Клоака

Мне душно. В вагоне людей не много и не мало, средне, но дышать абсолютно нечем. И это современный поезд, заказанный в стране высоких технологий? Кажется, кто-то на нас сэкономил и решил не оснащать составы кондиционерами. А зачем? У нас ведь и так холодно. А еще медведи, балалайки и «Калинка». Чертовы стереотипы. Стараясь отвлечься от духоты, я все еще пытаюсь осознать, что же сподвигло меня на эту ссору. Надоела ли мне их глупая болтовня? Раздражала ли сама ситуация, в которой мы оказались из-за Эли? Или же я просто устала от их общества? Если хорошо подумать, то и первое, и второе, и третье. Сколько себя помню, так все всегда и заканчивалось. В друзьях подолгу со мной никто не засиживался. И в этом, признаю, была только моя вина. Я слишком многого ожидала от людей, а потом, разочаровываясь в том, что они не оправдали моих ожиданий, быстро от общества «друзей» уставала. Пожалуй, не имей я в характере столь гадкого качества, то и Элю с ее манией величия я смогла бы терпеть, и Шуркину бесхребетность смогла бы вынести, но ох и ах… Губы против воли растягиваются в кривой усмешке, и стоявший рядом со мной мужчина безуспешно пытается отодвинуться от меня подальше. Возможно, он счел меня извращенкой, получавшей удовольствие от этой давки. Что ж… Пусть считает, что хочет, но в замкнутом пространстве, зажатая между уставшими и чуть потными от долгого рабочего дня людьми, я не чувствую ни капельки удовольствия или какого-то взбудораживающего кровь трепета. Только раздражение. — Простите, Вы на следующей выходите? — Нет. — Тогда, поменяемся местами? — Конечно. — Простите, можно? Простите, пропустите, пожалуйста… Извините. Простите, позвольте пройти. Голос становится все громче и громче. Значит человек, пытающийся протиснуться к дверям, с поставленной перед собой задачей благополучно справляется. Никогда не понимала тех, кто сначала заходит вглубь вагона, а потом через две минуты пытается вернуться обратно, чтобы выйти на своей станции. — Простите. Извините. Голос замолкает. Видимо женщина, а по голосу это определенно была женщина лет тридцати-тридцати пяти, остановилась недалеко от меня. Улавливаю сладкий аромат, исходящий от нее, и морщу нос. Слишком сладко. Зачем душиться вечером? Перед кем в метро красоваться-то? Перед такими же офисными служащими, в студенческие годы мечтавшими свернуть горы, войдя во взрослую жизнь, а на деле просиживающими одно место на мягком, если повезет, стуле за экраном рабочего компьютера, которому место на свалке уже лет пять? Жизнь — это не наши грезы. А мы — не герои, способные свернуть горы. Звучит так пафосно и круто, жаль, что только в моей голове. Плеер начинает повторять один и тот же момент в песне, а после и вовсе выключается. Я была уверена, что до дома заряда мне хватит, ну раз уж так… Поезд лихо входит в поворот и в этот момент кто-то дергает за лямку моей сумки, стараясь удержать равновесие. Из-за этого и так не работавший наушник выскакивает из уха, забиваясь под ворот моей зеленой парки. — Пожалуйста, прости… Оборачиваюсь — скорее из любопытства, чем от злости — и рассматриваю ту самую нелогичную пассажирку, извиняющуюся передо мной за свою оплошность. Ее макияж местами уже стерся. На щеках и лбу проявился жирный блеск. Под глазами проступали темные мешки, то ли от усталости, то ли от осыпавшейся туши. Покрасневшие белки глаз моей попутчицы лучшее свидетельство того, что работа у нее связана с постоянным чтением. Мда… Тут не то что на поворотах устоять, прямо-то идти тяжко. — Ничего, — шепчу ей одними губами и отворачиваюсь обратно к двери со столь знакомой всем надписью «не прислоняться». Поезда новые — надписи старые. Может, конечно, это и хорошо. Люди к новому привыкают быстро, но привычные вещи все равно занимают в сердце больше места. Поезд начинает ускорять ход. От такой неожиданности многие пассажиры, больше поддерживающие вертикальное положение благодаря давке, чем собственным ногам, стали инстинктивно искать для себя опору, которой оказались и поручни, висевшие над их головами, и соседи по несчастью, так же покачивающиеся из стороны в сторону. Мне повезло, я смогла устоять. Но стоило мне только поверить в собственную везучесть, как поезд резко остановился. Расслабившиеся после неожиданного ускорения люди попадали. Мне же удается ухватиться за чей-то рюкзак. Благо сшит он был хорошо, оттого, наверное, лямки под моим весом и не порвались. — Простите. Сначала меня так, потом я… Даже стыдно как-то так виснуть на ком-то… Мой спаситель ничего не говорит, лишь уступает мне свое место у поручня, а сам приближается к двери, пока не сумевшие удержать равновесия пассажиры пытались подняться на ноги. Из динамика стали доноситься какие-то странные звуки.

Шшш… Х-х-хы-ы… Шшш…

«Век высоких технологий», — говорят по телевизору. Лучше бы пластыри не отклеивающиеся придумали, чем постоянно улучшали то, что давно пора отправить на свалку и забыть как о страшном сне. Толку-то от новой техники, если она барахлит так же, как и старая?

Х-х-хы-ы… Шшш… Грх...

— Эй, ты там уснул что ли?! — выкрикивает один из пассажиров в устройство радиосвязи с машинистом. И не лень же…

Шшш… Шшш…

— Вот напишу жалобу куда надо, будешь знать! — в сердцах бросает мужчина, ударяя ладонью по стенке вагона. В этот же момент лампы во всем поезде мигают, испугав недовольного этой остановкой человека. — Э-это не из-за м-меня, — заикаясь, произносит он, оглядываясь по сторонам так, будто остальные пассажиры в любую минуту были готовы наброситься на него и растерзать за то, что он стукнул пластмассовую, или из чего там сделана внутренняя обшивка поезда, стенку. Кто-то толкает меня в бок, но тут же извиняется за эту вакханалию. Потом меня чуть ли не пинают, но уже без извинений. На другом конце вагона начинает похныкивать ребенок. Где-то неподалеку довольно громко переговаривается компания из девушек и юношей, обсуждая просмотренный ими сегодня фильм. Я тоже хочу на него сходить, поэтому стараюсь к их разговору не прислушиваться. Не буду портить себе впечатление от будущего просмотра. — В тесноте, да не в обиде, — произносит кто-то. Идиотическая фраза, непонятно кем придуманная. Во всяком случае, именно так я и считаю. Если подумать, то я вообще большинство поговорок и устойчивых выражений считаю глупыми и ненужными фразами для тех, кому чего-то в жизни недодали. «Главное — не победа, главное — участие». Что за ободряющая ересь? Человеческая жизнь — череда конкурсов и соревнований. Выиграл — хорошо. Не выиграл — плохо. Те, кто улыбается и говорит, что не расстроен из-за поражения, и те, кто притворяется, что не рады своим победам — лицемеры чистой воды. Если у тебя что-то не получилось — признай свой провал и попробуй стать лучше в следующий раз. Если же получилось — не строй из себя неверующую в эту победу овечку, удивленно хлопающую глазками и открывающую рот в немом вопросе: а как так получилось? Терпеть таких людей не могу. И из-за таких вот мыслей друзей у меня нет. Я не могу подлизываться к людям. Не могу идти по головам. Не выношу глупых шуток и пустых разговоров, не несущих в себе никакой смысловой нагрузки. Слишком быстро устаю от чужого общества. И Эля назвала меня «правильной»? По нынешним меркам я «неправильная». Отрицаю все то, что пользуется спросом, за что и получаю от общества «свободных и независимых» тумаки и подзатыльники. — Да когда мы уже поедем? — Домой хочу, сил никаких нет в этой консервной банке мариноваться. — Кто-нибудь, попробуйте еще раз вызвать машиниста! Чего мы столько в туннеле стоим?

Шшш… Х-х-хы-ы… Шшш…

Поезд дергается, заскрипев тормозами, и медленно двигается дальше. — Ну наконец-то… За это время можно было уже пять станций проехать. Расстояние между пятью станциями можно преодолеть за десять, максимум за пятнадцать минут. Как-то невольно пытаюсь отыскать взглядом часы. Найти-то их легко: они высвечиваются над каждой дверью, вот только отчего-то именно сейчас цифровое табло не работает. Может, в системе произошел какой-то сбой и из-за этого не только индикаторы в вагоне вырубились — в вагоне вообще кроме ламп больше ничего не светилось — но и по этой же причине мы столько времени проторчали в туннеле? Хочется верить в то, что больше мы нигде столько стоять не будем. До моей станции отсюда ехать добрый час. Потом еще до дома на автобусе минут двадцать. И это если он подъедет сразу же, как я подойду к остановке. В общем, плюс-минус полтора часа мучений и я, добравшись до квартиры, приму душ, съем разогретый мамой ужин, может, гляну серию какого-нибудь сериала, и завалюсь спать. Как-никак завтра понедельник — день тяжелый и никем не любимый. До конца учебы остается ровно месяц. Потом преддипломная практика, экзамены и защита диплома. Студенческая пора пролетела для меня так же незаметно, как и школьная. Никаких вечеринок, никаких неприятностей, никаких ценных воспоминаний. С Элей и Шуркой я познакомилась в сентябре, и то только из-за того, что их институт закрыли, и они были вынуждены быстро перевестись в мой. То есть «вынуждена» была Эля, а Шурка так сказать перешла с ней «за компанию», хотя могла найти институт и поближе к дому. Дружба дружбой, а удобство важнее. Поезд наконец-то выезжает из туннеля. Люди пропихиваются к дверям, а я, улучив момент, протиснулась между кем-то и плюхнулась на освободившееся место лицом к платформе. Мои следующие годами отработанные действия: быстро закрываем глаза, прижимаем к груди сумку и делаем вид, что крепко спим. Никому не уступлю честно отвоеванное сиденье. Я, между прочим, устала не меньше, чем остальные. А, возможно, даже больше. Сколько нервов себе истрепала. Поэтому никаким бабушкам и беременным, не пойми за какой надобностью в столь поздний час куда-то едущим, или же просто старшим по возрасту, свое место я не отдам. Стерплю все тычки, вздохи-ахи, причитания и так далее, но доеду до дома с комфортом. Ощущаю, как в вагоне становится легче дышать: большинство людей вышло, как я и предполагала. Потом до свободного от наушника уха донесся звук захлопнувшихся дверей. А объявлять следующую станцию не надо? Ну так, хотя бы ради приличия? Нечаянно открываю глаза и вижу, что сидящие напротив меня пассажиры удивленно смотрят на платформу. Что там такого интересного? Драка что ли? Поддаюсь любопытству и тоже пытаюсь хоть что-нибудь рассмотреть. Почему-то вышедшие из поезда пассажиры никуда не уходят. Вон стоит женщина, надушившаяся духами. А вон там молодой мужчина, чей рюкзак спас меня от падения. Они оба как-то странно вертят головами из стороны в сторону, будто не знают, куда идти дальше. Как-то запоздало я понимаю, что никто в вагон на этой станции не зашел. То есть, я всех в лицо, разумеется, не запомнила, но новых людей определенно не было. Поезд трогается с места. И в этот же момент те, кто стоит на платформе, начинают отчего-то убегать, пытаясь забраться в вагон. Они бьют кулаками в двери и окна, но машинист, словно не замечая их, поезд не останавливает. Мы заезжаем в туннель, а со станции до всех нас доносятся отчетливые крики тех, кто остается позади.