Клоака

Жарко. Просто невыносимо жарко. Разве в месте, которое подразумевается, как бомбоубежище, должно быть так душно? Где вентиляция? Где свежий воздух? Люди, которые прибегут сюда прятаться от бомбежек, скорее всего умрут от удушья, а не от разрыва снарядов вражеской армии. Или пришельцев. Это смотря на то, кто на нас нападет первым. Смех смехом, но вентиляционные каналы определенно не работают так, как должны. И это особенно ощутимо сейчас, когда мы простояли в тоннеле минут пятнадцать, потому что когда поезд находится в движении, в вагоны хоть как-то попадает сквозняк и дышится немного легче. И ведь у кого-то еще даже силы нашлись для того, чтобы возмущаться и угрожать машинисту кровавой расправой. Не удивлюсь, если этого метрополитеновского дебошира на станции уже поджидает наряд во всеоружии. Если им, конечно, не лень стоять в обмундировании на платформе в такую жару. Блин, да они же злые как черти, должно быть. Если их кто-то в самом деле вызвал, то земля тебе пухом, дебошир. Твоя выходка была абсолютно бессмысленна. В вагоне полно болельщиков и все они мужского пола, что создает в замкнутом пространстве металлической «консервной банки» своеобразное амбре. Чувствую, как моя футболка, мокрая от пота, прилипает к спине и будь я пьян настолько, насколько некоторые товарищи, находящиеся рядом, то тоже снял бы ее, позволяя коже дышать. Но я не пьян, а потому нормы морали, будь они неладны, все еще со мной. — У меня сейчас голова лопнет от этой духоты, — ноет стоящий рядом со мной Тоха, потирая свои виски. Под его пальцами скатывается серая грязь. — Нужно было на такси ехать. Ну да. — И заплатить за это столько, будто из центра нас везли в область помноженное на пять? Пожалей свой кошелек. Повышенный спрос, чтоб его… Один таксист за время Чемпионата заработал больше, чем южанин от сдачи квартиры у моря во время летнего сезона. Может, тоже стоило подработать? Машина есть, английский, вроде, на разговорном уровне вполне приличный. А лишняя наличка лишней не бывает. — Да я бы заплатил, лишь бы уже дома под душ встать. Это я сделаю сразу же, как вернусь домой. Мы подъезжаем к моей станции, мне нужно перейти на другую ветку. А вот Тоха поедет дальше до конечной и дома под душем окажется раньше меня минут на сорок. Везучий гаденыш. — Ладно, давай тогда, — говорю я, собираясь проталкиваться к выходу. — Хорошо, что выбрались и встретились. — Это да, чаще нужно куда-то выбираться. Не то вообще потеряемся. Не то чтобы мы были лучшими друзьями, чтобы такая потеря хоть как-то смогла меня опечалить, но с Тохой действительно ненапряжно общаться. Да и сегодня он меня выручил, позвав с собой на футбольный матч. Так что стоит хотя бы за это с ним не теряться и поддерживать связь чаще одного раза в месяц, а то и в два. Кажется, я каждый раз говорю себе об этом… Поезд начинает сбавлять скорость, и мы прибываем на станцию. Я собираюсь попрощаться с ним еще раз, как и полагается в нашей культуре — прощаться по сто раз и даже не пытаться сделать шаг к выходу, потому что тем для разговоров больше, чем часов в сутках — но толпа людей, рвущаяся наружу, все решает за нас. И через несколько секунд мы с Тохой оказываемся на платформе. — Да чтоб вас всех, — в сердцах бухтит он, когда кто-то наступает ему на ногу. И делая глубокий вдох, он добавляет: — Хотя, пофиг. Тут прохладно. Не могу не согласиться. Мокрую спину приятно холодит гуляющий по станции сквозняк. Если что, то можно и просто постоять, насладиться свежестью, а потом идти на следующий поезд. На моей ветке к этому часу должно быть не так уж и много народа, так что мне ехать дальше будет проще, чем Тохе, потому что к нему подсаживаться начнут со следующей. — Тебе не кажется, — вдруг говорит он, хлопнув по моему плечу ладонью, — что что-то не так? — Чего?.. Тоха повторяет, что со станцией что-то не так и поначалу я не понимаю, что именно его настораживает. Мимо нас проходят парни с красными шарфами на шеях, в наших руках — бело-голубые. Но всем нам слишком жарко, и мы не обращаем друг на друга никакого внимания. Я слышу их возмущение, мол, эскалаторы не работают, и пытаюсь рассмотреть металлические рифленые лестницы, которые по их словам не двигаются ни вверх, ни вниз. И они действительно не двигаются. А еще в кабине, этакой будке, где должен сидеть сотрудник метрополитена, пусто. Да и вообще… На станции пусто. Ни полицейского патруля, ни сотрудников метро. Даже других…пассажиров…нет. — На станции только мы, — произносит вслух мою догадку Тоха. И прежде чем я успеваю что-то сообразить, Тоха хватает меня за руку, и буквально тащит за собой, заталкивая меня обратно в вагон. Мы заскакиваем внутрь в ту самую секунду, когда машинист объявляет о закрытии дверей. — Ты чего? — спрашиваю я, поднимая на него глаза. Остальные пассажиры смотрят на нас как на сумасшедших, и я начинаю испытывать стыд. Прям чувствую, как щеки начинают пылать не от жары, а от пристальных взглядов незнакомцев. — Тоха!.. Он немигающим взглядом смотрит через окно вагона на станцию и буквально белеет, кожа на его лице теряет оттенки бежевого, и этот вид зарождает у меня в груди чувство тревоги. Но стоит мне только перевести взгляд на окно, чтобы увидеть, что происходит на платформе, как поезд дергается, и через открытые форточки в вагон с платформы заносятся истошные крики тех, кто вышел на этой станции. Поезд набирает скорость. Люди пытаются попасть внутрь, вернуться обратно в поезд, колошматя в двери в попытке их открыть и матеря весь белый свет, но все их попытки тщетны. Они остаются на платформе, и мы заезжаем в темный тоннель. Никто не понимает, что произошло, но голоса тех, кто остался позади, эхом отзываются в ушах, и мы переглядывается с теми, кто находится рядом, в немом вопросе спрашивая, а не послышались ли нам эти крики? Я смотрю на Тоху, он по-прежнему неестественно бледный. Не хватало еще, чтобы его тут стошнило. — Эй, выдохни, — говорю я ему. Он кивает головой, начиная часто моргать. Через какое-то время мы вновь останавливаемся в тоннеле. Из-за того, что куча народа вышла, дышать в вагоне значительно проще, но свежести, как на платформе, это не прибавляет. Кто-то пытается вызвать машиниста по внутренней связи, но в ответ слышны лишь помехи. Я достаю из кармана телефон, замечаю отсутствие заветных палочек от своего оператора, и смотрю на время. 21:53 — Как думаешь, что произошло? — спрашивает у меня Тоха, указывая на двери. — Они так кричали… — Не знаю. Но что-то явно нехорошее. Неужели терракт? Моим мыслям вторит пузатый мужик, сидящий на тройных местах в конце вагона и занимающий из этой стройки два места. Сесть рядом с ним сможет разве что ребенок, да и то, никто в здравом уме не посадил бы малое дитя с таким великаном. Еще раздавит, завалившись на повороте в бок. Говорит он о том же, о чем я сейчас думаю, но в выражениях не стесняется, чем вызывает у некоторых пассажиров недовольство. — Чего вы на меня так смотрите? — возмущается он, вскакивая с места. Его лысина покрывается потом, а пухлое лицо багровеет. — Я давно говорил, что не нужен нам этот Чемпионат! Посмотрите, сколько обезьян понаехало! Они живут там в своих трущобах, и знать не знают ничего о правилах поведения и приличия! Многие с ним не соглашаются. Под натиском других пассажиров, мужик затыкается и садится на место. Некоторые даже пристыжают его фразами о том, что «обезьяны» приехать на Чемпионат по футболу в другую страну могут, а вот он приехать к ним — нет. Кажется, это окончательно его взбешивает, но ничего в противовес он сопоставить не может. — Оставим подобные разговоры для лучших времен, — вмешивается мужчина лет тридцати пяти — сорока, для жаркой погоды одетый слишком тепло. Кто в здравом уме натянет на себя пиджак, когда в городе за двадцать градусов тепла? — Как думаете, что там произошло? Хороший вопрос. Некоторые решаются выложить на всеобщее обмозгование свои предположения, но мы с Тохой участия в этих разговорах не принимаем. Вместо этого решаем разглядеть тоннельную темноту, но не видим через стекла вагона ничего, кроме собственных отражений. — Как думаешь, почему мы стоим? — спрашивает у меня Тоха. Я могу лишь пожать плечами, не зная ответа на этот вопрос. Внезапно из динамиков начинают доноситься хрипы из помех. Все разговоры моментально прекращаются, люди вглядываются в скрытые за решетками пустоты, ожидая разъяснений. Неприятное, надо заметить, ощущение. Будто вскоре должно произойти что-то плохое и нас об этом вот-вот должны предупредить. Но шипение прерывается и никаких слов от машиниста мы не дожидаемся. — Нужно дойти до головы поезда и узнать у машиниста, что произошло на станции, — говорит тот самый мужик, на которого я только что обратил внимание. Мнение пассажиров на этот счет разделяется: кто-то с рвением готов отправиться в путь, а кто-то категорически отказывается покидать вагон. И действительно, что нам всем делать в первом вагоне? Ну скооперируемся мы все там, а дальше что? Вряд ли машинисту нужна моральная поддержка в лице из десятка напуганных пассажиров. И к слову, почему мы вообще стоим? Не логичнее ли было довезти поезд до следующей станции и попросить помощи у тех, кто там работает? Машинист и так уже должен был сообщить о том, что произошло. А если со станцией нет связи? Может, поэтому мы никуда не двигаемся? Машинист не знает, что произошло позади, но предполагает, что что-то подобное могло произойти и впереди, и поэтому стоит на месте? Слишком много вопросов. И никаких ответов. — Я собираюсь иди в первый вагон, — говорит наш самый говорливый попутчик, обводя всех взглядом. — Если хотите, можете присоединиться ко мне. Смотрю на Тоху, он на меня. И что делать? — Пошли, — говорит он, кивая мне в сторону следующего вагона. — Все лучше, чем на одном месте топтаться. И то верно. Прогресс в движении. В общей сложности нас из вагона уходит всего четверо: я, Тоха, этот мужик и еще один футбольный фанат с нанесенными на щеки флагами триколора. Многие из тех, кто рвался вперед, так и остаются сидеть на своих местах. В другом вагоне людей не больше, чем в нашем, но в отличие от нас все они сидят порознь друг от друга и, кажется, до нашего появления даже не предпринимали попыток пообщаться друг с другом. Судя по поведению нашего попутчика, для которого плюсовая температура на ряду с теплой одеждой не более, чем пустой звук, он оказывается каким-то врачом, не то терапевтом, не то хирургом. Не суть, в общем-то, но о состоянии пассажиров этого вагона он переживает с долгом матери Терезы и не устает интересоваться их самочувствием даже тогда, когда от него откровенно отмахиваются. И в ходе недолгого разговора становится понятно, что пассажиры этого вагона идти в сторону первого не собираются. — Кто его знает, что там с этим машинистом, — говорит один из них. — Может, его там уже и нет? Сбежал и бросил нас тут на произвол судьбы. И словно в ответ на эти беспочвенные обвинения, из радиоприемника вновь слышатся тихие скрипы помех. Просьба…х-х-х…пассажиров…занять…х-х-х…места…и…ш-ш-ш…сохранять спокойствие…х-х-х… От голоса машиниста становится спокойнее на душе. С ним все в порядке, он нас не бросил. Стандартная фраза в такой ситуации — когда поезд долго стоит в тоннеле — привносит в нашу компанию чувство некого успокоения. Сейчас мы тронемся с места и уедем в депо, где безопасно. Оттуда должен был быть запасной выход на поверхность. Еще немного, и мы будем на свободе. — Лучше сделать так, как он просит, — говорит наш сердобольный попутчик, садясь на место у поручня. — Машинист лучше нас знает, что делать в таких ситуациях. Трудно с этим не согласиться. — Выдохни, — нервно усмехаясь, произносит Тоха, пытаясь пародировать меня самого. — Еще пара минут, и будем на свежем воздухе. Он заносит ногу для шага в сторону сидений, и в этот момент во всем поезде отключается свет. Такое тоже иногда случается, успокаиваю я себя, оставшись стоять на месте. Много раз замечал, как в вагоне мигает свет, лампа за лампой, словно машинист совершает перезагрузку. Может, и на этот раз происходит что-то такое же? Просто перед тем, как продолжить движение, поезду необходимо перезапустить свои…системы. Но… В темноте обостряется слух, и грохот от раздвинувшихся в бока дверей больно бьет по ушам. …нужно ли для этого открывать все двери? В вагоне вновь начинается неразбериха, я вижу, как белыми вспышками загораются экраны мобильных телефонов и лампочки фонариков у их фронтальных камер. Некоторые смельчаки, подойдя к образовавшимся выходам, пытаются разглядеть что-то на рельсах, другие освещают толстые кабели на стенах. Я поворачиваю голову к соседнему вагону, там происходит то же самое. Белые огоньки как призраки летают из одного угла в другой. — Эй, Костя, — слышу я, и меня начинают слепить ярким светом, — вот ты где… Чего застрял, как вкопанный? Иди сюда. Прикрываю глаза рукой, чтобы не лишиться зрения — и кто додумался в телефоны вставить такие мощные фонарики, что с космоса их увидеть можно — и, шагнув ему навстречу, совершаю ошибку. В одно мгновение, словно по чьей-то указке, вновь становится темно. Вагон начинает расшатываться, и гул от десятков истошных криков обволакивает меня со всех сторон. Я падаю на пол, не понимая, что произошло. Лишь когда что-то острое впивается мне в щиколотку, я осознаю каким-то шестым чувством, что это ногти. Человеческие ногти. Кто-то вцепился в меня в попытке не быть утащенным чем-то за пределы поезда. — Помогите! — просит незнакомец, пытаясь подтянуться на моей ноге, используя ее для опоры. — Прошу!.. Я чувствую всю ту силу и тяжесть, с какой его тянут назад, и вместо того чтобы попытаться помочь этому человеку, я со всей силы, какую только смог в себе найти, отпихиваю его от себя второй ногой. Если не сделаю этого, то он утащит меня за собой! Несколько моих ударов, я уверен, приходятся на его лицо и голову, но его пальцы по-прежнему сдавливают мою щиколотку, а ногти впиваются в кожу. Я чувствую, как начинаю скользить на полу. — Прошу!.. — кричит он с такой мольбой в голосе и с таким отчаянием, что я начинаю задыхаться от осознания того, что я делаю. — Нет!.. Нет!.. Нет!.. Он кричит в такт моим ударам. И в какой-то момент его хватка слабеет, и голос становится тише и тише, пока вовсе не исчезает. Его утаскивают наружу. В ушах у меня пульсирует кровь. Крики других людей все не смолкают. Кто-то продолжает бороться за свою жизнь. Я отползаю в сторону, стараясь не думать о том, к чему прикасаюсь руками. На ладонях остается холодная и липкая, склизкая субстанция, похожая на клей. И она повсюду. Я на что-то натыкаюсь, брезгливо одергиваю руку от чего-то…мерзкого. Эта преграда начинает шевелиться и у моих ног что-то проползает. Словно большой червь или змея, касаясь моих голых икр, оно переползает на меня. Медленно. С усилием. Оно тяжелое, я сжимаю зубы, чтобы не издать ни звука раздирающей меня изнутри боли. Пытаюсь создать себе опору руками, оторваться от пола, вскочить на ноги и…побежать. Куда угодно. Хотя бы предпринять попытку к спасению. И вдруг слышу я со стороны тихий, едва различимый шепот. «Не шевелись». И то, что ползло на меня, замирает, прислушиваясь к этому наставлению. Я задерживаю дыхание. Закрываю глаза. И повторяю про себя: «Убирайся». Убирайся. Убирайся. Убирайся. Чем бы ты ни было, убирайся. И я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем вагон вновь наклоняется, но мне кажется, что проходит целая вечность. Оно уходит. Или они уходят. И когда вагон вновь встает на место, свет зажигается и двери захлопываются, на полу вагона отчетливо виднеются поблескивающие под светом ламп склизкие дорожки. Я весь в этой слизи. Но я выжил. А людей в вагоне оказывается заметно меньше, чем до отключения света.