Дура.

У них были странные отношения. Да и отношениями это назвать было в принципе нельзя. Просто после того как она восстановила ему руку он постоянно стал к ней ходить. По поводу и без. Иногда приползал весь в крови и требовал чтобы она его вылечила. Солнечная принцесса обычно ворчала, смешно морщила лоб и говорила что он не бережет себя. Но купол раскрывала. Улыбалась и просила в следующий раз беречь себя. Гриммджо скалился и говорил что он не кисейная барышня, чтоб беречься. А все потому, что она смотрела на него без страха. Без того ужаса и презрения каким его провожали взгляды остальных арранкаров. Она вообще ничего не боялась. Может не умела, а может просто дура. Но смотрела на него открыто, с толикой детского любопытства и неуместного ехидства. Гриммджо её ни хрена не понимал. Вот только за один её такой взгляд он почему-то был в лепешку готов расшибиться. И продолжал приходить. И приползать. Ему казалось, что даже если он вдруг перестанет существовать, какая-то часть его все равно приползет к этой солнечной девке. Тупо по привычке. Гриммждо конечно был той еще сволочью, но за руку был благодарен. По своему конечно. Просто однажды подхватил её на руки и сорвался в сонидо. Подальше от Лас Ночес. От стен и постоянного надзора. От этой чертовой клетки и презрительных взглядов. В тишину Хуэко Мундо. А она… Она доверчиво жалась к нему и сопела где-то в области ключицы. Гриммджо хотелось ржать. Нашла кому доверять. Дура. Непрошибаемая. Ему нравилось лежать у неё на коленях. Тогда она беспардонно и бесцеремонно лезла гладить его волосы. И он…отдыхал. Кажется люди это так называют. Он ластился к её руке как большой и наглый кот. Ему нравилось. А ещё она постоянно говорила. О чём угодно. И любила странную еду. И небо. Да. Небо она любила больше всего. И называла его своим личным небом. Потому что похож. Ну не дура ли? Дура конечно. А потом… А потом она ушла. Ушла вслед за рыжим недошинигами. Только попросила беречь себя. Дура.

***

Гриммджо открыл глаза. Ну так и есть. Опять приполз сюда раны зализывать. Всегда сюда ползёт. В её тюрьму где её нет. Вдыхает жадно застоявшийся воздух. Слабо пахнет апельсинами. Ещё не выветрился. Апельсины она тоже любила. Хочется ржать. Приручила блять. Запах как наваждение. И почему-то становится только сильнее. - Гриммджо-кун, ты опять себя не бережешь. Стоит. Смотрит на него открыто. Хмуриться и недовольно что-то бормочет. Он почему-то не верит и думает что крыша всё-таки поехала. Но почему-то всё равно спрашивает: - А как же небо? Она раскрывает купол и улыбается. Смотрит на него как будто глупость спросил. - Зачем мне небо, которое принадлежит всем. У меня своё же есть. Личное. И все-таки дура, думает он, укладывая голову ей на колени. Непрошибаемая.