Шлюха по первому звонку

Серый, пустой питерский вечер, стоя в лифте, я пытаюсь пригладить торчащие в стороны вихры, но не успеваю, раздается тихий «дзынь». Я точно знаю, что хочу от Виктора, больше ни в чем не нуждаюсь, как человек он мне не интересен… Вру сам себе, я люблю его настолько, что согласился на роль персональной шлюхи по первому звонку. Интересно, ощущает ли он пиздец ситуации? Нет, потому что ему нормально. Никифоров открывает дверь, улыбается своей блядской, до дрожи в животе идеальной улыбкой. Я бросаюсь к нему в объятия, вдыхаю терпкий, мятно-полынный аромат, Виктор целует меня в лоб, и на этом нежности, создающие иллюзию моей нужности для него, заканчиваются. Раздеваюсь прямо в коридоре. Кожа покрывается мурашками, у Никифорова всегда сквозняк и холодно. Он усмехается, грубо прижимает к себе, сжимает мои плечи, мне кажется, что сейчас ещё секунда и кости треснут. Вдруг так же резко отпускает, жестом указывая на стеклянную, словно покрытую инием матово-белую дверь в гостиную, в спальню он меня, шлюху, не пускает. Что? Схватил меня за руку, тащит… В спальню? Я не понимаю. Ногам холодно, ступать по керамограниту, Виктор не любит ковры, называет их пылесборниками. Я стараюсь поджать пальцы. У самого входа подхватывает на руки, улыбается. Что ты задумал, Виктор? Этот вопрос повис в воздухе, стоило мне только упасть на кровать. Забавно, я думал, его белье шелковое, а тут простой белоснежный комплект, мягкой, но не самой дорогой ткани. Разводит ноги, я как всегда готов, ведь Виктор не любит тратить лишнее время… Встает на колени между них, нависает надо мной, пристально смотрит мне в глаза, что он хочет там увидеть? Любовь? Обреченность? Готовность ко всему? Неожиданно нежно касается моих губ. Смеется, что трахаясь, как заправская шлюха, я не умею целоваться. Конечно, не умею, поцелуй для меня — нечто более деликатное. Я отворачиваюсь, на глазах слёзы, сжимаю его талию бедрами «давай же». Почему же он не делает, как обычно, не входит резко, так, что больно даже после расстяжки? Зачем гладит мое тело ледяными руками, задерживаясь на сосках, слегка царапает их, и я глубоко вдыхаю, закрыв глаза, повернув голову к двери, не смотря на него. Покрывает влажными поцелуями шею, я вздрагиваю от каждого, чувствую, как нарастает возбуждение, член стоит как никогда, мне хочется к нему прикоснуться, я явно чувствую его животом. Никифоров шепчет: «Так быстро? От невинных ласк, а обычно до самого конца не встаёт, вот чего тебе не хватало?» Стискиваю зубы, чувствую умелые руки на члене, длинные пальцы касаются головки, пока только аккуратными движениями, дразня и играя, я стараюсь продлить прикосновения. Снова наклонившись надо мной, он сжимает оба наших члена, медленно двигает рукой, я глубоко вдыхаю, молюсь про себя: «Не застонать, нет!». Ощущение контраста ледяных, чуть шершавых рук и горячего, гладкого члена, заставляет шумно выдохнуть, с горловым стоном, Виктор снова смеется, водит подушечкой пальца вокруг уретры, меня трясет. Я не замечаю, когда он вводит в меня два пальца, но почти кричу, когда Виктор, начав двигаться, касается простаты, всегда безошибочно находит. Припадает поцелуем, направляет мои губы и язык, обучая. В ушах шум от волнами накатывающего удовольствия, я готов просить, чтобы Виктор прекратил это издевательство и наконец-то выебал меня. Остатками разума я понимаю, когда Никифоров, сказав: «Спасибо, Юрочка, можешь идти», выпроводит меня вон, мне будет больнее, чем обычно. Вставляет медленно, вынуждая меня прогнуться, стараясь ускорить этот процесс. Мне хочется ощутить его всего, полностью, хоть на несколько минут поверить, что он только мой. Слишком медленно, с оттяжкой двигается, то полностью выходя, то вводя так, что я своими бедрами чувствую его. «Пожалуйста, Виктор, сильнее». Голос тихий, дрожащий от возбуждения, словно чужой. Никифоров целует меня, ускоряясь, с каждым толчком я теряю рассудок, шире разводя ноги и подмахивая, пытаюсь вцепиться хоть во что-нибудь и он, наклоняясь, позволяет мне схватить себя за плечи, оставить глубокие царапины. Я сжимаюсь, ожидая удара за причинение неудобств, но Виктор лишь мягко смотрит. Мне не нравится этот взгляд. Он лживый, липкий и убивающе сладкий, словно отравленный мёд. Я не слышу своего голоса, но знаю, что кричу, не чувствую собственной спермы, но наслаждаюсь тем, как сокращаются мои мышцы. Никифоров снова улыбается, размазывая сперму по животу, говорит что-то про подростковую несдержанность и сует мне два пальца в рот, я морщусь, но послушно сосу, не открывая глаз. Я впервые чувствую, как Виктор кончает в меня, снова судорожно выдыхаю. Чувствую, как он вынимает из меня член, целует в живот и ложится рядом, прижимаясь, шепчет что-то в шею, но я не могу понять что. Просит уйти: «Я наигрался, спасибо, понравилось играть во влюбленных? Отлично, до следующей среды. И… Подготовься получше. Пока» Я снова ухожу, только больше, кажется, не приду. Это был предел всего: подлости, низости, цинизма. Ничего не вечно. А любовь… Я лучше потерплю. Дальше так продолжаться не может.