Золотая

Я стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди и нетерпеливо облизывая потрескавшиеся губы. Мужчина тридцати с лишним лет шарил по комнате выпученными глазами, похлопывая себя по карманам и едва заметно дрожа. — Даже не знаю, где я мог его потерять. И все-таки ты не видел? — Я отрицательно качнул головой с легкой полуулыбкой на лице. Мужчина кинул последний недовольный взгляд на потрепанную временем тумбочку и, закусив губу, развернулся к выходу. — Какая неловкая ситуация. Мне теперь даже и домой не добраться. — Я заплачу за такси, Вадим. Не волнуйся, — я нащупал в кармане собственный кошелек и ободряюще кивнул другу, про себя считая минуты до его ухода. К концу дня я уже чувствовал приятную усталость в мышцах и зудящее желание избавиться от засидевшегося до полуночи гостя. За стенкой тихо сопела Маргарита, укутавшись в два одеяла, потому что у нее вечно мерзли ноги. — В твоем доме постоянно что-то теряется, — в каждом движении Вадима сквозило отчаяние. Он похлопал меня по плечу потной от страха ладонью и выдавил из себя улыбку: то ли виноватую, то ли загнанную. Вадим раньше жил за счет своих богатых родителей, отстегивающих сынку по пятьдесят тысяч наличными каждый месяц, но сейчас от тех денег почти ничего не осталось. Работу он так и не нашел, однако с надрывом просаживал последнее, выдавая свое бедственное положение только дрожащими руками и искусанными губами. Я сунул ему в руку смятую купюру и криво улыбнулся. Сдавленно поблагодарив, Вадим медленно, чуть качаясь из стороны в сторону, вышел из квартиры, тихонько притворив за собой дверь; маленький бумажный кораблик в громадной луже, совершенно не представляющий, куда его занесет в следующую минуту. От веселого кутилы осталась лишь тень прошлой жизни и сгорбленный силуэт в твидовом пиджаке, хромающий на правую ногу, которая, по его словам, все еще болела после травмы трехлетней давности. Я не знал, почему до сих пор поддерживал отношения с ним и другими людьми из института, раз за разом наблюдая крушение чужих надежд: выпускники художественного факультета просиживали жизнь в офисах, рисуя на салфетках в обеденный перерыв, актеры шныряли между столиками с подносами в руках, по выходным бегая на кастинги и получая отказ за отказом, писатели и литераторы бродили по издательствам, подрабатывая в курьерской службе за гроши. Москва была заполнена призраками, люди пропадали в лабиринтах улиц, терялись в выхлопах машин, работали теми, кем никогда не хотели быть. Я проводил взглядом падающую звезду и шагнул в густую темноту комнаты. С Маргаритой я встретился прошлой зимой, когда зубы сводило от нестерпимого холода, а все дни сливались в один и казались зернистым старым кинофильмом. Она стояла у магазина с игрушками, сжимая в покрасневших руках мягкого серого медведя с ярко-алым бантом на шее: на ее золотистых локонах играло солнце и, прыгая по стеклянным зданиям, освещало свинцово-серые тучи. Я глупо улыбался, забыв о морозе, что щекотал ребра, и не отвечая на настойчиво вибрирующий телефон. Хлопья снега путались в ее ресницах, таяли на фиолетово-черных ногтях. Она смотрела на мир широко распахнутыми стальными глазами с растекающимися по радужке чернилами, в лице ее читалось уверенное спокойствие, а между мимических морщинок пролегла надменность, свойственная женщинам за сорок, хотя самой ей было не больше двадцати шести. В тот день я так и не смог побороть собственное замешательство, но с тех пор ходил лишь этим маршрутом в надежде снова увидеть отблеск золота, разглядеть в толпе алый бант, кинуться, закричать, остановить ее, чтобы только она никуда больше не делась от меня. Разумеется, я был для этого недостаточно смел, а для нее — недостаточно хорош. Прошло две недели, и я отчаялся. Огибая сугробы на Тверской, думал о том, что она могла мне привидеться, показаться в пелене метели. Но в среду, ровно в семь, мы снова столкнулись. Она балансировала по узкой кромке тротуара, звонко смеясь и, видимо, едва сдерживаясь, чтобы не начать размахивать руками, словно ребенок. Я не знал, что ее так обрадовало, но в тот самый миг ощутил жгучее желание проникнуть в ее жизнь и узнать каждую подробность. В свете фонаря ее мраморная кожа серебрилась, отбрасывая тень на сталь глаз. Что она может мне такого сказать? Если я так и буду стоять, то никогда не узнаю, а она ускользнет в ночь, обернется птицей и растворится в сияющем небосводе. Испугавшись собственных мыслей, я пересек улицу и, растянув тонкие губы в улыбке, преградил ей путь. — Как насчет ужина завтра в семь? Маргарита растерялась, в ее стальных глазах мелькнуло едва уловимое замешательство. Теплый искусственный свет разливался по белесому снегу, по ее выточенному из камня лицу с четко очерченными чертами и ярко выраженными высокими скулами. Она улыбнулась. Лампочка уличного фонаря потухла, оставив нас в снежной полутьме слушать завывание ветра. Около полугода мы встречались раз в неделю, ходили в кино и рестораны, заглядывали друг к другу домой, будто тайные восемнадцатилетние любовники, охваченные слепой горячечной страстью. Мы то сливались в нежном чувстве, ведомые обоюдным желание близости, то рвали друг друга на части едкостью и жестокостью фраз. Она каждую неделю уходила, но всегда возвращалась, просто вдруг возникая на пороге моей обшарпанной квартирки и освещая затхлый подъезд сиянием расплавленного золота. — Прости меня за все. Я так виновата! Так виновата перед тобой, — я кивал, улыбался, извинялся, снова и снова — замкнутый круг, вырваться из которого не представлялось возможным. Мы жили вместе, но были бесконечно далеки друг от друга. Маргарита отличалась крайней болтливостью, я упорно в ней это ненавидел; она сыпала словами, припоминая то одну подругу, то другую, постоянно щебеча о всякой несуразице, но вставляя меж этого словоблудия вопросы о моем прошлом, невзначай вплетая замечания насчет бедности, граничащей с нищетой, в которой мы живем («Мои родители воспитывали меня иначе. Я не буду терпеть твое безделье!»), мягко, но все же настойчиво укоряя в том, что я не хочу работать по специальности. Подчас мы подолгу кружили вокруг какой-нибудь болезненной темы, боясь к ней подступиться — здесь наше взаимопонимание давало трещину. На первое же совместное рождество мы отправились к ее родителям, так как со своими я не общался больше шести лет и возобновлять отношения никоим образом не собирался. Отец Маргариты, Сергей Львович, все время нашего пребывания травил старые анекдоты и сам над ними неестественно и грубо смеялся, содрогаясь всем телом. Ее мать, Анастасия Романовна, которую все ласково звали Настенька, неловко улыбалась и говорила очень тихо, так, что слова были едва различимы, и мне постоянно приходилось переспрашивать, наклоняясь вперед. Я им не понравился. Они завалили меня вопросами о карьере, планах на будущее, полученном образовании, друзьях, но я не смог ответить ни на один так, как от меня того ожидали. Я метался от одного дела к другому, потому карьера не шла в гору, а скорее наоборот, планы расплывчатые, образование получил медицинское (ее родители — брезгливая парочка, к тому же терпеть не могут врачей), друзей мало (необщительный, замкнутый. Плохая партия, Маргарита, очень плохая). Анастасия Романовна нервно теребила волосы, пряча взгляд и ежеминутно принимаясь перемешивать салат или подкладывать мужу курицу; она часто дышала, кусая полные губы, выдавая тем самым свои мысли, но при этом стараясь изо всех сил держать лицо. У отца в какой-то момент кончились эти проклятые анекдоты, он сразу сделался сердитым, весь подобрался и начал пыхтеть. Я не знал, как развеять тягостную тишину, повисшую в комнате, но отчаянно желал узнать. — И ты не собираешься работать по специальности? Совсем? — Сергей Львович скептически вздернул брови, паутина морщин у его глаз разгладилась, освежив взгляд. Я кивнул, но в действительности не знал точного ответа на этот вопрос. Как и на многие другие. — Марго, твой избранник немногословен, — Анастасия натужно захихикала, добавляя в салат оливковое масло. Они так называли дочь, полагаю, в честь королевы Марго. — Я только учусь, — схватившись за бокал вина, я быстро ухмыльнулся, будто меня прямо сейчас должны были сфотографировать. Внешняя красота их дома завораживала: изящная лепнина, идеально подстриженный сад, мятные обои, мебель из красного дерева. Каждая деталь идеально подстраивалась под общий антураж, создавая произведение искусства, а не дом, пригодный для жизни. Я боялся пролить вино на плетеную скатерть, уронить кусочек пищи на пол из бразильского ореха, разбить древнюю китайскую вазу по неосторожности. Я боялся здесь находиться. Маргарита ощерилась и рассмеялась, обнажая белоснежные зубы, однако глаза ее были спокойны и холодны — без единого намека на демонстрируемое веселье. — Что ж. Такой подход радует, — Настенька надулась, поджав губы. — Подложить тебе курочки, милый? Мне казалось, что все происходящее — театр, куда я случайно забрел без билета. Вечером следующего дня, когда мы уже вернулись в квартиру, я опустился на диван, окончательно расслабившись. К потолку взметнулся столб пыли, пружины надрывно застонали. Я чувствовал себя так, будто месяц работал на стройке без выходных, хотя это была всего лишь встреча с ее родственниками. Маргарита с презрением на лице подхватила забытую чашку с недопитым кофе и отнесла на кухню, с силой кинула в мойку. Ей было нелегко снова влиться в привычную атмосферу однокомнатной квартирки на Ясеневой улице; в ее бедность красок и скупость обстановки. Это место даже можно было назвать настоящей дырой. Я не мог взять в толк, почему она живет здесь, но во мне теплилась надежда, что между нами еще живо то безвозмездное светлое чувство. Маргарита кружилась по комнате, налив себе бокал белого вина и прикрыв глаза. Я наблюдал за ее невесомыми движениями, за изгибами тела, маячащими в полутьме комнаты. Вокруг нее разливалось мягкое свечение совершенной красоты, под кожей сверкали звезды, заключенные в создание, сотворенное сплетением яркого утра и глубокой бархатной ночи. — Вставай! — она схватила меня за руки, я поднялся с дивана, лениво улыбаясь. Медленно кружась вместе с ней в водовороте наших жизней, крепко держа ее за талию, вдыхая запах золотистых волос, я не осознавал степень собственного везения. Она поцеловала меня, обвивая холодными руками шею, и я почувствовал привкус алкоголя на ее губах. Две недели мы прожили в напряженной обстановке безвыходности положения: она хотела жить в роскоши, я хотел заниматься тем, что мне по душе. В растрепанных чувствах после очередного скандала, что сопровождался битьем посуды и режущими перепонки криками с характерным злобным сипением, я вылетел из квартиры, быстро сбежал по ступенькам и оказался на тошнотворно светлой улице. Солнце слепило глаза, косыми лучами касаясь хмурых лиц уставших людей, передвигающихся медленными шажками по длинным московским улицам. До самого вечера я бродил по центру, заглядывая в чужие окна, пачкая новые ботинки в осенней грязи и запрокидывая голову в надежде увидеть в небе решение всех проблем. Горло сдавливали обстоятельства, я ощущал груз вины, но он сплетался с обидой, которая никогда не давала мне сделать шаг навстречу. Я вспомнил ее искривлённое злобой лицо, спутанные тонкие волосы, алую рану губ на бледном лице, горящие ненавистью глаза и вопли, вопли. В такие моменты она теряла позолоту. Маргарита могла измениться до неузнаваемости в считанные секунды: по бархатной коже поползет ржавчина, на висках проступит плесень, голос подпрыгнет вверх и, отразившись от стен, разнесется по всей квартире скрежещем визгом. Увидев широкую неоновую вывеску, я остановился, рассматривая размашистые буквы. Необходимо расслабиться, тогда ответ придет сам — так я себе сказал. Так я всегда себе говорил. В баре было темно, пахло смесью дешевых ароматизаторов для машины, приглушенно играла музыка, по полу стелился дым. Вдруг кто-то резко встал и махнул рукой, привлекая к себе внимание. Только приблизившись, я различил Вадима и улыбнулся, сунув правую руку в карман. Он был в подобного рода заведениях частым гостем, но я не ожидал встретить его когда-либо — Москва полна баров и клубов самого разного уровня, в самых разных районах. Вадим пребывал в компании мужчины за тридцать крепкого телосложения и девушки с темно-русыми волосами до плеч. Я присел, внутренне надеясь, что скоро отыщется повод, и они уйдут. Я боялся испортить им устоявшуюся атмосферу неуклюжей фразой или собственным отвратительным самочувствием, поругаться с кем-нибудь или влезть в драку, но при том понимал, что именно это-то мне сейчас и нужно. Реальный мир, яростный, прорывающийся сквозь золоченые тумбы с сияющими лампами и идеально выровненные газоны, затмевающий настоящим буйство искусственных красок. Мне отчаянно хотелось чувствовать слияние боли и счастья, до искр перед глазами, до мурашек омерзения и безумной неуправляемой радости. Я скользнул быстрым взглядом по девушке: одетая в простую, застрявшую где-то посередине между приличной и убогой, одежду, она была совершенно обычной, с неприметной внешностью серой мышки, водянисто-голубыми глазами, что смотрели на меня немного весело, с открытым дружелюбием, мягкими чертами лица и розовым румянцем, приятно гармонировавшим с персиковой кожей. Она кивнула, заметив мой взгляд. — Я Ева. Ты друг Вадима? — ее тихий, но глубокий голос перебил густо текшую из динамиков музыку. Я чуть склонил голову к левому плечу, рассматривая обрывок цветной татуировки на ее ключицах, основную часть которой скрывала вязаная бежевая кофта. — Мы знакомы с института. Сидящий рядом мужчина захохотал: — Бьюсь об заклад, он был прилежным студентом. Поведаешь об успехах, а? —Он прищурил лисьи глаза; на вытянутом лице с заостренным подбородком проступало выражение крайней заинтересованности, идеально лежащие каштановые волосы блестели в свете теплых ламп. Вадима передернуло. Он чересчур нервничал: по виску стекала капля пота, его трясло, глаза бешено бегали по бару. — Очень. У меня диплом с отличием, — фальшиво непринужденно откинувшись на спинку дивана, он растянул губы в кривом оскале. Я ощущал кончиками пальцев то напряжение, что висело над нашим столиком — вязкое, липкое, густеющее с каждой секундой. — Ладно, детишки. Мне пора. Развлекайтесь, — мужчина резко встал, подхватывая со стола кожаные перчатки. Он ушел, оставив после себя гнетущую тишину и гадкое ощущение недосказанности. Ева склонилась ко мне и зашептала на ухо: — Коллектор. Эти падальщики не дают Вадиму покоя. Честное слово, надо найти на них управу, — ее губы пахли малиной, запах был до того яркий, что мне пришлось чуть отодвинуться. Я рассматривал ее тонкие пальцы: безымянный оплетало серебряное кольцо с алым камнем. Вадим смотрел в пустоту, в его зрачках плясали ржавые блики, губы побелели, грудь так часто вздымалась, что казалось, будто он задыхался. — Слышал про гибель Дениса? — Я прочитал на ее лице такое беспокойство, такое смятение, такое волнение об этом Денисе, которого весь курс знал, но никто никогда не уважал и не любил. Я, конечно же, слышал эту историю, не один раз. От Вадима же или от наших общих друзей, или от пьяных студентов на сборищах, которые передавали друг другу сведения под завывания попсовых артистов, будто это были драгоценности ушедших веков. Отрицательно мотнув головой, я расплылся в улыбке, очарованный течением ее голоса. Я хотел послушать еще раз. И еще, и еще, и еще — лишь бы она никогда не замолкала. Вадим одними губами прошептал: «А как же Маргарита?», а я мысленно махнул на него рукой. Вернувшись домой только утром следующего дня, я прокрался на кухню, там сварил себе кофе и подхватил газету, читая краем глаза пульсирующие заголовки. Во мне все еще теплился уют вечера и ночи, под ребрами растекалась иррациональная радость, сверкание едва уловимых огней в полутьме бара окутывали пеленой приятного забытья. На меня смотрели водянисто-голубые глаза, казавшиеся необычно яркими, мне рассказывали историю за историей тонкие блестящие губы. Я чувствовал в ней и хитрость, и искрящуюся доброту, и губительную уверенность — Ева опутала меня липкой сетью и затянула узел, сама того не сознавая. Маргарита появилась в дверях неожиданно, вырвав меня из омута воспоминаний. — Где ты был? — ее злость ударила меня взорвавшимся золотом, осколки разлетелись по кухне, заставляя маленькое пространство сиять; как она всегда и хотела. Голос полоснул обезоруживающей холодностью, и я понял, что не знаю, какие слова подобрать. Как объяснить. Как убедить ее. Мы все еще были бесконечно далеки друг от друга. — В баре, — она тут же ощерилась, словно хищник, готовый атаковать, вся подобралась и разразилась потоком обвинений и оскорблений. В каждом ее движении сквозила ненависть и отчаяние, злость и преданность. Маргарита внутренне знала о Еве, но не могла облечь это предчувствие в слова, растолковать его, понять вовремя. С тех пор в моем мире существовало две женщины. Я любил и ненавидел их в равной степени. Маргарита все чаще устраивала скандалы и истерики, все больше рыдала, когда думала, что я не слышу, Ева все глубже погружалась в мое сердце, все сильнее укреплялась в органах и опутывала разум. Утром я бродил в сплетение парков с Маргаритой, вечером — с Евой. Изо дня в день я лгал, лгал, лгал: то одной, то другой, то себе. — А ты точно свободен? Я не хочу уводить чужих мужчин, это не в моих правилах, — спросила меня Ева, когда мы шли по Тверской, периодически кидая друг на друга ленивые взгляды. Я кивнул: «Нет, никого нет, что ты». И ей этого всегда хватало, потому что внутренне она, как и Маргарита, все знала. В нашем маленьком мире все друг о друге все знают. Солнце клонилось к закату, наливаясь розовым, в воздухе расплывался пряный аромат яблок в сахаре, легкий теплый ветер забирался под наши куртки. Она смеялась над моими глупыми историями со времен института, а я тихо радовался этому ее смеху, серебристому и счастливому. Ева пылала искренностью и жизнелюбием; в ней совсем-совсем не было золота. Каждый раз, когда мы заходили в тот бар, Вадим вскакивал, уверенно салютовал нам, поднимая стакан к потолку, так высоко, будто это был флаг, и выкрикивал: «За любовь!». Мы широко улыбались, поддакивали ему и падали рядом, разгоряченные и усталые. Видеть Вадима трезвым — это непозволительная роскошь, доступная, пожалуй, только врачам. Через три года он пожалеет об этом, будет молиться и плакать, словно ребенок, просить дать ему еще хотя бы год, но никто не услышит, а болезнь унесет его слишком быстро, оставив родственникам скрючившееся на койке существо под капельницей. Но сейчас он кричит, пьет и радуется, перед его глазами мерцают искры на потолке, руки трясутся от нетерпения. — Можешь себе представить?! Я тут вкалываю, а он кутит. Кутит, Ева! Изо дня в день! — Я развожу руками в притворном раздражении. Сейчас я чувствую, что моя жизнь впервые имеет для кого-то смысл, кто-то рад меня видеть, принимает без денег и подарков, кто-то, с кем я не задумываюсь о том, как выгляжу и достаточно ли искусно держу себя. Мне так безумно нравилось это ощущение, что я был готов потонуть в нем, забыть обо всем, отдаться этой легкой радости, этому воздушному счастью. Я возвращался на Ясеневую через день, выжатый и потрепанный, но улыбчивый и безнадежно потерянный для мира, состоящего из скандалов, упреков и жалкой квартиры. Маргарита выдохнула, откладывая толстую книгу на столик, и устало посмотрела в мутное окно, прорезанное сетью трещин. Под глазами у нее пролегли призраки бессонных ночей, кожа отдавала серым, потеряв свой блеск и лоск. — Что ты со мной делаешь? Я перед тобой ни в чем не виновата. Я тебе ничего не сделала. Ничего не должна. За какие грехи ты так меня ненавидишь? — она говорила так тихо, что мне пришлось пройти в комнату прямо в обуви, чтобы разобрать хоть слово. Я заметил, как у нее трясутся руки. Как ходят ходуном плечи. Как покраснели глаза. — Я пропадал по работе, — так откровенно я еще ни разу не позволял себе лгать, но у меня разрывалось сердце от ее вида, от ее отчаяния. Меня охватил жгучий стыд, съедающий изнутри, вгрызающийся в шаткое сознание. — По работе! — Маргарита всплеснула руками, воздух подернулся золотой дымкой, задрожал. Я едва выносил давящую атмосферу комнаты. — По-твоему я совсем чокнутая, чтобы поверить в такую чушь? Я знал, что она ни за что в это не поверит. Знал, но все равно не развеял ложь, а это был мой последний шанс. Я пойму это только через полгода, бесконечно анализируя эпизод за эпизодом, вытаскивая из каждого дня новые подробности или выдумывая их, чтобы спать спокойно. Но тогда я не придал этому такого уж большого значения, не остановил надвигающуюся катастрофу. На следующий день Ева сама позвонила и попросила о встрече взволнованным подпрыгивающим голосом. Когда я явился в бар, она уже сидела за нашим столиком, потухшими глазами вперившись в плотную тьму за окном. Над улицами повис вечер, холодный и зыбкий. Я сел напротив и тут же накрыл ее теплую руку своей, нежно поглаживая бархатную кожу. — Что-то случилось? Ева неопределенно качнула головой, отчего в животе у меня все сжалось от липкого страха. Она никогда не давала ложных надежд, не умалчивала важное, не делала трагических пауз для неестественного налета сентиментальности. Потом я буду долго прокручивать в голове этот разговор и корить себя за то, что я так легко поверил, потому что хотел услышать нечто подобное, потому что пожалел себя. — Рекс умер, — Рекс — ее пес. Он едва таскал ноги и был таким дряхлым, таким болезненным, что смерть для него скорее милосердие, чем что-либо иное. Ее глаза наполнились слезами, она шумно втянула воздух; по щекам поползли красные пятна, губы скривились. Я пересел к ней и обнял за плечи, прижимая к себе. Как это мне так повезло, думал я, как мне повезло, что это не что-то страшное, а всего лишь мертвая собака. Все можно исправить. Как же это было наивно и смешно. С Маргаритой я не виделся уже неделю, мы появлялись дома в разное время суток, ненамеренно избегая друг друга, скользя в прорехах между ночью и днем. В один из холодных вечеров мы бродили с Евой по переулкам, перебрасываясь короткими фразами: ни у одного из нас не было настроения на цельный разговор. Меня в очередной раз уволили, хотя я, казалось бы, нашел место, где хотел бы остаться, а она крупно поссорилась с Вадимом. Мы уже сворачивали к ее дому, когда я заметил отблеск золота за углом и стройную изящную фигуру, скользящую между высоких домов. Призрак Маргариты обернулся ко мне, сверкнул белоснежными зубами и убежал, стуча каблуками по брусчатке. Вывеска круглосуточного магазина коварно улыбнулась и подмигнула перегоревшей лампой. Ева вся сжалась от холода. Я еще долго всматривался в каждую проходящую девушку. — В чем дело? — Показалось, что увидел старую знакомую. Я довел Еву до дома и обнял на прощание, ткнулся носом в ее шею, втягивая запах малины. У виска стучало горькое предчувствие, которое я не смог вовремя понять из чистого эгоизма. Следующую неделю мы не виделись, она не звонила, а я был занят поиском работы. Маргарита, казалось, обрадовалась моему частому пребыванию дома. Во мне даже закопошились ростки старых чувств, медленно и неохотно потянулись к свету, когда она, одетая в халат, готовила что-то на кухне под тонкие завывания радио. Мне вспомнились теплые вечера: мы кружили по комнате и смеялись, забыв о неурядицах, прощая друг другу все невысказанные обиды. Память мешала наслаждению. Сейчас ничего этого больше нет, я разрушил наше возможное счастье ради другого возможного счастья, с другой женщиной, в другой квартире, с другим теплом и светом. Ева не проявила себя и на следующую неделю. Тогда в меня вгрызлось волнение и легкая паника, отравляющая кровь, зашелестели внутри подозрения и смутное предчувствие. В последние дни меня редко оставляли подобные ощущения: они то усиливались, пульсируя в висках, то стихали, прятались, давая мне передышку хотя бы на пару часов. Когда пошла третья неделя, я решился позвонить Вадиму, узнать хоть что-то. Она обиделась, думал я, она все узнала и жутко разозлилась, она теперь никогда меня не простит. — Доброе утро, — мой голос дрогнул, сорвался, меня замутило от страха, сдавившего горло. — Доброе. Что-то стряслось, дружище? — Ты ничего не знаешь о Еве? Я буквально ощущал секундную паузу, что заморозила связь, лед, проходящий сквозь динамик, заминка, стоившая мне трясущихся рук и медленно разливающихся серых пятен на лице. — А ты не слышал? Она погибла. Авария. Врезалась в грузовик, который принадлежит одной пивоваренной компании. Как-то… «Бочка счастья»? Не помню. Там что-то с подушками безопасности, она машину взяла из проката, — он говорил так легко и непринужденно, будто это был очередной чертов Денис из института, очередная скучная история — рассказать и успокоиться. Я бессознательно метнул телефон в стену, перед глазами все поплыло; едва удержавшись на ногах, схватился за подлокотник кресла. Внутри что-то оборвалось и с протяжным воем рухнуло вниз. Маргарита обернулась на звук, оторвавшись от чтения. — Что случилось? Я заскрежетал зубами, в горле встал ком, сотканный из отчаяния и одурманивавшего бессилия. — Одна моя знакомая погибла, врезавшись в грузовик. — Наверняка что-то с подушками безопасности. Они вечно неисправны, — она склонила голову набок, вцепившись в журнал. Рвано дыша и тщетно силясь собраться с мыслями, я тяжело опустился на диван, чувствуя пустоту, холодом расползающуюся в сердце. Маргарита присела рядом, переводя взгляд с тусклой лампы на мое побелевшее лицо. Руки ее казались чересчур горячими даже сквозь одежду, шепот превращался в тихую, но раздражающую какофонию, скользящее в словах сожаление казалось натянутым. Последующие дни тянулись чередой тоскливых будней, сливались в одно целое; мир снова казался мне огромным, давящим, я не был способен ему противостоять, не был способен защититься, спрятаться, хоть это и было низменное, трусливое желание, одно из тех, за которые мне всегда становилось бесконечно стыдно. Сейчас те годы неопределенности кажутся мне непозволительно спокойными, почти счастливыми. Тогда я еще не думал, почему Маргарита сказала именно про подушки, а не, допустим, про пьяного водителя грузовика или возможность того, что Ева не справилась с управлением. Как и не думал, что ее отцу принадлежит пивоваренная компания «Бутылка радости».