The theatre and its double

One man’s poison is another man’s meat One man’s agony, another man’s treat Artaud lived with his neck Placed firmly in the noose Eyes black with pain, Limbs in cramps contorted The theatre and its double The void and the aborted Bauhaus — Antonin Artaud Волк был заперт в известняковой пещере. Его похитили спецслужбы из-за раскрытия обществу государственной тайны. Волк выкручивал сделанным несколько минут назад бумажным журавликам шеи и отказывался думать о том, что он в Могильнике. Нет. Просто Белобрысый с Пышкой обладали дерьмовым чувством юмора, когда посчитали забавным запереть его в белой палате. Придурки, никакого уважения к вожаку. Когда он выберется, то начистит всем морды. Отказывался думать. Но его мысли, обернувшиеся непрошенными гостями, превратились в его врагов. Глубоко выдохнув, Волк расправил смятые шеи бумажных журавликов, открыл тумбочку и положил их к остальным. Вот только, сколько бы он не извинялся, выглаживая смятую бумагу — прежней она не станет. А станет ли он прежним Волком, когда вернётся? Он почти месяц — почти целую жизнь! — провёл в этом месте. Кто знал, сколько ему оставалось? Ещё месяц? Ещё год? Ещё десять… Тихий скрип. Тихий разговор двух из Певчих прервался. Пришла Рыжая — последний ангел-хранитель этого отданного во владения Дьяволу места. Даже черти в белом не имели над ней власти — она приходила к кому угодно и когда угодно, точно так же и уходила, когда ей заблагорассудится. Меньшего от той, кто водил дружбу со Смертью, и не ожидалось. Она прожигала Волка чёрными глазами, взмахнула спутанными рыжими волосами. Верный человек — вот и всё, что подарило ему это проклятое место. — Ты узнала о том, что я просил? — Нет. Прости. Ничего не известно. — Рыжая спокойно смотрела в глаза Волку, в то время как последний отчаянно желал перерезать ей горло. Знала. Она наверняка что-то знала о том, почему его не хотели выпускать из Могильника уже почти месяц, но молчала. Боялась огорчить, потому что узнала о том, что ему никогда отсюда не выбраться?! — Это правда, что ты ничего не знаешь?! Клянёшься? — Да. Успокойся и не смотри на меня так, я не враг тебе, Волк. — Прости. Я просто устал от того, что ничего не знаю. Волк откинулся на кровати и уставился в потолок. Через несколько секунд хлопнула дверь, а следом — раздался смешок с соседней кровати. Но Волк давно перестал огрызаться на соседей. Им доставались самые могильные койки из всех — белые-белые, а тумбочки рядом — пустые, как души Пауков. Его же койка и содержание тумбочки были не в пример лучше. Смятые простыни, которые он тайком всегда чуть-чуть присыпал землёй из цветочных горшков — так спать было куда удобнее, а спина почти не болела. В тумбочке много книг, из-за наличия которых его поначалу дразнили. А ещё — бумажные журавлики, которые Волк складывал днём, а ночью поджигал по одному, загадывая на каждого сгоревшего журавлика одно и то же желание — выбраться из Могильника. Первую неделю он, правда, просил, чтобы спина наконец перестала болеть, но теперь Волк казался самому себе умудрённым опытом старцем, понимавшим, что спина больше никогда не перестанет болеть. Волк достал из-под подушки книгу, которую он прочитал вчера и перечитывал по отрывкам сегодня. «Театр и его Двойник», автор: Антонен Арто. В плане чтения Волк был всеяден, а уж находясь в Могильнике — особенно. Учебная литература была перечитана от корки до корки, художественной всегда не хватало, а в последний год её нельзя было читать вне библиотеки — на руки Волку редкие книжки доставались только благодаря Лосю. Но то были его книги — не библиотечные. «Театр» Арто был принесён случайно. Очевидно, что Лось его не читал — иначе никогда бы не отдал Волку. А тот, поначалу с недоумением читая книгу, в конце концов нырял с головой в порой малопонятные, а порой — гениально-очевидные слова. Это было что-то странное и потрясающее. Внешняя чёрствость, прикрывавшая внутреннюю пустоту, Волк никогда не был в театре, но Арто писал яркими красками слов на холсте смысла — истина открывалась перед глазами, словно Волк сам был всему свидетелем. Театр в своём привычном понимании утрачивал влияние, потому что кино и цирки, в отличие от него, умели дарить острые ощущения — то, за чем на самом деле гонится публика. Что оставалось делать? Создавать двойника с одноимённым названием, что же ещё? Чистого, эмоционального, откровенного и жестокого. Вот только у театра были тысячи лет для собственного формирования, так что двойник выглядел по сравнению с ним недоразвитым окровавленным младенцем. И пусть двойник не изменился, всё было не напрасно. Недоразвитость всегда была лучше пустоты. Так, по крайней мере, считал Волк. Апатия утекала с каждой перечитываемой строчкой, Волк хотел резво вскочить и творить то, о чём ему говорил «Театр». Он забыл про боль в спине, забыл о том, что стены вокруг него — стены Могильника. Актёр не должен останавливаться! Не должен молчать! Все его слова разнесут по кирпичикам это проклятое место. Все его слова, подчинённые спектаклю, разумеется. Актёр — это самый важный элемент, так как от эффективности его игры зависит успех спектакля, и одновременно элемент пассивный и нейтральный, поскольку ему строго отказано во всякой личной инициативе. Есть, однако, области, где он не соблюдает столь строгих правил, и между актёром, от которого требуют просто воспроизвести рыдания, и актёром, который должен произнести речь со всеми признаками внутренней убежденности, лежит целая пропасть, отделяющая человека от инструмента. Актёр нуждался только в одном — в зрителях. И они у Волка были. Волк вскочил и начал бегать по комнате, срывать белые простыни с не занятых кроватей и развешивать их по стенам, цепляя за настенные светильники. Спустя пару минут несколько его соседей, пусть и ругаясь такими словами, которые Волк ещё не слышал — но запоминал, — сдвигали в центр палаты кровати, под командованием Волка. — Ну на хрена тебе это надо? — ворчали они, тем не менее, подчиняясь приказам. — Хочу сыграть сцену из постановки, сценарий которой я недавно прочитал, а вы будете смотреть, — ответил Волк так, словно отвечал на самый глупый вопрос в своей жизни. — Чего?! — Хочу сыграть… — Не надо повторять! Я имел в виду… — Вам разве не скучно, чёрт вас побери? — перебил Волк. Вопрос был риторическим. Хотя, если бы Волка успели спросить о том, зачем он собирался играть постановку — ну, или её часть, — то он бы не нашёлся с ответом. Но Волка не спросили — будущие зрители теперь сами выглядели так, будто в происходящем не было ничего странного, а ещё через десяток секунд додумались до того, что это такая новая мода пошла — устраивать театральные постановки в Могильнике. Да, странно. Но, в самом деле, что ещё здесь оставалось делать? В Могильнике не было никаких развлечений. В нём даже нормальных людей почти не было. — Так, а зачем заставил сдвигать койки в центр комнаты? Ведь, вроде бы, нужно освободить центр, расставив койки по периметру… — Прошлый век! Неужели не поняли — у нас будет не скука смертная, а новаторская концепция! Настоящий театр с настоящими тревогами, проблемами и людьми. Зрители больше не зрители, о нет, они — в самом центре событий и важны так же, как и актёры — поэтому они и расположены в центре! Мы уничтожим сцену и зал и заменим их единственной площадкой, без перегородок и барьеров, которая и станет местом действий. Будет установлена прямая связь между зрителем и спектаклем и между актёром и зрителем, зритель будет находиться в самой гуще действия, окруженный и пронизанный им. Вовлечение зрителя в действие порождает сама форма зала. Покинув современные театральные залы, мы придем в ангар или какое-нибудь зернохранилище и перестроим их в том духе, который нашел свое воплощение в архитектуре некоторых церквей, священных мест и храмов Верхнего Тибета. Внутри такой конструкции будут царить особые отношения высоты и глубины. Зал будет окружен четырьмя стенами, без всяких украшений, публика будет сидеть посреди зала, внизу, на подвижных креслах, которые позволят ей следить за спектаклем, разворачивающимся вокруг нее со всех сторон. Отсутствие сцены в привычном смысле слова заставит смещать действие к четырем углам зала. Сцены будут разыгрываться на фоне стен, покрашенных известью, чтобы поглощать свет. — Зрители также важны?.. — А какая это… Как её? Концепция! Чья она? — Антонена Арто! Невежды, чёрт вас побери, — со снисхождением ответил Волк. — Его концепция — свежий воздух, чистый, ничем не разбавленный модернизм, несведущие отроки! — Эй, тебе точно восемь, зазнайка?! — А я говорил — от тех, кто столько времени проводит, читая книжки, всего можно ожидать. — Я уже понял, что объяснять вам тонкости современного преобразования театральной постановки нет смысла. — Рот Волка подрагивал от смеха, но глаза были серьёзны. — Так вы будете смотреть или болтать? Собеседники Волка переглянулись и сели на сдвинутые в центр спальни кровати. Волк метнулся к окнам и задёрнул шторы, затем включил свой, когда-то с боем отобранный проигрыватель и оглянулся. Без масок можно было и обойтись, манекены вполне могли бы заменить тумбочки. Но разве эти неучи поняли бы его замысел?.. И Волк начал играть. Слабого постукивания, скрипов и шорохов, что предшествовали одной из песен Баухауз, было достаточно, чтобы нагнать нужную атмосферу напряжённости. Остальное зависело только от Волка. Спектакль будет зашифрован от начала до конца, как и язык. Только тогда в нем не будет лишних движений, все движения будут подчиняться определенному ритму; и каждый персонаж, как предельно ярко выраженный тип, его жестикуляция, выражение лица, костюм предстанут как ряд световых вспышек. Волк пересказывал только монологи, потому что, опять же, не был уверен в том, поймут ли зрители, что он отыгрывал сразу за всех. Сложно быть актёром — всегда приходилось опускаться на одну планку со зрителем, чтобы суметь донести хотя бы часть своего замысла. Когда шорохи и скрипы прошли, а песня нашла свой ритм, спина Волка почти перестала болеть. Мрачность и напряжённость мелодий, ритмов, сюжетов всегда наполняли его душу радостью, снимали с души, пронзавшие её насквозь, крюки. Старые воспоминания, болезни — отступали в тень его сознания, приводя на своё место катарсис. Волк любил заумные слова, особенно, когда произносил их вслух каким-нибудь недоумкам, но это сложное понятие охарактеризовал для себя просто — чувство счастья и умиротворения во время кульминации напряжённого произведения — будь оно книгой, постановкой или песней — особенно если это песня Баухауз. Волк носился по комнате и, даже удивительно, с него не сводили глаз. Приятно, чёрт возьми! Следует возродить идею цельного спектакля. Вопрос в том, как заставить говорить, чем питать и чем заполнять пространство, чтобы, как взрывчатка, заложенная в гладкой скалистой стене, оно неожиданно породило гейзеры и цветы. Целью актёра в «театре жестокости» Арто — добиться достижения катарсиса зрителями. А для Волка не существовало полумер — либо достигать дна, либо не трогать воду. Так что, раз начал, они обязательно должны испытать его — или Волк не актёр! Донести до зрителей множество истин одновременно. Рассказать об индивидуализме, пусть он и был для этих стайных зверей просто словом. Донести до них о том, что яд для одного, для другого — пища. Что напряжение и страдания в других всегда освобождали душу Волка от собственного напряжения, но для того же Горбача лекарство Волка становилось немыслимой агонией. Донести то, сколько красоты может быть в самом откровенном уродстве. Однако центральная площадка все же сохранится, она не будет служить сценой в собственном смысле слова, но даст возможность соединить и завязать заново основную нить действия всякий раз, когда это нужно. Волк ходил по кругу, действие развивалось, но Волк всегда возвращался и ненадолго замирал на ключевом месте — возле окна. Дойдя до своей тумбочки, Волк открыл её и достал всех сложенных им за сегодня бумажных журавликов, затем — выложил их в ряд у занавешенного окна. Тринадцать. Достал из кармана пижамных штанов спички и, медленно переходя от одного к другому, поджигал бумажных журавликов. Неожиданно накал достигнет предела, разразится в нескольких местах пожаром, и истинная иллюзия, а не просто прямое воздействие спектакля на зрителя, перестанет быть пустым звуком. Распространение действия в огромном пространстве приведет к тому, что освещение какой-то сцены и различные световые эффекты спектакля будут захватывать и публику, и актёров. Журавлики обратились в пепел, а штора, на которую перекинулся огонь, горела очень некрасиво — не горела даже, а обугливалась. Но планеты сошлись: кульминация песни — крик, звон тарелок и грохот барабанов, кульминационный монолог Волка, и в этот же момент огонь перекинулся на подвешенные на настенных светильниках покрывала. Только сейчас Волк со всем вниманием посмотрел на своих зрителей… Да, это был он, катарсис! Как красивы зрители, испытавшие его, чёрт возьми! Волк сдёрнул одно из загоревшихся покрывал к ногам зрителей в тот момент, когда дверь распахнулась, а в дверном проёме показался перепуганный Лось. Волк слушал испуганные крики своих зрителей, смотрел на ворвавшегося Лося, его губы дрожали от смеха, а глаза были серьёзны. Без элемента жестокости в основе всякого спектакля театр невозможен. Поскольку мы сегодня находимся в состоянии вырождения, только через кожу можно вводить метафизику в сознание.