Ты похож на бойца ЭВГ. Такие как раз и устраивают облавы. Они участились в последнее время.       - Сдашь меня?       - Зачем? Не думаю, что мне это как-то поможет. М-м. Может, снимешь маску?       Стив протягивает руку. Просто протягивает.       - Нет, - «Джеймс» отодвигается, будто маленький Стив может ему чем-то навредить.       Костер потрескивает.       - Хм. Слушай... ты здесь вроде как... давно? Выглядишь не очень.       - У меня кончились пайки.       Стив с подозрением косится на ящики с консервами, стоящие в углу.       - А это что? Испорчено?       - Это не годится. Мой рацион в капсулах. И таких... штуках.       Стив соображает. Кажется, ему рассказывали о бойцах ЭВГ куда больше правды, чем он думал. Человек с железной рукой. Голоден. Лишен стимуляторов. И явно не в своей тарелке.       - Так. По порядку. Я прихожу сюда уже год. Это моё место, Джеймс. Но ты меня вроде... выручил. От той скотины. Ведь это ты был? И нас обоих ищет ЭВГ. Потому я тебе рад, пока ты ведешь себя тихо.       Человек с железной рукой снимает очки и смотрит на него. Внимательно.       Он бы мог, наверное, убить Роджерса, вообще не напрягаясь. Но ему не хочется. Ему не хочется убивать. В этом какая-то проблема. Большая проблема. Джеймс Винтер (он решает, что это лучше JW-17) не знает, какая, но почему-то правильно, чтобы убивать хотелось. Но где-то здесь у него начинает зверски болеть голова.       Стив смотрит в покрасневшие настороженные глаза. Внимательно.       Ему тоже не хочется убивать.       Глаза тоже вызывают у него странное чувство, еще более странное, чем голос, но его собственные болят и слезятся. Надо бы спать лечь. Проклятый мост снова его доконал...       - Окей, - говорит Стив сам себе. - Кажется, ты согласен? Тогда я сделаю обед. Без капсул и «штук». Тебе теперь придется без них, Джеймс. Окей?       «Джеймс» пожимает плечами.       Сидит и пялится в огонь. Сил у него гораздо меньше, чем Роджерсу кажется.       Солдат.       Стив принимается за разогревание консервов и размышляет.       Всё это добром не кончится. Боец ЭВГ с явным сбоем в программировании. Кажется, его утреннее художественное «исследование» обрело поддержку на небесах, но о такой Стив не просил! Тем более, что думал об альбоме хотя бы акварелью, а набросать Солдата выходит мутно и только кусочком угля.... Нужно помочь. Стив плоховато себя понимает, но этот тип вдвое него огромнее и сильнее вызывает какие-то смешанные чувства.       Страх – это просто эмоция. Не стоило называть его Джеймсом. Но так хотя бы будет честно, если Стив к нему так обратится. Стив привык иногда говорить сам с собой, обращаясь к.. тем, кого нет.       Молчание становится почти уютным.       - Somebody that I used to know… - внезапно напевает Солдат. Фраза вырывается нежданно и повисает в воздухе, процеженная через респиратор и мозг, отвыкший от пения в принципе. Как-то Солдат вообще не вяжется с музыкой.       - Эй? – переспрашивает Стив, когда становится ясно, что продолжения не будет.       Солдат молчит.       - Ты сидишь здесь, потому что тебя ищут? – спрашивает он, когда Стив уже отвлекается.       - Да. Куда ты сам намерен идти?       - Я должен узнать, кем был, когда был жив. Я должен...       Он вдруг морщится и прикладывает ладони к вискам.       - Я должен... должен найти... должен найти... я не знаю!!! Шпионишь за мной?!       Солдат одним прыжком, гибче кошки – и это несмотря на вес – бросается к Стиву и придавливает его к стене локтем, тяжело дыша сквозь шипящий респиратор. Роджерс не сопротивляется, пытаясь оставляться спокойным и сообразить, как подтащить ружье. Но в глазах у Солдата – Джеймса – снова что-то меняется, он отпускает Стива и устало возвращается на место.       Стив выдыхает, и какое-то время потирает синяк на плече.       Бояться - откровенно нет сил.       Вообще, забавно, что они торчат тут так просто. Он, Роджерс – один из немногих, кто может бродить по болоту и не бояться заразы. Он, у которого с детства в коллекции – все простуды и болячки, какие только можно. Таких счастливчиков процентов тридцать, плюс ЭВГ – но им, говорят, дают слишком много стимуляторов, и за свою неуязвимость они платят слишком дорого. Иммуннен к заразе. Но не к холоду. Холод его убивает. Вернее, чем этот псих...       Обед – скорее ужин – готов и вывален Стивом в две миски, найденные в руинах супермаркета еще месяц назад.       Солдат смотрит на еду.       На Стива. Словно оценивает, стоит ли всему этому доверять.       Потом отстегивает респиратор.       У него скуластое бледное лицо с яркими губами. Стоило бы побриться. Человек этот худ и зол - черты болезненно-знакомые, но острые, недобрые, нездоровые, в них болотными огоньками пританцовывает сумасшествие. Впрочем, может, Стиву мерещится. Это первый солдат ЭВГ, которого Стив видит близко – кроме тех, что вышвырнули его из города в самом начале – и ему интересно, но глазеть неловко, и он опускает взгляд. Не присматривается. Не видит.       Обедают молча.       После Солдат расстилает несколько мешков на полу и валится спать. Мешки были и для Стива постелью. Ничего другого нет.       Стив прикидывает, насколько ему на это наплевать, и выходит, что полностью.       Он ложится рядом, стараясь не коснуться «Джеймса».       Так теплее.       Где-то под утро Солдат поворачивается на бок, где нет протеза, и слегка обнимает Стива – скорее, рефлекторно, как что-то тёплое. Стив от этого просыпается почти в панике, пытается убрать тяжелую руку – но это трудно. Он не любит, когда его вообще трогают.       Протез тяжелый, как гиря. Стив все-таки вывинчивается и садится.       Его вообще давным-давно никто не трогал. Это злит. Жизнь была когда-то отличной, у него была мастерская, заказы – пусть немного – зато осмысленные.       Теперь смысла мало.       Солдат во сне начинает тихо мычать, потом вдруг начинает скрести ногтями по металлу протеза.       - Эй. Эй, Джеймс, хватит, - Стив пытается обнять его за плечи, вполне уверенный, что тот сейчас просто отшвырнет его к стене и сломает достаточно костей, чтобы Стив уже никуда никогда не ушел.       Солдат замирает от прикосновения. От него несет пылью. Болотом. Больше ничем.       - Да что с вами делают там?! – Стив уже не на шутку зол.       - Алая женщина. Алая женщина у меня в голове, - Солдат тихо, сквозь зубы, ругается.        Он должен убить. Убить – это хорошо, это правильно. Но он не хочет. Это неправильно.       Маленький светловолосый парень, неловко обхвативший ему плечи, чем-то его успокаивает. Может тем, что не показывает, что боится. Его всегда боятся. Кто? ...       А этот парень, он всегда смелый. Почему? ...       Солдат не знает. Восстанавливает дыхание, как обучен.       Ложится спать.       Стив лежит рядом. От Солдата идёт жар, как от печки. Не до тонкостей.              Утро – хмурое.       Может, иммунитет к заразе у Стива и есть, а вот к обычному холоду – нет. Кажется, он думал об этом накануне, и теперь вот чувствует, что точно опять простыл. Лекарство при себе, но оно всегда помогает кое-как. Бессонная ночь, Солдат и плохо протопившееся помещение не способствуют крепкому здоровью.       Он кашляет, разводит с водой лекарство. Вода – самое лучшее, что есть на складе. Старая вода в пластиковых бутылках. Не из Башни. Еще «допотопная». Кусочек спокойного мира.       Костер догорел, но Солдат где-то нашел фонарь для кемпинга и батарейки. С ним еще темнее, чем в темноте.       Солдат смотрит на Стива внимательно.       Беспокойный и нервный, он встал засветло и все метался, как тигр в клетке. Научился разогревать консервы. Скорее, вспомнил, как. От запаха еды Стив и проснулся. Некоторые вещи Солдат делает с каким-то мрачным упорством, например, запихивает батарейки в еще один фонарь – раз за разом, пока не останавливается, словно его подводит зависшая система, а потом делает все, как по маслу.       Роджерс едва слышно благодарит его за еду – голос сел – и пытается встать, но ему и правда хреново.       - Ты утрачиваешь функциональность? – спрашивает Солдат. – Болен?       - Да. Немного. Спасибо, я сейчас... приду в себя.       - Тебе нужно в Город?       - Нет. В Лагерь. А тебе?       Солдат подходит к Стиву, присаживается на корточки. Смотрит, как тот собирает сумку. Потом берет его на руки. Ему несложно.       - Говори, куда мы должны идти.       - Ты не обязан, Джеймс. Поставь меня, я дойду! У тебя и свои дела есть, наверное!       - Дорогу.       - Да пусти меня!       Солдат усмехается. Выносит его наружу. Стив пытается колотить его по плечам, живому и железному, но это бесполезно.       Ладно. Это лучший способ добраться до Лагеря. И почему-то... Стив спокоен. Любой другой человек, взяв его на руки, взбесил бы его, но вот этот... ЭВГ-шный зомби... нет.       Может, дело в имени. И немного похожей... походке? Не стоило вообще трогать это имя.       Но что уж там.       Солдат идёт.       Дорогу к Городу знает каждый. Здесь везде – город, под ногами, на многие мили вокруг, внизу, под илом, водой и обломками, и остался только Город – белая жемчужина, вылезающая из болота.       Над ними – небо.       Беременное грозами, дождями, иногда снегом и градом, мелким, словно дробинки. Тяжелое темное брюхо облачного зверя, проглотившего солнце, так низко над землей, что кажется, он готов упасть и придавить посмевших выжить своим весом и голодом.       Свинец и вечные сумерки. Теперь сложно дождаться погожего дня – все время осень.       Солдат идёт, как машина. Ему все равно, есть груз или нет. Ружья – свое и Стива – он повесил за спину.        Колесо Фортуны       Стив в горячке.       Солдат добирается до места еще до рассвета, Стив успевает ему рассказать, как пробраться до его дома по мосткам вдоль края жилой платформы и через полузатопленные этажи телестудии. Потом голос у Роджерса садится совсем, и приходит жар.       Стив болеет два дня, Солдат не может его оставить. Не может, да и, пожалуй, не хочет. У него в запасе полно времени – в общем-то, у него нет особенных целей, а Стив первый человек, с которым он... говорил нормально. Выходить наружу ради того, чтобы коммуникация с кем-то новым прошла менее успешно, не хочется.       Солдат осознает наличие некой лакуны в своих мыслях, но пока что учится ее избегать: стоит начать думать о собственных целях, собственной миссии, задаче, планах – в висках и у основания черепа вспыхивает боль.       Он обшаривает квартирку – тесную, как шкаф – кое-как принимает вонючий душ, находит в одном из шкафов немного консервов, в сумке у Стива – какие-то странные пакетики, патроны и несколько пайков. Делает, как научился, еду. Он ничего не помнит, как делать, и потому заново открывает предназначение консервного ножа и некоторых других предметов.       У него постоянно болит голова.       Чем больше приходится думать, даже не о себе, тем сильнее.       Днем он делает вид, что дома никого нет. Стив говорил, еще до того, как его совсем залихорадило, это важно – могут придти спросить, почему он дома в рабочее для всех время. Днём Солдат гасит свет, не шумит, не трогает ничего, что может уронить. Сидит со Стивом, вытирает ему пот со лба. Когда в дверь стучат, он готовится к атаке, но стучавший уходит.       Ночью Солдат выходит наружу. Консервы и пайки кончились.       Он крадет еще – Солдат хорошо умеет красться, хорошо умеет проникать в закрытые помещения, отлично видит в темноте. Это, кажется, было нужно, чтобы убивать. Но убивать он не хочет.       Не хочет.       Он делает еду себе и Стиву. Лекарства найти сложнее. Он перечитал названия всех, что нашел у Стива, и даже растормошил того, чтобы понять, какие нужны. Он не умеет ухаживать за людьми, вроде – не должен уметь, но действия такие привычные, что Солдату немного страшно.       Действия выходят сами.       Он умеет все это, разные вещи – слишком хорошо.       Хотя не должен.       Должен – убивать. Но... да, не хочет. Это очень прилипчивая мысль, словно чужая, как камушек в ботинке, куда не иди, наступишь все равно на нее.       Хочешь-не хочешь, должен – не должен. Там где-то сбой.              Стив просыпается на утро третьего дня.       Это самый рассвет, и на удивление солнечно – такой редкий, редкий миг, когда солнце теперь вообще видно! Оно будит Стива, и тот разлепляет тяжелые веки, радуясь, что снова способен мыслить не отрывками.       За столом у его кровати, уткнувшись лбом в сложенные руки, спит его друг. Тикают часы. Все хорошо. Наверное, мать скоро придет и что-нибудь приготовит поесть (ей нужна помощь, конечно, это лучше делать самому Стиву, но иногда, и попеняет Джеймсу, что тот опять засиделся у них допоздна и не следит сам за собой – ведь если он будет так делать, он станет таким же «рассыпучим», как Стив. Что им обоим надо бы больше гулять, и Джеймс скажет «да, мэм». И даже не будет снимать Стива на телефон и слать ему же с подписью «панк».       Стив улыбается.       Джеймс поднимает голову – худое небритое лицо выглядит больным, солнце играет бликами на железной руке. Морок развеивается, это же давно не дом. Дом смыло, страну - тоже, все мертвы. Нет никакой матери, задерживаться негде, человек за столом раза в три мощнее Джеймса, и вдобавок имеет протез.       И только одно не желает уходить и выветриваться – его глаза и лицо.       - Джеймс? – тихо зовет Стив.       Он всегда был уверен, что будет способен отличить момент, когда сойдет с ума. Что галлюцинации может вычислить, что бред не будет логичным.       Лицо Джеймса, здесь и сейчас, нелогично. Депрограммированный Солдат за его столом – нелогичен. Консервы с качественным мясом, которые стоят на столе, тоже нелогичны – у Стива таких нет, почти весь Лагерь давно питается пайками...       - Джеймс?!... – зовет Стив немного громче, напрягая севший голос.       - Да? – отзывается Солдат, вскидываясь, и поворачивается к Стиву.       Да, он сам дал ему... такое имя. Вчера. Или не вчера. У Стива все путается в голове. Слишком знакомое лицо. Наверное, так мозг и предает нас – просто отказывается показывать правду, подсовывая то, что хотелось бы видеть. Всё из-за Старка и слишком долгих поисков.       - Подойди... сюда. Пожалуйста.       Солдат подходит, вернее, просто сгружается на колени перед кроватью.       У него несколько мелких шрамов, запавшие щеки, слишком длинные волосы; он небрит несколько дней. Но это он.       - Бак? – спрашивает Стив. – Это ты?       Солдат молчит.       - Эй, Солдат.       - Да?       - Ты говорил, что хочешь знать, кем был.       - Да. Я хотел бы.       - Мне кажется, что я тебя знаю. Тебя и правда звали Джеймс, - Стив вдруг прикусывает губу, пока слова не полились потоком, затапливая его всего. Осторожнее, надо же осторожнее, вдруг...       Если он и сошел с ума, то это, наверное, даже к лучшему. Не придется разочаровываться. Был бы это на самом деле Баки, Стив бы обнял его, Стив бы заставил его вспомнить все то, что заставил себя самого... нет, не забыть. Просто вспоминать было слишком больно.       Он говорит.       Вываливает в это лицо, теперь такое четкое под лучами солнца, всё, всю боль, все одиночество, весь ужас, всю радость, всё, всё...       Или ему кажется?       - Меня звали Джеймс? – прерывает его Солдат. – Расскажи.       Стив понимает, что забылся в лихорадке и не сказал ни слова, просто шевелил губами.        - Тебя звали Джеймс Барнс. Я называл тебя Баки. Ты исчез пять лет назад, когда достроили стену. Ты говорил, что стена – это зло. Ты боролся с этим, я боролся, мы с тобой знали, к чему все приведет. А потом они стали просто стрелять. ЭВГ стали стрелять по гражданским. Потом – отправлять на сортировку. Мы знали... Господи, Бак. Это ты. Это же ты, а? Ты правда не помнишь ничего? Помнишь мою мастерскую? Помнишь... колледж, Бак?!... Или это слишком давно... вспомни, мы сделали плакат для протеста против сепарации Города, я сделал эскиз и не мог его перевести, и ты переводил по квадратам, и материл меня, а я лежал на твоей кровати... и думал, что ты прав, каждое слово, но плакат получился такой классный... печать – это же дорого. Помнишь...       Солдат вдруг вздрагивает и подносит пальцы к вискам.       - Нет. Нет, нет, молчи.       - Что такое? – Стив приподнимается на локте.       У него в глазах - осколки и серое небо, надежда, а еще – страх.       Страх, что всё это лишь бред от слишком высокой температуры.       - Я – оружие. Я – порядок. Я должен приносить порядок... – бормочет Солдат, и это именно тот голос. Усталый, с зацикленно-упрямыми интонациями, но Его.       Его....       - Ты жив, Джеймс. Жив.       - ЭВГ – это порядок. Это жизнь. Это...       Он повторяет какие-то штампы, его глаза стекленеют, до того, что становятся какими-то рыбьими. Стив тихо рычит, пытаясь крикнуть,касается его правой руки, вцепившейся в отросшие волосы, но это не действует, и Стив дает ему пощечину. Это слишком, но Солдат затыкается.       - Никто не смеет тебе приказывать, что делать! Ты свободный человек, Джеймс! Ты ушел. Слышишь?! Очнись, Баки...       Джеймс медленно качает головой.       - Я не уходил.       Стиву кажется – это истерика. Он пытается сползти из кровати к нему на пол, одеяло сползает, ему мучительно холодно, Солдат поправляет это одеяло.       Автоматически. Так нужно.       Оба смотрят на аккуратные складки. Они оба их уже видели. Много раз. Не это вот конкретное грубое одеяло, но...       - Кто ты? - спрашивает Стив у человека с металлической рукой.       Человек этот какой-то другой, другой и свой, с ним что-то сделали, он даже стал выше ростом, он другой, другой, другой, он не может быть другим.       Стив вдруг понимает, что у него перед глазами снова все плывет.       Ему дурно, и он хочет спать.       Он отключается, с тихим стоном упав на подушку, но успев взять Солдата за руку.        Проходят часы.       Стив не видит, что Солдат делает – он ходит кругами, мечется, пытается... забыть и вспомнить одновременно, и не подходит к его кровати, словно может обжечься о тоненькую, разметавшуюся на ней фигурку.       Обжечься - можно. Это он понимает, когда все-таки подходит, и касается его лба, горящего, мокрого. Касается зачем-то впалой груди под взмокшей рубашкой, и злится, злится до одури...       Потому что должен что-то вспомнить. Обязан. Потому что очень больно, но он не знает, почему. Слишком хорошо его вытрясли.       И он снова вскакивает и ходит взад-вперед, не решаясь больше касаться.       Иногда Стив просыпается.       Лихорадка мучит его, жжет, лекарства уже начали помогать, но нужно теперь просто ждать, и Стив ждёт, и смотрит, как Джеймс Б. Барнс, Джеймс Винтер, JW-17 сходит с ума в его маленькой стылой комнатушке.       Снаружи сыро и больше нет солнца. Снаружи умирает день.       - Кто ты, Джеймс? – спрашивает Стив пересохшими губами.       Ему хотелось бы услышать ответ – ответ, который может быть только один.       Ключик к его собственной комнате призраков, которая все еще заперта, потому что стоит замку щелкнуть, дороги назад не будет, и это может убить. По-настоящему. Вернее, чем лихорадка или болотные гады.       Солдат останавливается, молчит и смотрит на Стива, а потом улыбается, и от его улыбки мороз по коже.       - Я – оружие.       - Баки, ты не должен быть таким. Ты можешь бороться. Никто не должен тебе приказывать. Баки, я прошу тебя... ты помнишь меня? Я Стив Роджерс.       Солдат качает головой.       - Нет разницы, кто приказывает, оружие стреляет. Я хочу оставаться оружием, потому что меня так сделали. Ты пытаешься вернуть человека? Ты его знал? Он, наверное, умер. Умер, Стив Роджерс, потому что пустил себе в башку пулю! Хочешь, покажу? ЭТО я о нем вспомнил!       Он дергает Стива за руку и сует в свои грязные волосы - на виске шрам, не исчезнувший, как все шрамы после. Солдат слишком хорошо знает этот шрам. Он его помнит.       Солдат помнит слишком мало.       У Стива комок в горле забивает способность говорить, но Солдат все равно рядом и смотрит в глаза - у него, Солдата, глаза ледяные, почти веселые, с ненормально широкими радужками, истерическая улыбка коверкает чувственные губы, делая Солдата жутким.       По-настоящему жутким, потому что предохранители у него не предусмотрены.       Стив пытается понять, почему так близко подпустил к себе этого человека. Может, потому что выбора не могло быть? Это Джеймс. Сомнений уже нет. Это... в то же время – не Джеймс. Это гораздо хуже.       Джеймс – жертва ЭВГ?...       Катастрофа катастрофой, но никто не имеет права творить подобное с людьми. Даже ради выживания – есть другие методы, чем выводить новую породу людей вот таким образом. Стив помнит речи, которые потом перестали произноситься, наверное, потому что началивоплощаться в реальность, а это уже стоило прикрыть.Речи о том, что ЭВГ даст Городу новых людей – тех, кто будет защищен от боли и заразы. Тех, кто составит новое, более совершенное ядро возрожденного человечества.       Тех, ради которых приносятся все жертвы.       Они с Джеймсом боролись. Сперва против потопа, потом против новых правил.       Всегда вместе.       Стив гладит Солдата по волосам, заставляя себя тронуть его шрам на виске, смотрит ему в больные эти, странные, страшные глаза – Джеймсу приходится наклоняться для этого.       И он наклоняется. Трется щекой о ладонь Стива, очень потерянно, очень... голодно.       Он же ненавидит, когда его касаются – почему так?       Стив гладит его сам, ласково. Он еще никак не может поверить.       Когда он наконец верит, то плачет.       Обнимает Солдата – плохо промытые волосы, рваная форма, засохщие бурые пятна – и беззвучно глотает соль.       Что с ним сделали. Что? ...       - Мы с этим справимся. Справимся, Бак. Я знаю, кого попрошу. Он мне должен. Хорошо так должен, на самом деле. Только не уходи больше никуда, Бак. Будешь здесь?...       - Я не уйду.        Башня       На четвертый день дверь вскрывает Наташа.       Ей, в общем-то, почти прямым текстом дали задание удостовериться, что от пропавшего при облаве Роджерса осталось что-нибудь, не очень мешающее использовать помещение с большей пользой, чем проживание самого Роджерса.       Когда она входит, то обнаруживает у своего сердца дуло.       - Нам нужно добраться до Башни, - говорит Стив.       - Мне нужна Алая Женщина, - говорит Джеймс.       - А губа не треснет? – отвечает обоим Наташа. – Что это за тип? Роджерс, почему ты в кровати? Ты, парень, убери от меня ствол! Если тебе нужна баба, приставай к фермершам! И рожу покажи!       - Убери от нее ствол, - просит Стив.       Джеймс повинуется. Он снова надел респиратор и очки, так что вид у него и правда подозрительный. Правда, шевроны ЭВГ на форме он срезал и соскоблил значок с респиратора. У него есть еще один, на металлической руке, но его отскрести сложнее. Но рукав спасает.       Стив, закутанный во всю свою наличную одежду, сидит на кровати. Ему все еще дурно, но кризис миновал.       - Вот ведь дерьмо, - ругается Наташа. - Роджерс, ты что, нанял телохранителя?       - Нам нужно в Башню. Я заплачу, чем захочешь.       - Очень щедро от того, у кого нихрена нет. Хм. Вот это ружье – без номера?       - Да.       - Хм. Отдашь, когда доедем до Башни. Надевай штаны. Идти можешь?       - Могу.       - Ну окей. Подходите, тогда, на мостки у аптеки, только тихо и через полчаса. Заметь, Роджерс. Я тебя не спрашиваю, какого хрена происходит. И про Старка тоже.       - Я заметил. Наташа, что ты делаешь в моей квартире, запертой на замок?       - Проверяю, может, ты наконец помер и можно тут устроить музей живого классика, - огрызается Наташа. – Меня послал генерал, посмотреть, почему тебя не видно после облавы...       - Потому, что ЭВГ за всё заплатят, - неожиданно вскидывается Стив. – Наташа, ты не видишь? Это же фашизм в чистом виде. Мы это проходили, весь мир это уже проходил, и это снова... повторяется.       Наташа смотрит на него так, словно с ней заговорил шкаф.       - Роджерс. Как ты намерен заставить кучу чокнутых головорезов с промытыми мозгами тебе «заплатить»? И за что? Прости, я простая, слухи не слушаю, знаю, ты картины свои потерял при зачистке территории для строительства Лагеря, и вроде как почти что возглавлял сопротивление сепарации, но мало ли, что брешут...       - После этого ты спрашиваешь, почему всем интересно, сдох я наконец или нет? – Стив поджимает губы.       Ему не идёт.       В этом что-то плохое. Солдат это видит, но рыжеволосая женщина – не Алая, и он не знает, какая задача сейчас важнее.       - Ладно. Через полчаса. И пусть этот намордник снимет... заметно же.       Наташа выходит.       Джеймс спрашивает, можно ли ей доверять.       Стив не знает, но без Наташи они никуда не попадут.       Просто потому, что сейчас чем проще, тем лучше.              Наташа крадет катер - даже «заимствует» у кого-то из своих. Иногда охотники тренируются отлавливать гадов в заливе. Или их просят зачистить какой-то участок. Наташа смеется, что таких вот дурней, как полицаи ЭВГ, лучше бы не на людей натравливали, а и правда на мутировшую рыбу.       Плывут долго. Около часа. Солдат умеет рулить лодкой, но приходится прятаться, и идти вдоль «берега», то есть участков, где крыши и верхние этажи небоскребов торчат из воды. У одного из плавучих островков - куча мусора, слипшаяся в лепешку - на катер нападает стайка визжащих «щупачей», и тут пригождаются оба ружья и сам Солдат. Они с Наташей хорошо смотрятся в паре. Эффективно.       Башня показывается перед ними как-то вдруг, сразу - выступают из тумана навороченные вокруг нее коммуникации, вырастает сама обшивка.       Стив видит на ней следы зарядов из ружей, черные косые линии с характерным краем, словно углем провели по холсту - грубо, резко. Ему не нравится. Но он говорит Наташе оставаться в катере, а Джеймсу идти с ним. Слышны звуки перестрелки, но на дальнем доке.       Старка – атакуют?       В нейтральной зоне?...       Код на задней двери все еще работает. Но Стива никто не впускает. Дверь просто распахивается, из нее вырываются люди в форме ЭВГ, трое, нет, четверо, и наталкиваются на Солдата – тот же действует рефлекторно. Стив только просит не убивать их. Солдат слушается.       Люди, кажется, узнают Солдата, и один успевает вскрикнуть. От ужаса. Стив не мог ослышаться. Не увидеть – мог, а ослышаться – нет. Ему немного тошно от себя. Полуслепой художник. Всё было лучше до взрыва перед глазами.       Забравшего Баки.       Забравшего смысл бороться до конца.       Наташа не вмешивается – не хочет стрелять и привлекать внимание.       Когда Роджерс и Солдат поднимаются в лабораторию, там у лестницы – тоже двое из ЭВГ. Солдат снимает этот пост, быстро вырубая их головами о стены.       Это что-то новое. Раньше в Башне не было никого, кроме людей Старка и роботов.       Стив смотрит, как Солдат работает - так же хладнокровно, как тварей, он устраняет людей. Больно. Очень больно смотреть на его руку. На его тело. Стив рисовал это тело много, много раз, Стив его знает. Все движения. А теперь видит, что не знает ничерта. Джеймс двигается иначе. Дергано, ломано, расслабленно и эффективно - люди вырубаются от таких движений, и больше не встают. Джеймс, которого Роджерс знал, чьи черты изучал, карандашом и.... не только...       Тот умел драться, но только потехи ради. Ну или с хулиганами. Убивать – не умел.       Старк на своем месте. Он всегда на своем месте. Только теперь и правда пьян – вернее, на той степени трезвости, которая идет сразу за большой злостью.       - Ты еще что здесь делаешь,Жанна ДАрк?! – шипит он на Стива. – Еще и притащил кого-то... Ты вроде давно не берешь натурщиков... или у натурщиков?... - он смотрит на хмурого Джеймса, отпоровшего шевроны ЭВГ, но не узнает.       Впрочем, и не должен.       Стив опирается на его железную руку, скрытую курткой, и старается подавить желание послать Тони к черту сразу.       - Придержи язык,Энтони. Ты можешь... я тебе могу предложить отличную сделку. Ты как-то говорил, что хотел бы пообщаться с кем-то... рядовым из ЭВГ. Изучить, проверить, как они используют... то, что ты им дал. Чтобы понять, как это исправить.        - Поздно, Роджерс. Их тут теперь сотни – бесплатные образцы припёрлись! Думают, что смогут со мной справиться. Хотят, чтобы я не перекрывал воду никогда. Даже, когда нужно что-то чинить. Построил вторую трубу. И все прочее. Бесплатно, конечно. Я тебе говорил, что нельзя подаваться. Нельзя! Они расползлись по этажам, как мыши по сыру – блядь, как я хочу хорошего сыру, а? – а придется выкуривать этих милитари-маньяков из собственного дома.Так о чем ты хочешь так срочно поговорить, Рыцарь Печального Образа?       Стив отталкивает Солдата и подходит к Старку вплотную.       Старк старше его, шире в плечах почти в два раза и крупнее. Но Стив подходит с таким видом, словно не он несколько часов назад валялся в горячке – и способен испугать не только упрямством.       - Я нашел человека, которого искал. Оказывается, его не убрали. И ты мне поможешь его вернуть.       - Да-а?       - Я уже рассказывал. Давно тебе рассказывал, что ЭВГ никого не могут спасти.       - А я, Роджерс? Что я должен делать, когда ты вламываешься сюда, будто я принцесса в замке? Ты, что ли, спаситель? Ты плюнул на эту роль. Все знают.       Стив дергается, словно хочет его ударить. Наверное, этого бы не случилось, но Солдат рефлекторно перехватывает его руку.       - Плюнул, - снизу-вверх четко произносит Стив, а выходит так, словно это он выше. - Потому что не справился с ней. Но нельзя делать из своих ошибок кандалы. Энтони. Ты поможешь мне? Нам?       - Ты про него, что ли?       Стив кивает.       - Твою же мать, а? Парни, у меня вообще-то Башня рушится, а вы тут цирк устраиваете...       Стив сверлит его глазами. Солдат молчит и держит Стива за тонкое запястье. Ему здесь не нравится, но он стоит заткнувшись и оценивает происходящее: Солдат выше Старка ростом, но он не знает, кто такой Старк, хотя фамилия что-то напоминает – как обычно, еще кучку пепла, рассеивающуюся при касании.       - Какой у тебя номер, парень? – устало морщится Тони. – Сними эту штуку с лица. Здесь чистый воздух. Был бы грязный, я бы умер уже.       Солдат называет. Выплевывает буквы и число. Как кровь после драки. Стаскивает респиратор. Респиратор положен по уставу. Какому?....       - Окей, - Старк садится за компьютер. - Знаешь, Роджерс, если Город не соблюдает мои правила, это плохо для Города. Если ты гарантируешь, что отстанешь от меня сейчас, я солью вам архив, и делайте, что хотите, могу даже подарить вон тот лэптоп. У него экран треснул, но вам же не порнушку на нем смотреть?       - Спасибо, - сухо говорит Стив. .       Руки Старка летают по интерфейсу. У него нет ни времени, ни желания всем этим заниматься, но хватает ума понять, что ситуация выгодна. Роджерс - это небольшая ниточка, но в прошлый раз собрал нехилую кампанию протеста, жаль, что все провалилось.       Он ставит данные списываться.       Предлагает Стиву виски. Тот отказывается.       - Стоите, как будто это твой бойфренд. Расслабьтесь. У нас около часа, можете присесть где-нибудь, или прилечь, но не увлекайтесь....       Когда Стив пытается сесть, то спотыкается. Солдат его держит, успевает подхватить, но из рукава куртки выглядывает металл, и вот тут Старк уже смотрит внимательнее. Он выглядит не лучше других, этот Старк, такой же бледный от сырости и недосыпа, с отрицательным иммунитетом – зараза опасна ему, как почти всем. Но когда у него загораются глаза, то Тони почти... прежний уверенный нахал.       Когда-то он обещал Стиву денег за свой портрет.       Много.       Стив не писал портретов. Никаких. Кроме Джеймса, но об этом Старку знать не обязательно.       Ему вообще не обязательно знать, особенно, что тот портрет значил.       Если бы только Джеймс вспомнил, но Джеймс...       Стив понимает, что слишком болен и шокирован, чтобы мыслить трезво. Что всё слишком быстро, и будь у них время где-то отсидеться в комфорте, наверное, все было бы иначе. Но времени нет. Как и комфорта. Это вообще устаревшее понятие.       Старк велит Солдату сесть в кресло – с виду довольно обычное, по крайней мере, без зажимов и прочего – и пристегнуть к живой руке браслет, а к вискам провода на присосках. Последнее вызывает у Солдата гнев, и он рычит, чуть не разнося приборы и лабораторию. Старк просто ждет.       Потом предлагает снова. Объясняет, что это чтобы вспоминать, а не чтоб помнить.       Солдат садится в кресло. Стив держит его за правую ладонь. Солдат смотрит - смотрит, что копируется. Смотрит внимательно. У него испуганные глаза, а когда механизм заэлектродами чуть-чуть жужжит, Солдат мычит и напрягает жилы на шее. Но это не может быть больно, даже неприятно – едва ли. Просто сканирование. В чем дело?...       У него болит голова.       Он засыпает.       «Ты не хочешь больше убивать», - говорит ему Алая Женщина, там, между ударами крови в виски, где-то затаившаяся среди нейронов, пытающихся возродить обугленные связи. Алая Женщина не приносит боли, и Солдат ей не верит – когда хотят убедить, то делают чертовски паршиво. Порядок приходит сквозь боль. Хотя почему избавиться от охраны было так просто? Он не убил охранников, Стив бы был против, но, если бы Стива не было, он предпочел бы не рисковать и свернуть им шеи.       Ему нужна Алая Женщина. Его миссия.       Он пытается читать файлы, мелькающие на экране перед его лицом, и видит пустоту: его лицо отражается на зеркальном экране, отражение смотрит, словно целясь в него, он заряжен, и осечки нет.Солдат не знает, как выглядит лицо наблюдающего за ним Роджерса. А вот Старк внимателен. Его очень, очень интересует как бывший художник, так и рука его приятеля. Но у него еще будут шансы… спросить с них должок. Пока что ЭВГ в Башне волнуют его больше, потому он занят оживлением своих роботов.       На стенах лаборатории есть несколько картин.       Стив уже привык к ним и не замечает, это его картины, наверное, последние из уцелевших, но кому уже дело. Сейчас он написал бы что-то совершенно, чудовищно другое.       Например, лицо спящего Солдата.       - Я не знаю, смогу ли вообще что-то сделать. Я скачиваю вам просто гигабайты архива, можешь не благодарить, а ему устраиваю шорох в голове, - говорит Старк между делом, - Пока сканирую. Медотчет тоже получишь. Роджерс, на какой помойке ты нашел этого типа?       - Это Джеймс Барнс. Герой сопротивления. Ты знаешь, кто он.       - Ничерта я не знаю про ваши социальные игрища. От хиппи с плакатами никогда не было пользы. Дал бы ты своим людям ружья и патроны, желательно, моего производства, и может быть, не бегал бы ко мне за лекарствами и прочей дрянью, потому что перестал быть нужен «простым людям»!       - Не тебе судить.       Им не очень хочется разговаривать.       Солдат просыпается через полчаса.       В глазах у него пустота и морозь. Гладкая-гладкая, опасная, как молодой лёд.       Один из электродов, Стив это видит, попал на шрам от пули. Это, наверное, больно?...       Страшно?... Затёршиеся понятия.       В этом мире.       - Я дам ему документы. На какое хочет имя. Слышишь, зомби?       - Не смей так его называть.       - А ему разве не плевать?       - «Он» тебя слышит, - каркает Солдат. – Дай мне... ту штуку.       Солдат что-то пишет, не показывает Стиву, отдает планшет Старку. Тот забивает данные в компьютер и распечатывает паспорт категории С. Он будет годным, если кому-нибудь не придет в голову проверить подлинность чипа.       У Стива есть такой.       Стив подходит забрать документ, потому что Солдат отвлекся, заметив на стене картины. Стив заглядывает в паспорт и видит имя - Джеймс Винтер.       Солдат стоит у прозрачной колонны, зачем-то гладя кончиками живых пальцев холст и масло, складывающиеся в языки живого огня; подойдя к нему, Стив оглядывается – Тони снова в компьютере и занят. Тогда Стив подвигается ближе и проводит Солдату ладонью по спине. У него дежа-вю – Джеймс, смотрящий на «Зарево», и этот жест.       Тогда спина была обнаженной, а ладонь куда более уверенной.       Сейчас Солдат ощутимо напрягается – но не сразу, и эта лакуна в пару секунд дает надежду.       Вспомни, Баки.       Пожалуйста. Хоть что-нибудь.        Повешенный       Старк дает им координаты места, где можно переночевать.       Роботы уже кое-как очищают Башню, но Старк зол – он не хотел показывать, что роботы сохранились.       Ему нужны переговоры, и не до Роджерса – один против всех громко сказано, но чувство у него именно такое.       Солдат прихватывает сумку с компьютером и идет за Стивом. Тот лучше ориентируется в Башне и ее переходах, а еще Стив почему-то берет его за живую руку – Солдат этого боится, это что-то значит, что-то важное, очень важное, но понять бы, что.       Стив больной и хрупкий.       Солдату приходит в голову, что в Башне должен быть лазарет, и он заставляет Роджерса сказать, где, а потом и пойти, не удержавшись и снова взяв его на руки – снова услышав протест, но уже какой-то ненастоящий. Кашель сильнее протеста.       Солдат боится самого вида медицинских приборов, но это вызов – и на него нужно ответить. Стив в этом нуждается, всегда нуждался, память болит, как рана, из которой достают осколки и дроби. Ему нужна помощь.       В лазарете никого нет. Солдат усаживает Стива на койку и пытается вспомнить, что здесь зачем – что же нужно? Голосовой интерфейс хорошо помогает.       Роджерс странно на него смотрит, когда расстегивает рубашку для того, чтобы измерить давление и прослушать легкие. Солдату не нравится, что его трогает робот, и он подходит помочь сам. Касается его живой рукой, почему-то на автомате гладя его у шеи, так, чтобы поправить волосы, и отдергивая пальцы.       Что это, что это, что, черт возьми, откуда он помнит?       Помнит худые плечи, родинку под ключицей, вкус вина и запах масляных красок, и смех – они смеялись, умели, и было еще другое.       Что-то странное, сладкое, жаркое, от чего ноет в груди.       Что?...       Стив молчит, только ловит его взгляд. Робот делает ему пару уколов, ему больно, но он привык – они оба привыкли, только раньше было не так. Солдат садится на пол, поджимая под себя ноги. Голова болит, раскалывается, словно не хочет уже ни впускать, ни выпускать слова и картинки.       Ему кажется, что мир горит, и он вспоминает выстрел..       - Зачем, Стив? – это первое, что он спрашивает.       - Что «Зачем»? Ты хотел узнать, Бак.       - Я ошибся.       Солдат встает и пинает какую-то канистру.Медробот попискивает.       Так тихо. Тихо-тихо. Вокруг них – вода, проглотившая Город.       Вокруг них – ночь.       - Что ты уставился?....       - Я... я просто не могу поверить, что ты наконец вернулся, Баки.Я думал, ты умер. А они взяли тебя. Я видел, как в тебя стреляли и как ты упал. Потом у меня перед глазами взорвалось что-то... Когда я очнулся, там были только мертвые. И этот кусок баржи потом затопили. Отцепили и просто пустили дрейфовать по заливу, где его сожрали и пустили ко дну твари. Что я должен был думать? Я искал тебя! Ищу до сих пор!       - Да ничего ты не должен был.       - Господи, Джеймс...       Солдат разводит руки в стороны. Словно показывает себя – небу сквозь металлическиепереборки Башни, Стиву.       - Я не уходил сам, ты знаешь? – говорит он. – Я не уходил из ЭВГ сам.       - То есть?       - Я не хотел уходить.       - А чего хочешь сейчас?..       Стив немного не понимает.       Если Джеймс не уходил, значит?...       - Чего я хочу? - Солдат подается вперед и берет Стива за хрупкое горло, словно это единственный вид прикосновения, оправданный хоть как-то.       Это почти ласково.       Почти.       Железные пальцы ледяные.       – Там была Алая Женщина. Она пришла на болота, и она что-то со мной сделала. Я хочу покоя, Роджерс! Покоя, который вы только что у меня забрали, ты и этот трепач. Удовлетворения. Единственного счастья в моей мутной и дурацкой жизни, что я что-то сделал хорошо. Завершил миссию, пришёл с отчётом - сделано! Долг выполнен! Оружие не давало сбоев, а теперь я ничего не понимаю...       - Баки, ты не должен...       - Должен!       Солдат встряхивает его – то есть хочет встряхнуть как следует, но в ужасе от того, чтобы причинить ему вред, и Стив даже не сопротивляется, только касается его руки – от чего Солдат выпускает его, испуганно, как в ловушке.       -Даже если все так, как ты говоришь - меня подобрали, спасли мою грёбаную жизнь, дали протез, конуру и забвение. Забвение – это плохо?... Стив Роджерс, кем бы ты ни был, ты когда-нибудь убивал кого-то просто ради того, чтобы тебя поскорее погасили?       Стив смотрит ему в глаза.       Стив видит – Солдат помнит.       Что-то помнит, очень мало, и это ест его.       Слишком мало. На самом деле, ничего. Все не так.       Стиву очень хочется прикоснуться, но он такой низкий, приходится задирать голову. Баки наклоняется – так, что его волосы щекочут Стиву лицо.       - Джеймс. Я все тебе расскажу... Баки. Бак, не... успокойся, пожалуйста. Успокойся.       - Я ошибся. Они возились со мной достаточно, чтобы я кусался по команде. И что теперь?       Он улыбается, разбито, треснуто.        - Кажется, мы и правда протестовали против чего-то. Я помню баржу и большую толпу. Тебя, кажется, тоже. Это не важно. ЭВГ меня сделали цепной собакой, и я хочу ей быть. Стоит снять ошейник - я перегрызу себе горло первым. Я не хочу знать, кто я был, когда был жив – и кем я буду, Стив, перестав быть Солдатом, который не сомневается - мальчик из твоего прошлого с кровавыми руками, который не смог вовремя сдохнуть, ликвидировать себя, чтобы не попасть в дурные руки? Мальчик, который думал, что что-то изменит, мальчик, жалеющий себя? Оплакивающий свою жалкую невинность? Или то, что его нашли и подняли не те, кого он ждал, а те, с кем боролся? К черту, Стив Роджерс...       Роджерс поднимает руку и гладит его по щеке.       Это Баки. Это же Баки, БАКИ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, за что они с тобой так?!!       Это его Баки, его друг, озлобленный, преданный всеми, Баки, который никому не верит, и которому не верит никто, Баки, который сам не знает, зачем выжил, и цепляется за полубезумную мысль, дающую хоть какую-то иллюзию смысла – юный, полный жизни франт Баки, который научен теперь убивать лучше, чем кто-либо на памяти Стива, и улыбается оскалом гиены, хохочущей в темноте.Без дома, самого себя и единого аргумента за то, чтобы искать прошлое - он заставит настоящее стать раскаленными углями в самом нутре, если его не остановить.       Баки, которого Стив должен всё-таки поймать, пока он не упал и не разбился снова - и ему сейчас не хватает куда больше, чем те проклятые пара сантиметров его роста.       Солдат отпускает его, словно ошпарившись о ласковую ладонь, уходит, сидит на ящике, на корточках, смотря на Стива из-под спутанных волос, и скалится, скалится...       - Смирно, Солдат, - говорит ему Стив, и видит отблеск в глазах.       Поднявшись с ящика одним гибким, кошачьим движением, Джеймс вытягивает руки по швам, выпрямляется образцово-показательно. Почти. Спина все равно слегка колесом.       Это истерика, да, просто истерика. С ним что-то не так.       Словно жизнь единственно ощущается, когда ему вгоняют спицы в нерв.       Такой высокий, поджарый и тёмный. Видимо, он успел вымыться или это все дождь – волосы больше не висят плетьми, но все равно непривычно, таких длинных у него не было никогда.       - Подойди ко мне.       Стив берет его за руки. За живую руку, потом за железную.       Заставляет снять куртку. Он такой маленький, потому единственное, что дает возможность быть воспринятым серьезно – это уверенность. А Стив уверен, что сошел с ума и до сих пор бредит у себя в комнате. Но это ничего. Остается шанс, что это реальность.       Что Солдат – это Джеймс.       - Вспомни, Бак. Пожалуйста. Ты был рядом так долго. Всю жизнь. Был моим другом.       - Не только, - Солдат вздрагивает и закусывает губу.       - Ты помнишь?...       Солдат опускает голову. Стив снова трогает его щеку, гладит по груди. Так близко. Джеймс стал выше. Почему он стал выше? Солдат неловко его обнимает.       Стив тихо и ранено стонет, вцепляется в него, тонкие руки на черной форме.       Солдат гладит его по спине, ерошит светлые волосы.       Он помнит слишком мало. Закат и запах красок. Прикосновения. Что-то они тогда разрешили себе – почему-то он сам обнажен и цел, и спина не ноет, возмущаясь вставленному в тело железу, и ему хорошо и весело. Стив... такой яркий. Они оба не ожидали, что все может быть так, спонтанно, словно давно и должно было случиться.       Солдат отрывает от себя Стива и изумленно смотрит в глаза.       Это – это он и хочет вернуть?       Что-то другое?...       Трогает его щеку сам и внезапно тянется вперед.       Губы у Стива сухие, тонкие. Знакомые. Очень знакомые. Такие жадные... Солдат подсаживает его повыше, никак не может затормозить – Стив пытается снять с него куртку, Солдат этого не замечает, изучая единственной теплой ладонью тонкое, как у девушки, тело, пока Стив не кладет на себя и левую – прохладную, железную. У него температура.       Стив знает, что лежит у себя в комнатушке, наверное, и вовсе один, комкая простыни, и это бред, потому совершенно расслаблен. Такой бред повторялся сотни раз. Что Джеймс вернется. Что он жив. Жив.       Наконец он расстегивает Джеймсу куртку, не может снять ее из-за ружейной перевязи, только раздергать, поднять ему истрепанную рубашку, тихо, отчаянно ругаясь сквозь зубы при виде каждого шрама – зло, не похоже на себя, сгорая от ярости.       - Баки. Милый мой... что с тобой сделали...       - Стив. Нам пора идти.       - Я так давно тебя не видел.       - Нам нужно выбираться из Башни, Стив. Здесь может начаться ад.       - Баки. Баки. Ад здесь всюду. Посмотри на меня. Единственное, куда мы можем его не пустить – это внутрь нас.       Солдат улыбается ему губами Джеймса.       Солдат… другой.       Плохой парень всегда начеку.       - Я уже пустил, Стив Роджерс. Ад со мной.       Стив протестует, но Солдат уже привычно подхватывает его, наматывает на него одежду и уносит, сминая почти отчаянное сопротивление.       Забывает застегнуться. Просто выносит вцепившегося в него Стива.       Он слышит выстрелы снова и не хочет, чтобы разговоры завели их всех в могилу. А что происходит с Роджерсом.... это можно понять потом.       - Как я задолбалась вас ждать, - приветствует их Наташа. – Живее, голуби. На вас лица нет, но это не мое дело. Куда править?       Солдат говорит координаты.       - Нет, - говорит Стив. – Мы едем обратно. Ко мне.       Оба смотрят на него, но не спорят.       В катере холодно.       Солдат отдает Стиву куртку.       Под ней – истлевшая, хоть и чистая, рубашка. Наташа косится на шрамы, выступающие сквозь прорехи, но ничего не говорит.       Что-то там не так с этим парнем, с обоими, а у Наташи свои дела.        Любовники       Они так и не доплывают до Стива.       Доплывают – до странного длинного стального пера, торчащего из развалин, сухих и почти нетронутых, внутри которых куча нетронутых апартаментов.       Выбирай любой. Бывшая модерновая гостиница с видом на море – вся твоя.       Наташа тут же уходит.       Оставляет их вдвоем. Говорит, что знает, кого привести. И что в Лагерь им больше нельзя. Стив согласен. Согласен даже на тех, кого она готова собрать в качестве помощи.       На тех, кто когда-то... был ему верен. Он такой, этот Роджерс, говорил про него Джеймс Барнс, и смеялся. Умеет вести за собой людей. Умел?...       Стиву нужно лежать еще как минимум день.       Оставшиеся от старого мира и все еще не отсыревшие механические часы на стене в облюбованном ими номере тикают чересчур громко.       Но это придаёт жизни какой-то ритм.       Солдат спит, свернувшись на постланной на полу простыне и вжав голову в подушку.Он не любит кровати. Ружье у него под боком – мало ли, что в этой местности за твари завелись. Неясно даже, из кого они мутируют – из домашних животных? Из людей? Рыб?....       Солдату интереснее, что после сканирования у Старка перестала так сильно ныть голова – но теперь ноет сердце. Зачем Старку в лаборатории такой аппарат? Думать теперь не больно – просто утомительно.       Странные гребаные четыре дня – начиная со склада.       Кажется, Стив Роджерс, сам того не зная, сделал ему подарок, который вряд ли сам оценивает именно так: четыре дня, которые Солдат может четко вспомнить, каждую маленькую деталь без единой лакуны, и это даёт ему огромную лёгкость.       У него наконец-то есть, за что зацепиться. И что вспоминать без боли: просто четыре дня.       Теперь можно подбирать обрывки памяти один к другому. Закрепить шнурок чем-то, и бусины перестанут рассыпаться.       Их много, бусин. И почти ни одной целой.       В том, что Солдат знает о Роджерсе, Стив куда-то идет. Знает, куда хочет попасть, и увлекает за собой, у него все четко с этим, всегда есть правильное и то, другое, которого он не хочет касаться. Дернет упрямо головой и просто не согласится с тем, с чем не хочет.       Стив, которого он видит сейчас, не может исправить слишком многое. Мир вокруг него - не тот, который он выбирал, этот мир просто случился с ним без его ведома - может быть, меняйся Стив вместе с ним, перемены не были бы так заметны, но все маленькие детали кричат ему - хэй, Роджерс, откуда ты взялся? Зачем ты здесь? Чего ты хочешь?       И у Стива еще меньше ответов, чем у самого Солдата, потому что Солдат вообще не привык долго думать, а тот, кто был его началом, привык быстро решать, и теперь, потихоньку сплавляясь в одного, они не очень-то пекутся о глобальных вопросах. Им, Джеймсу Винтеру, хочется жить на свободе, а уж как именно - станет понятно в процессе.       Правильно ли то, что Джеймс Винтер хочет жить, его не волнует. Он хочет. Этого достаточно.       Хотя над этим стоит, наверное, подумать.              Стив пытается что-то рассказывать.       Пытается говорить с ним.       Задает вопросы, перечисляя события, не вызывающие отклика. Потом, разочарованный, ложится спать, во сне стонет и мечется, словно его и правда преследуют адские гончие.       Солдат ложится рядом.       Спать в одной постели со Стивом проще - тогда Солдат не видит снов, потому что все время находится в ожидании.       Жеста, звука. Это не напряжение. Но близко. Это дает ему пропустить через себя текущий момент и зафиксироваться - необходимость постоянно реагировать на изменение обстановки.       Он удивлен, но одному – тяжелее.       Как относиться к тому, что Стив все время хочет его тронуть, Солдат не знает, и отстраняется, насколько может, не обижая.       Тело для него – оружие.       Идеальное.       Его не положено касаться вообще.              В памяти Солдата полно горелых страниц, а есть несколько - выжженных дотла.       ЭВГ хорошо старалась, а он прикладывал все усилия, чтобы так спрятать двойное дно, чтобы и самому хорошенько забыть тайник. Человеческий мозг - хитрый инструмент, но с электричеством и химией ему нечего поделать.       Наверное. Они так хотели сделать его идеально чистым сосудом без потери способности мыслить и обучаться.       Катастрофа и потоп – как шанс на новый рывок в плане человеческой селекции? Ошибкой стало то, что ЭВГи правда учили Солдата сопротивляться и восстанавливаться. Учили его тело –тогда еще тело однорукого Джеймса Барнса, лидера движения протеста – терзая всеми возможными способами и требуя, чтобы он вставал на ноги. Сыворотка, изобретенная Старком, делала это возможным. Энтони не думал, что все обернется так – вряд ли вообще знал.       Солдат учился и вставал, в этом не было ничего интеллектуального - валяться в камере, заживлять раны без лекарств и думать, думать, думать, развлекая и отвлекая себя от того, что творится под повязками, пока тело не оправится достаточно, чтобы получить новую порцию «задач», и так без конца.       Что ж, теперь его болевой порог, видимо, вовсе отсутствует.       Однако, ЭВГ не учла всего одно маленькое последствие этих тренировок - Солдат научился выживать и ненавидеть. А когда спохватились, было поздно.       Первое обнуление далось трудно - они только что сделали операцию, поставив ему протез, и вдруг поняли, что парень из движения сопротивления, из калеки ставший оружием, может натворить куда больше бед, чем бывший безымянный узник, стоящий на полочке, в холодильнике, как эксперимент, который удается лишь отчасти.       «Оружие нужно отполировать», - говорилмаленький мерзкий карлик, проводивший эксперименты, и Солдат скалился, давно зная, что остался один на один с этими застенками и сбежать выйдет только в свою собственную силу.       Там еще был тот, второй. За которого сознание упорно цеплялось – теперь Солдат знает, что человек был просто похож на Стива. И то не очень. Но – светлые волосы, отвал лица.       Привычка не отворачиваться.       Спустя столько процедур он все равно помнит первый раз.       Свои фиксированные руки, жгучие иглы повсюду вокруг плеча и внутри, воспалившийся нерв на шее, не слушавшуюся металлическую конечность, пластины на которой норовили встать дыбом, мерзкий привкус капы, которую он сперва выплюнул, за что его били, пока он не отключился - легко бить того, кто привязан - а потом снова засунули в рот, стоило разлепить веки.       Того, кого все-таки швырнул об стену со своей новой – такой приятной – силой.       Хотя к подобному он привык и в целом воспринимал слегка отстраненно - побои лучше, чем инъекции кислот, пытки звуком и бессонницей, когда хочешь разбить себе голову, или супердозы заразы и наркотиков, под которыми не ведаешь, что творишь, а потом сознание возвращается - и ты понимаешь. Побои - это просто побои. Это шанс стать крепче, сыворотка меняет мир, правда. Разворачивает все понятия, но только физически.       Захочешь после этого, чтобы кто-то касался тебя?...       ЭВГ не пыталась короновать ложь какими-либо посулами - ЭВГ просто объясняла, что делает и зачем. Оправданная необходимость. Ты должен понимать, номер 17. Это электрошок, номер 17. Ты слышал, в больницах им лечат опасных психов, но они не умеют его применять. Знаешь, что на самом деле он может делать, как тонко работать?...       Нам нужны те, кто не будет умирать, Солдат. Нам нужны охранники. Полицейские.       Послушные. Безжалостные к старому миру. Верящие в новый порядок. Не знающие другого.       Нам так же нужны новые люди.       Нам нужны те, кто начнется с тебя, номер семнадцать.       Мы проверим, изучим, растащим тебя по атомам, нам нужно понять, что делать.       Порядок приходит через боль. Ты же должен это понять.       Город ждет великое будущее...       То, что они придумали еще, было с одной стороны милосерднее, с другой... лишало его последнего, что Джеймс сохранял - личности, зарубок на сердце, счета, который он мог бы им предъявить - им или Дьяволу в аду, чтобы он дал наконец ему отмщение, потому что бога, судя по всему, не трогают людские заботы.       Они отобрали у него единственный вексель - его память. Его личность. Его дом, родных, его то ли друга, то ли возлюбленного, чокнутого упрямого дурака Стива, движение – все, что можно пронести с собой куда угодно только в сердце.       Но ненависть они не смогли отобрать. Обуздать на время, направить в нужное им русло - да. Но не вытравить. Слишком глубоко въелась, в живые и в металлические кости, как ржавчина, как яд, как обет.       Каждый раз он почти добирался до ответа - и снова умирал на электрическом стуле, стертый, как мел с доски, последним усилием вспоминая несколько лиц - не зная имен, но отчего-то самое ожидание очередного возвращения к точке отсчета воскрешало их ярко-ярко - а потом гасило полностью.       Люди, которых он, наверное, знал.       Люди, которых он убил.              В номере, на отсыревшему полу, пока Стив Роджерс спит и набирается сил, Солдат сворачивается на чистых простынях и сжимает ткань в стальной руке.       Он не чувствует ее железными пальцами, но его воображение дает тактильные ощущения.       Он хочет воспитать свой мозг заново, теперь наконец-то у него есть время. И зацепки.       Что ж, ЭВГ и правда изменила его. Привила странную страсть - выяснять собственные возможности. Он и раньше был не чужд этому – тогда, в той жизни. Художник Стив, постоянно находящийся рядом, не воспринимал бесконечное преодоление своей слабости как вызов - он просто так жил, даже черпал в этом силу. А ему, Джеймсу... иногда нужны были прыжки. Через свои страхи или сомнения.       Ему хочется отмыться.       Он сотен прикосновений медиков, от того дерьма, которым его накачивали, от крови, что на его руках. Он хочет смыть все это, как значок ЭВГ с плеча, который выводил три часа, оттирая, растворяя едкой дрянью для очистки ружья.       Но есть дело, которое он должен сделать еще.       Он достает подаренный Старком компьютер и вбивает свой идентификатор.       Да, конечно. Старк зачистил многое, мстя ЭВГ за вторжение, но еще больше успел... скопировать.       Он находит список жертв, пролистывает его и смотрит на последний номер. Он запоминает пока только число, ему не хочется смотреть имена. Он должен будет вспомнить их сам - каждого из полусотни своих «миссий по постройке светлого будущего». Тех, кто был против создания Города. Тех, кто когда-то с ним стоял лицом к лицу. Ликвидировать в 24 часа.       Число вызывает только пустоту - холодную, тяжелую, как судорога, тянущую.       Такую же, как лицо Алой Женщины.       Он понятия не имеет, кто это.       Он должен ее убить.       Программа все еще работает, привычно не вызывая логических противоречий.       Спокойствие, с которой он понимает, что это совершенно шизофренично – удерживать верными взаимоисключающие понятия – немного удивляет даже его самого.       Он смотрит дальше, натыкаясь на раздел со своим досье. Кое-что ему известно, кое-что - нет. Самая первая видеозапись его никак не трогает, хотя там видно, как ему ампутируют руку из-за паршивой раны и осколка. Фото - тоже.       Но дальше есть вещи, которые он не просто помнит - они до сих пор происходят здесь-и-сейчас. Вещи, которые заставляют его сжать металлические пальцы, и экран компьютера трескается и хрустит, плывя пятнами.       Даже спустя столько процедур, он до сих пор помнит первый раз.       Солдат чувствует, что задыхается. Выдергивает флэшку и прячет себе в карман. Не стоит Роджерсу иметь с этим дело.       Солдат идет в ванную и врубает ледяной душ.       Вода обжигает кожу холодом, это привычное ощущение, оно даже приносит покой. Вонючая болотная вода.       Он лежит там долго, пока почти не теряет чувствительность, потом встает и смотрит на себя в зеркало.Да, так определенно больше похоже на правду, таким, бледным, как труп, как выходец из иного мира, он более правдив.       Он вспоминает, как Стив касался его - и хочется выть.       Что это между ними? Как это вообще возможно?       Стив принимает его. Кажется, даже больше. Не стесняется говорить об этом, но знает ли он, кого принимает? Знает ли он, что изменился сам? Солдат видит его отчаяние перед жизнью, его вызов этому отчаянию, и больше не сомневается, не отражение ли это его собственного знакомства с холодом.       Они оба так и не оттаяли где-то глубоко внутри.       Где-то внутри это все еще происходит – кто-то все еще стреляет, Джемс все еще падает, зима еще не кончилась.       Зима на дворе, Солдат.       Ему хотелось бы дать Стиву согреться, но для этого нужно найти что-то... что-то, что они оба смогут принять. Ненависть сжигает Солдата изнутри, и этот огонь не дает тепла - ненависть - это комок льда в самом центре.       Понемногу он тает,и это похоже на разморозку с недолеченной раной - покой сменяется болью, тупой и дикой, и ты готов на все, чтобы получить обезболивающее, задание и смысл преодолевать всё это.       Еще Солдат хочет, чтобы Стив касался его чаще.       Если это не очередная пытка ЭВГ, но в таком случае... в таком случае Солдат, кажется, готов сдаться, потому что вся его воля уже ничто перед накопившейся усталостью.       Есть пределы всему, и жестокости в том числе.       Можно изломать мозг, вскрыть тело, изнасиловать душу - но что тогда останется?       Думает, какими глазами видит его Стив Рождерс? Вспоминает его застенчивую улыбку, начавшую иногда становиться лукавой, его осторожные худые руки, ищущие покоя. его простые жесты - как он держит кружку или отказывается поправить рисунок, вскидывает голову, поправляет волосы. Вспоминает то, что свежо и то, что проступает сквозь трещины, и отворачивается от себя самого.       Его... жарко, стыдно, одуряюще мало, оглушающе нужно, нежно, глупо.... Что-то там было такое, от чего у него, Солдата, мурашки по коже и перехватывает дыхание.       Когда-то они оба были другими, но у болот голодные, стылые глаза - и смотря друг на друга, они со Стивом на самом деле видят именно их.       Зима на дворе, Солдат...       Прошивает тебя снегом и пулями, а ты и рад, потому что за все это время у тебя было не так много своего - эшафот да камера, да список грехов, каждый из которых оплачен твоей собственной жизнью.       Солдат выходит из ванной, чтобы наткнуться на Роджерса в самом коридоре. Тот коротко вздыхает, но не отстраняется. Солдат тоже.       У Стива постоянно светлая прядь падает на лоб.       Солдат ее поправляет, задевая остальные волосы.       - Эй. Встал?       - Да. Холодно здесь.       - Наташи нет два дня, - говорит Солдат. – Я пойду на разведку.       - Я с тобой.       - Это опасно.       - Я не буду здесь сидеть! Даже не думай.       - И как мне быть?       Стив вздыхает. Он в рубашке с логотипом давно переставшей существовать компании и слишком больших шортах. С одеждой теперь проблемы, даже в Городе. Джеймс – все в той же, с прорехами, форменной майке и форменных штанах. Оба босые, хотя пол выглядит не очень.       - Ты уже не шарахаешься от меня, - говорит Стив. – Кто ты, Джеймс?       - Твой друг, - говорит Джеймс, сам от себя не ожидая. Но ответ верный.       Это ответ на какой-то очень старый вопрос. Другой. Тоже важный. Но.... иначе.       - Да, это правда, - Стив смотрит ему в глаза и вдруг кладет ладони Джеймсу на живот, гладит по ткани, потом под ней.       - Помнишь?.. Это же ничего не испортит. Просто узнаем друг друга лучше.       - Ты точно этого хотел? – спрашивает Джеймс. Он кажется уже спрашивал... но тогда точнее знал, о чем.       Стив смеется и гладит его по плечам, заглядывая в глаза.       Тянет вверх его майку. Солдат качает головой. Его тело – это карта лабиринта, по которому «заводчики новых людей» шлялись всё это время, постоянно забредая в тупик.       Стив снова мягко улыбается и кладет руки Солдата на пуговицы своей рубашки.       Он ничего не стесняется. Чего им обоим стесняться? Мир уже умер, но они, кажется, еще нет.       Солдат слишком мутно помнит, что должен делать. Это что-то, что тело не должно хотеть, но Роджерс не дает ему думать, просто ведет. Да, ведет.       От этого почему-то просыпается... нежность? Так бывает? Солдат удивляется, что оказывается, его эмоции еще сохранились, еще работают, еще не сгорели. Стив так... осторожен. Это странно. С Солдатом нет смысла быть осторожным, он же предназначен для нагрузок?       Солдат вздрагивает под его руками, пытается спросить, что происходит. Прикусывает губу, словно ждёт боли, у него яркие губы, широкий рот, наводящий на грешные – Стиву ли не знать, какие – мысли. Он когда-то был добрым католиком и подумывал, не писать ли картины и фрески для церкви, но потом встретил Джеймса – встретил снова. После армии. Тогда они познакомились. По-настоящему.       Поцелуи жадные, голодные, неловкие – Стив словно хочет всего сразу, ему мало, и Баки тоже мало, но понять, что и почему – невозможно. Они оба отвыкли от подобного. Заставили себя забыть, что это бывает. Рубашка ползет с голых, худых плеч Стива. Он заставляет Джеймса снять майку и сесть, обнимает его – чертовски огромного, что и делать с таким, - долго, внимательно гладит ороговевшую, красную плоть вокруг железа. Прикасается губами. Там есть... весьмачувствительные местечки. Солдат о них не знает. Ничего не знает. Это легко выяснить.       - Бак, теперь ты помнишь? ....       Солдат смотрит в эти ясные глаза, такие странно, страстно-чистые, хотя то, к чему это все ведет, никто из людей не называет чистым. Кроме них двоих, наверное. Стив такой тоненький. Как бы не испортить ничего, не сломать. Не разрушить.       Солдату хочется вспомнить, каким был этот «Бак». Куда не посмотри – всюду разбегаются трещинки, и все еще так странно – когда ты в контакте, но это не бой.       Рубашка Стива падает на пол. Шорты Солдат не трогает, ведет руками по худеньким бедрам. Но они сами так и норовят сползти.       Стив хрупкий и доверчивый телом, Джеймс вдруг вспоминает – Стив и правда мало кому разрешал себя тронуть, орал и злился. А ему – разрешал. Более того, он...       - Мы сделали это первый раз, когда я закончил твой портрет, - говорит Стив, обнимая его за шею. – Он был слишком хорош, а мы – слишком пьяны. Господи, Бак, ты даже пахнешь иначе.       - Пили херес. Ты от него задыхался и кашлял, - Джеймс опускается перед ним на колено, гладит большими ладонями тощие ребра – это ведь ничего, что одна стальная? – Ты всегда кашлял, Стив.       - Херес был отличный. Лучший, что ты смог достать, я знаю. Тебя бесило, что Энтони покупает мои картины.       - Наверное, я ревновал... я же умел? ...Умел?!...       Джеймс прижимается ему лицом к обнаженному животу, Стив гладит его по волосам и тихо постанывает, дрожа. Он одновременно как-то кошмарно беззащитен без одежды и кажется смелым. Очень смелым.       - Умел, Баки. Ты и сейчас умеешь очень много. Пожалуйста... ты же не считаешь теперь, что это... неправильно?       - Что – «это»?       Вместо ответа Стив ловит его губы. Солдату – Джеймсу? – страшно. Стив рассказывает слишком бурно, и он сам... хочет знать все больше. Все это – поцелуи, жесты, дистанция, уходящая от крохотной до огромной, скорее какая-то ласковая истерика. У Джеймса сильные руки. Стива ведёт от этой силы. От самого ощущения.       Пальцы Роджерса у него на ремне, у Роджерса ловкие пальцы, и они знают, что делать, даже сквозь ткань.       - Стиви, - выдыхает Джеймс. -Стиви...       Слово вылетает откуда-то из прошлого. И оно подходит идеально.       - Помнишь, я спросил тебя, кем ты хочешь видеть себя, когда пройдет 5 лет, 10? И ты сказал...       - Каким угодно. Только плечом к плечу с тобой...        Дьявол       Солдат сидит у железной стены амбара, расслабленно наблюдая за людьми, и курит.       На него не обращают внимания – очередной оборванец. Спасибо, что не заразный.       В Лагере у всех полно дел, но, если у тебя лично перерыв, всем плевать - тебе же хуже. Не получишь пайка или чего еще.       Только вот курить лучше поменьше. Сигареты очень заметны – их достают либо Охотники, шнырящие по развалинам, либо кто-то, у кого есть связи.       "Lifegoeson, bra... tralala, thelifegoeson", - вертится в голове Солдата, потому что эту песенку крутят в динамиках в квартире неподалеку, окна открыты и всё слышно.       Хорошая песенка.       Человеческая.       Откуда-то оттуда, где никто не стреляет, и Солдату нравится, что он иногда проходит через то измерение, соприкасается с миром, где солнце все еще жарит, и может быть ласковым, и где не бывает ни затопленных этажей, ни тварей, ни алых и белых потеков на паркете и сладкой вони.       Проходит, как prizrak, и снова растворяется в своем собственном.       Лагерь с утра кажется таким безопасным. Солдата и правда никто не замечает. Люди текут, как река. Где-то в этой реке – Наташа, которую нужно найти. Солдат не знает, как, но знает, с чего начнет. Доберется до Охотников и сделает вид, что хочет к ним.       Вспоминает Стива и поневоле слегка смущенно улыбается и плывёт, но одергивает себя – сейчас нельзя терять концентрацию, а думать о Стиве – это самый верный способ пропустить еще один Потоп.       Солдат пытается вспомнить, зачем люди вообще так суетятся?       Потом – вспоминает. Примерно в тот момент, когда к берегу за считанные секунды причаливают катера с черными бортами и белыми крестами на них, подсвеченные закатом.       Лагерь атакован. Это Вольница.       Солдат смотрит, как выгружаются мародеры, но не выбрасывает сигарету. Сигарет в этом мире осталось меньше, чем пуль. Пусть его застрелят – но он докурит.       - Привет, детки. Сегодня с вами папаша Рамлоу, - мощный силовик в бронежилете выходит вперед. – Мы ищем одного человека. Его зовут Джеймс Барнс, хотя он может звать себя иначе. Выдайте его нам, и мы ничего здесь не тронем. Сегодня.       Солдат слушает собственные приметы. Протез руки, рост и все прочее. Как герой комикса DC, честное слово... «Человек-идиот», выпуск первый. Рамлоу перечисляет их два раза. Все слушают.       Сигарета бесповоротно кончается.       Рядом с Солдатом стоит какой-то тощий работяга, скрестив руки на груди. У него неровные рыжие усы.       Смотрит на него внимательно.       Показывает на люк в пяти мерах левее.       Кажется, это хороший совет. Но нужно забрать Стива.       Вопрос, когда на них откроют охоту,был лишь вопросом времени.       Солдат встает и смотрит на мародеров, черной рекой растекающихся по Лагерю. Он немного им завидует. Они хорошо вооружены. Солдат хочет иметь возможность больше стрелять, это нужно ему, как колыбельная ребенку, как наркотик - слышать выстрелы, без них что-то НЕ ТАК, и он не успокоится, пока это не получит. Он не хочет убивать. Ему просто нужно это ощущение.       Он не хочет убивать, ведь так?       Солнечные блики отражаются от пальцев его руки, привлекая внимание.       Солнечные блики, перечеркнутые длинным алым всплеском, который бывает, если пуля входит косо и артерия лопается - чертова стеклянная терраса не предусмотрена для того, чтобына ней прятаться, и все-таки солдат ждал долго - и сделал выстрел, как надо, но почему вокруг все равно так безмятежно, словно это не он вспорол миру в этом месте брюхо - и весь мир подыхает, как человек в углу, он же должен корчиться и бороться, но он испускает дух тихо, у него знакомое лицо, такое знакомое, он видел его недавно, видел другим и живым, и еще какая-то женщина кричит, пока не захлебывается выстрелом в горло, и пылинки продолжают падать в лучах света, и где-то лает собака, и ветер шелестит ветвями за стеной?... Почему все так спокойно - где есть выстрелы, жизнь не должна течь так сонно, отрицая содеянное???...       Солнечные блики на асфальте и камне, пляшущие на пустом пакетике из-под пайка и белом листке бумаги, на ботинках.       Солдат в чьем-то доме.       Он бежит.Забирается в люк, чтобы пройти понизу. Вылезает в ободранном коридоре, поднимается наверх, выбираясь в старом спортзале.       Нужно успеть. Предупредить.       Это чтобы вспоминать, но не помнить, говорил Старк.       Старк.       Солдат бежит так быстро, как может.              Мародеры проводят в Лагере час.       Потом вроде как убираются, но все знают, что это ахейцы, оставившие троянского коня –отряд из шести человек, бродящий по нижним этажам.       Люди Лагеря – те, у кого меньше всего иллюзий.       Если кто-то и узнал Барнса, то не поверил, что тот жив. Тот, кто поверил – не будут его выдавать.       Мародеры не говорят, зачем он нужен. Впрочем, нет разницы.       Брок Рамлоу, бывший офицер ЭВГ, категория А, выбивает дверь в коридор пинком. Бродить по колено во всяком дерьме, искать всякое отребье и не терять марку – это его работа. Всегда была. Он только вот очень хотел, чтобы его мозги остались на месте. Потому свалил из ЭВГ, как только запахло жареным – и Вольница приняла его, как короля. Может быть потому, что короля там не было.       Была Королева.       Рамлоу никогда не понимал ни целей, ни мыслей Алой Женщины. Если бы она не была такой... странной и не менялась постоянно, он бы попытался... намекнуть, что ему совершенно все равно, что у нее глаза цвета граната, без радужек, или что она способна одной волей заставить людей делать какие-то жуткие вещи. Это даже... изюминка. Самого Брока Алая почему-то не трогает. Но вот других...       Потому он держится почтительно и заправляет тем, чем не желает заниматься она, то есть почти всем. Вольница – большой военный лагерь. Как раз ему по нутру.       Теперь надо гоняться за Барнсом. Брок когда-то видел Барнса. Такой тип, который пытался вместе со своим дружком, не то художником, не то рокером, устроить народный протест против сепарации, а еще раньше тщился оспорить это законными методами.       Кажется, его пристрелили.       Но в мире, где есть мутанты и почти что зомби, воскресшим героям, наверное, самое место.       По мнению Рамлоу, все законные методы – дерьмо собачье, но какое это имеет значение?       Барнс где-то в лагере. Этого довольно.       Луч света выхватывает из темноты тощую фигурку, прикрывающую локтем глаза.       Это явно не Барнс...       - Что это ты тут делаешь, а? – спрашивает Рамлоу. – В канализации живешь, крыса? Не видел тут никого больше? ...       - Нет, - кашляет парень. Кажется, подросток. Видно хреново, фонарь садится...       - Как тебя зовут?       Что-то мелькает в проеме двери слева.       Рамлоу стреляет в тот же момент, как Стив пытается прикрыть эту тень.       Но Стив не успевает.       Луч скользит по чему-то металлическому. Рамлоу ругается, пытаясь добраться до Стива, но коридор разделен решеткой.       - Не смей, - кто-то загораживает ему путь в их сектор, стреляет, не давая высунуться.       Мрачная, упрямая скала.       Рамлоу светит в упор.       - А, так ты кажется тот, кого я тут ищу днем с огнём... Эй, Барнс! Тебя ведь так зовут?       Стив бросается на Рамлоу из-за угла. Тот слегка опешивает и отбрасывает его не сразу – просто не ожидает от дохляка такой прыти.       Солдат пытается помешать ему, но Рамлоу загоняет их в отгороженную часть коридора.       Стив дергает запор на двери. Даже Солдат со своей рукой не может сбить этот чертов запор, его заклинило, другого выхода нет, они в ловушке. Есть маленький шанс протиснуться под дверью, но только для Стива.       Свет бьет в глаза, ослепляет...       - Давай, - толкается Солдат. Стив садится на корточки, сует в щель ноги, проскальзывает внутрь целиком.       - Джеймс, быстрее!       - Иди. Я здесь не протиснусь.       - Тогда я останусь с тобой!       - Иди, я выберусь, - шипит Джеймс. – Встретимся у моста.       - Я сейчас найду, как к тебе пробраться, - Стив шипит еще упрямее.       - У моста.       Стив еще секунду видит в щели, через которую пробрался, подошвы его ботинок, потом они исчезают.       Надо идти. Искать долбаный мост. Солдат конечно способен о себе позаботиться, но Стив в это не очень верит. В то, что что-то хорошо кончается, особенно облавы.       - Алая Женщина тебя ищет, - говорит Рамлоу, когда все стихает. –Именно тебя, Солдат. Ты видимо ей позарез нужен.       - Кто она?       - Потом узнаешь. Видишь, я в тебя не стреляю? Спокойно, чувак. Мы Вольница, а не проклятые полицаи. И помним, кто ты,и кто твой друг. Жаль, он свалил, но думаю, у него больше мозгов, чем кажется. Этот дрищ же Роджерс, да?       - Ты знаешь, где Алая Женщина?       - Барнс, я помню тебя умнее. Если я пришел искать тебя от ее имени, я, наверное, в курсе? Пойдем. Пойдем, чувак. Я тебя отведу.       Он свистит своим пиратам – или как они называют себя.       Здоровенный обожженный тип, но полностью в своем уме.       Никаких стеклянных глаз, никаких чужих приказов. А вот от него – очень много.       Алая Женщина, - думает Солдат. – Наконец-то.       Время пришло.       Что-то расцветает в нем. Такое сильное, что заставляет забыть обо всем. Почти обо всем.       Когда катер Рамлоу проносится мимо моста, Джеймс замечает на этом огромном, титаническом сломанном полотне из бетона и стали одинокую фигурку.       Прости, Стив.       Ты знаешь, я должен ее убить.       А потом у нас все, все будет окей.               Верховная жрица       Ничего о том, как выглядит Вольница, Солдат не запоминает. Алая Женщина так красива.       Алая Женщина гораздо лучше того, что было отпечатано у него в мозгу – как отличаются дичь и та вещь, что псу дают понюхать, чтобы взять след.       Солдат видит ее пылающей на темном фоне – так незначительны, так уходят на десятый план все подробности, кроме нее.       Она манит его разум.       Она говорит, это ее Топь, а она – принадлежит Топи. Что Топь дала ей жизнь. Вторую жизнь, настоящую. Что тварей много, и она, Алая Женщина – одна из них. Что скоро таких будет больше, но она – сердце болота. И Ей нужен мертвец, чтобы дать покой королю мертвецов.       - Ты помнишь, кто приказывал тебе убивать? – спрашивает она Солдата, вызывая в глубине мозга почти привычную картинку, но там не Стив. Там кто-то еще.       Кончики ногтей Женщины скользят ему по щеке. Это почти приятно, но только почти.       Они в каком-то бункере. Нет, в пещере.       Темная пещера, в которой горит настоящий огонь.       - Помнишь человека, которому должен мою голову? – мурлычет Алая Женщина.       У неё подведенные черным глаза, похожие на окна в ад, и красные, красные губы, и красная куртка, а кожа белая, как алебастр. Когда Солдат опускает веки, то видит контуры ее тела, а вокруг – странное, рваное пламя, угасающее, текущее, не стоящее на месте, пламя, которое сжигает его.       Он должен убить Алую Женщину.       Но ему нечего поделать с этим пламенем. Он сунул в него руки – и сгорел. Пламя теперь в его венах, течет вместо крови.       Алые всплески... алые....       - Да, я помню, - бормочет Солдат.       Пламя угодливо выуживает из его памяти картинку. Если бы он сам умел так! Но он не умеет. В его голове еще не все выжжено, но он не умеет.       На картинке генерал ЭВГ Пейрс.       Человек, который никогда не отворачивался.       Он говорит: Алая Женщина снится всем, кроме тебя, Солдат. Он говорит: это угроза. Она может убить таких, как ты. Таких, у которых в голове порядок. Потому что она – это хаос.       - Принеси мне – его собственную, и я награжу тебя ценнее, чем других, - Алая Женщина смеется, словно танцуя. – Я награжу тебя, Солдат. Возможность утолить голод твоей ненависти дорого стоит. Возможность отомстить? Искупить вину, может быть...       - Я еще не знаю, как она велика.        - Ты, и никто другой, убил отца и женщину Старка, помогшего тебе собраться с силами. Что ты скажешь на это, Солдат? Ты это вспомнил и сам, без моей подсказки.       - Мне жаль. Это был не я. Это ЭВГ.       - Это ты, Джеймс. Ты не хочешь убивать, Джеймс. Даже меня. Но ты убил...       - Это был не я! ...       - Ты единственный, из-за кого Стив Роджерс, надежда для многих, столько лет гниёт в обыкновенной депрессии, вместо того, чтобы встряхнуться и заявить о себе, как о достойном противнике. Ты нам нужен. А что нужно тебе? ...       Он видит что-то вроде пещеры или шатра.       Он видит Рамлоу, сидящего в полумраке, нога на ногу, поверх бедра автомат, и внимательно смотрящего на них.       Алую Женщину он видит на расстоянии вытянутой руки. Она хороша. И тоже, как и все здесь, хочет выжить, как умеет.       Потому Солдат посажен на цепь. Это его не обижает. Он привык. Цепь двойная – одна тянется сквозь кольцо в полу, другая – проведена от одного разума к другому. И неясно, какая крепче.       - Я расскажу тебе, что ты должен сделать....       Рамлоу уходит и приходит снова, и говорит, что поймал кого-то, и что ему все это дерьмище не нравится. Алая Женщина морщится. Джеймс морщится вместе с ней и толкает Рамлоу, потому что стоит к нему ближе.       Тот матерится и уходит из помещения.       «Не обращай внимания. Я расскажу тебе, Солдат» - шепчет Алая Женщина. «Они же обижали тебя, эти люди? Я знаю, ты не хочешь убивать – меня. Но Город обижал тебя. Он обижал тварей на моих болотах. Он оскорбляет жизнь, что скоро зародится на затопленных полях... Люди, Солдат, это зараза, которую нужно смыть. Город должен быть уничтожен, и тогда Топь оживет на его старой плоти. Для этого начнем с головы...»        Рыцарь мечей       - Бычье дерьмо, - говорит самому себе Брок Рамлоу.       Ему все это претит еще с того момента, как Алая Женщина решила опробовать свои силы, и взяв под контроль отряд ЭВГ, вздумавший зачистить один из островов Вольницы, сперва пару дней мариновала его у себя в пещерах, а потом выпустила на Башню. В общем-то, на смерть, но ей было явно интересно, будут ли солдаты повиноваться ей до конца.       Кого-то она отпустила, и теперь Рамлоу точно знает, кого.       Все игры с мозгами кажутся ему нечестными. Наверное, так чувствовали себя фехтовальщики, когда люди изобрели огнестрельное оружие. Смысл в мастерстве, если как бы ты ни был хорош, всегда есть способ убрать тебя, даже не подходя?       Что-то, что доконает тебя, как бы ты ни корячился.       Это его бесит.       Он входит в свою палатку – Вольница — это огромное кочевье из плотов, барж, катеров, армейской техники и даже кое-чего летающего, Вольница не стоит на месте, потому до сих пор жива – и смотрит на Роджерса, привязанного к генератору. Генератор неподъемный даже для самого Брока, так что...       Тощий художник поднимает на него глаза. Рот у него заклеен, хоть это и лишнее.       - Эй. Я поговорить хочу нормально. Ты извини, но парни хватают всех, кто шарится ночью вокруг лагеря. Это их работа. Ничего личного...       Рамлоу отдирает пластырь от его лица.       Стив кашляет. Долго. Почти задыхаясь. Рамлоу вздыхает и наливает ему воды.       Из пластиковой бутылки. Это хорошая вода. Вкусная.       Стив пьет.       - Что ты от меня хочешь?       - Хэй! Вообще-то это ты здесь шпионил.       - Я искал своего друга. Вы его забрали. Зачем?       - Затем, что мне так приказано. Поэтому – понятия не имею.       - Тогда отпусти меня.       - Только не вздумай делать какие-нибудь глупости. Ты – Стивен Роджерс, из движения против сепарации. Так?       Рамлоу развязывает веревку. Стив остается сидеть, но растирает затекшие руки.       - Движения больше нет, - говорит он. - Ты выглядишь, как военный.       - Я и был. Мне тут пришла интересная... информация, Роджерс. Будто ты снова решил открыть лавочку.       Стив поднимает на него удивленный взгляд.       - Да. Пока точного плана нет. Но...       - Рыжая русская девушка, а? - Брок садится на ящик и закуривает, самодовольно улыбаясь. –Не спрашивай, откуда знаю. Бешеная баба. Нда. Скажем так, Роджерс. Я сейчас работаю не на самого себя. А хотел бы иначе...       - Кто такая Алая?       - Хер знает. Все, что мне известно, что она была... слегка с присвистом. Со справкой так, если по-честному. Потом ЭВГ грохнули ее брата. Потому что он был еще больший псих, ну, категория D, никак не используешь, да? Это я лично... видел. Вот тут и началось. Ты мне скажи, Роджерс. Почему эта стерва, которая чует, когда ты против нее криво пёрнешь, не отследила, что ты за нами поперся?       - Не знаю, - Стив заканчивает растирать руки. И смотрит на дымящего Рамлоу.       - Нет, ты не понял. Я как-то раз, знаешь, стоял рядом с ней и смотрел, как она проверяет, что может сделать. Такой пацан вроде тебя, танцевал и вертелся, как она хотела. Я и подумал про себя, вот сучка. Я же от этого уже свалил, вроде, а тут из огня да в полымя. А она развернись и дай мне по морде. И говорит – никогда не смей даже думать так.       Стива передергивает.       - Алая Женщина, Роджерс, это Топь. Никто же не знает толком, что за хрень вызвала столько воды и почему это прекратилось. Бомбардировка – да. Но я служил, Роджерс, в таких местах, что тебе в кошмарах не приснится. И я тебе скажу, что тут все через задницу. Ты, говорят, художник, да?       - Был.       - Нарисуй Топь. Все самое хищное и поганое, что сможешь. Представь, что у этого есть только два чувства – месть и желание размножаться. И ты ее получишь, Роджерс.       - Она...       - Болото говорит через нее. По мне так все это долбаный «Джон Константин», если бы я не видел своими глазами, на что способная эта тварь.       Стив колеблется.       - Мм-м. Джеймсу... дали задание. Ликвидировать ее.       Рамлоу вздыхает.       - Он его уже раз завалил и сейчас опять заваливает. Слушай. Я не могу тебя отпустить. И лучше нам пока играть по ее правилам, пока не подвернется случай все закончить.       Стив кивает.       Думает.       Смотрит на тень от дыма, танцующую на стене.       Алая Женщина навещает его немного позже, когда Брок снова уходит проверять посты.       Когда он возвращается, Стива нет.        Иерофант       Джеймс идёт через Лагерь.       Идёт к Городу.       Он знает – нужно начинать с головы.       Идёт открыто, к центральным воротам.       Переставляет ноги немного механически, но ему давно плевать на это – когда впереди есть цель, в механичности такое же удобство, как и в расслабленности.       Его ловят сразу же. И сразу же вызывают Пейрса, словно разыгрывая партию по нотам.       Солдат ничему не сопротивляется. Он узнает людей, что его ведут, но не всех.       Его отряд мертв.       Его отряд атаковал Башню Старка.       Тогда он их не узнал. Теперь его память взломана, теперь она кровоточит, и он улыбается – широко и счастливо. Его миссия провалена.       Первая из полусотни.       - Не думал, что еще тебя увижу, JW-17, - говорит Пейрс.       У него рубленые черты и удивленный взгляд.       Его сложно удивить. После того, что он сделал – почти невозможно.       - Меня зовут Джеймс Винтер.       - О, Солдат. Это так трогательно. Но тебе не нужно имя, номер семнадцать.       Они все видят, как Джеймс Барнс стряхивает тех, кто его держит, и подходит к Генералу – А и В, и те, кто по редко необходимости на территории Города.       Они узнают, кто это.       Прошло пять лет, но что такое пять лет в мире, который до сих пор еще не понял, чем стал?       Времени нет.       Они все видят, как Джеймс подходит – кажется, это уже было? - и что случается потом.       - Что вы с ним сделали? – кричит Стив, в нескольких сотнях метров. – Джеймс!!! Баки!!! Баки...       Баки его не слышит.       Брок держит Роджерса за руки. У Рамлоу слегка стеклянные глаза. Он сопротивлялся – Стив видел – но фехтовальщик не может отражать пули вечно.       - Тихо, - шепчет на ухо спокойный, вкрадчивый, Её голос. – Тихо, Стив Роджерс. Всё хорошо. Твой Джеймс, он хотел так сам. Твои чувства не остановят его ненависти к себе. Тихо, Роджерс. Если ад пришел к тебе, не так просто его прогнать. Смотри....       «Ты же не хочешь убивать», -говорит про себя Стив.       Алая женщина играет ими всеми, словно куклами, но Стив такой упрямый.       И у него плюсовой иммунитет.       Это значит, болотам он не по зубам. Не по зубам Топи.       Он видит, что солдаты с пустыми глазами защищают Пейрса и что Баки – его Баки – раскидывает их.       Алая Женщина сделала ставку на свою силу.       Не учла его.       Не учла, что тощий парень, привыкший драться с теми, кто круче, сможет сбросить алые языки огня ее воли.       Сможет – так, что сердце чуть не выпрыгивает – броситься вперед.       Уйти от рук Рамлоу, такого страшного и опытного, но мало имевшего дело с такими сопляками, которых и ловить не за что.       Сможет бежать так быстро и недалеко.       Он не знает, зачем должен остановить Джеймса.       Просто должен.       Потому что они вместе.       Потому что если сейчас Джеймс снова сделает то, чего не хочет, то это не Пейрсу он свернет шею, а себе самому. А Стив не может потерять его опять.       Сверкает белая вспышка, когда Джеймс отбирает ружье у одного из солдат, и они падают одновременно – Пейрс и Стив.       Кого ты должен убить, номер семнадцать?!       Джеймс ревет, направляя заряд в землю, в воду, роняя ружье и склоняясь над Стивом.       Цепь рвется.       Алое пламя растекается по Лагерю, хлещет в Город, злое алое пламя, идущее из самого сердца Болот.       Но Солдат... Джеймс... не хочет. Не хочет поднимать ружья.       Не хочет убивать. Никого.       Достаточно того, что Алая Женщина зла – и солдаты вокруг него стоят по стойке смирно.       Они были безумны, но теперь полностью пусты.       Солдат держит на руках Стива, не умея ничего почувствовать, кроме того, что у того есть пульс. Алая Женщина далеко. Вокруг него, вокруг всех, но не внутри.       Он поднимает голову и видит – Пейрс тоже жив.       Брок Рамлоу идёт к нему, но идёт как-то странно, дёргано, словно на ногах у него гири. Подбирает ружье, целится – потом стреляет. Заряд уходит в асфальт, вычерчивая рваную кривую.       Когда-то, пять лет назад, взрыв, забравший у Солдата руку, произошел в нескольких метрах отсюда.       Рамлоу падает на колени и орет, сжимая голову.       Солдаты вокруг него строятся в колонну и уходят. Почти все.       Есть двое или трое –трясутся в конвульсиях и падают. Остальные шагают в ногу.       От города.       Скрываются, словно мистическая рать, под водой, уходят в Топь – словно Алая Женщина кричит над ними без звука, и они уходят на ее зов.       Все они. Словно могут там дышать: вода охватывает их сперва по щиколотки, потом по пояс.       Они останавливаются, когда впереди уже маячат щупальца «гретхен».       Люди молчат и смотрят.       Мародеры.       Люди Лагеря.       Люди Города. Стоят на стене. Некоторые с камерами. У них еще работают камеры.       Топи ждут всех, кого Алая Женщина приглашает на пир.       Это – предостережение. Первое. Может – последнее.       «Гретхен» подходит очень близко и успевает схватить троих, когда Алая Женщина снимает контроль.       Солдаты начинают палить по чудищу. Люди перестают молчать.       Рамлоу утыкается ладонями в асфальт.       Джеймс поднимает художника, баюкающего правый бок, переступает через Пейрса, скалящегося небу.       Им всем пора идти.        Мир       Катер Наташи – такой шумный, что уснуть невозможно.       Тот еще драндулет. Стиву надоело все время лежать на своих носилках и не шевелиться, и не смотреть, куда они уже плывут, и он пытается высунуться хоть чуть-чуть над бортиком.       У них маловато тряпья для повязок, и Солдат постоянно шикает лежать смирно.       А Наташа – просто ведёт.       Стив вздыхает и тихонько гладит Джеймса по следу от наручника на правой руке.       - Тихо, тихо, - говорит Джеймс. – Спокойно, мелкий. Мы выберемся. Все будет хорошо.       - Теперь ты меня утешаешь? – пытается шутить Стив.       Больно. С уколами Джеймса – не так больно, но на самом деле чертовски.       Катер тарахтит.       Где-то сзади тарахтит еще один. Стив не спрашивал, чей. Он знает.       - Куда мы движемся? – он гладит Джеймса по колену, потому что там вылезла нитка из штанов. И потому, что ему просто хочется.       - На юг.       Солдат ловит его руку и сам трогает тонкие и нервные пальцы. Тихое пожатие, только для них двоих.       - И что там, на юге?       - Будущее.       Над ними – серое небо.       Огромное подбрюшье зверя, проглотившего солнце, освещено снизу косыми лучами.       Вдали звучат раскаты грома, и белые вспышки раскалывают, прорезают, закалывают облачных агнцев.       Первые капли дождя падают на металл с соскобленным желтым кругом, на потемневшие от пота светлые волосы, на охотничий доспех, на катер без знаков и на катер с черными бортами и крестом.       Начинается гроза.