Клоака

Мне однажды сказали, отчего-то решив, что я впал в депрессию, что мне необходимо покинуть так называемую «зону комфорта» и тогда все наладится. Правда объяснить мне, что это за зверье такое — «зона комфорта», так никто и не смог. Одни говорили, что это дом, место, где ты чувствуешь себя расслабленно и спокойно. Другие, что это просто знакомое место, и покинуть его, значит, куда-то уехать. Далеко и надолго. Ведь только так можно по-настоящему почувствовать вкус жизни. Но есть ли у жизни «вкус»? Поезд движется дальше по темному туннелю, свет горит только в первом вагоне, а от меж вагонных дверей тянет промозглым холодом Арктики. Подперев спиной поручень, я вглядываюсь в полустертую надпись «не прислоняться» и в собственное отражение на дверном стекле. По ту сторону двери — пустота и тянущиеся вдоль стены туннеля кабели. Я исподтишка рассматриваю других пассажиров, почти у всех на лицах потерянное выражение, бледность их кожи отражает свет потолочных ламп. Несмотря на жару, властвующую в городе последние несколько недель, загорелых среди нас нет. Все мы офисные служащие, не видящие дневного света из-за работы в зданиях. А значит, навыки выживания в экстремальных условиях у каждого из нас равны практически нулю. А раз так…шанс выжить будет выше, если держаться вместе. Вскоре поезд начинает замедлять ход и из туннеля мы выезжаем на залитую белым светом уличную станцию. Все припадают к окнам, стараясь разглядеть как можно больше. Но станция ничем не примечательна. Разве что свет от ламп слишком ярок, а платформа отталкивающе пустынна. Но ничего из этого не может снизить их интерес. И стоит только поезду окончательно остановиться, двери как по команде распахиваются, скрываясь в пустотах вагонных стен.  — Все, приехали! — говорит один из пассажиров. Но покидать вагон не спешит. Он смотрит на остальных, надеясь, что найдется смельчак, который сделает за всех этот первый шаг. И только я думаю, что такого идиота не найдется, как он появляется, смело делая шаг из вагона на платформу. — Не знаю, как вам, — говорит рыжий, — но мне вообще не улыбается остаться в этом жестяном гробу. Чтобы там не произошло, но снаружи шансов выжить всегда больше. Мать Тереза следует за ним, но переступив порог вагона, сворачивает направо и направляется к кабине машиниста. Спустя секунду по станции разносится громкий постукивающий звук — это наш сердобольный пассажир с активной жизненной позицией старается достучаться до машиниста. Правда безуспешно. — Ну что? — Вика одной из первых тянется к дверям, чтобы стать непосредственной участницей событий. Некоторые пассажиры подтягиваются за ней. — Он хоть там? — Конечно там! — отвечает ей недовольная чем-то грузная дама с огромным пакетом из продуктового, ручки которого, несмотря на все пережитое, она по-прежнему крепко сжимает пальцами правой руки. — Где еще быть этому гаду? Вопрос вполне логичен, ведь сбежать от праведного гнева пассажиров у машиниста попросту не было времени. Так что с вероятностью в сто процентов — если, конечно, поезд не управляется автоматически — машинист все еще в своем кресле. Но я сомневаюсь, что он откроет нам дверь в кабину, уж слишком громко и яростно некоторые пассажиры обещали расправиться с ним в лучших традициях кровавых маньяков. — Пошли, посмотрим, что там да как, — шепотом произносит Тоха, намереваясь выйти из вагона. Отец всегда говорил нам с Сашей, что любопытство тот еще порок, чтобы там не говорили, и урок о том, что от выстрелов надо бежать прочь, а не в их сторону, я знаю с детства. Никогда не геройствовать. Никогда не лезть на рожон. Никогда не идти в первых рядах. Все это отец вдалбливал в наши головы сколько я себя помню. И справедливости ради стоит отметить, что на то у него были веские причины. — Может, лучше останемся здесь? — для уверенности я киваю на карту метро. — Куда-то же поезд должен доехать? Мы не на кольцевой, чтобы круги наворачивать. Хотя даже с кольцевой есть выезд в депо. Тоха смотрит на карту. Я знаю, что он по городу больше разъезжает на отцовской машине, которая тому, живущему на даче, уже не особо нужна. Поэтому в метро Тоха гость не частый, и знание всех этих линий и станций у него практически на нуле. Не сказать, конечно, что я ориентируюсь лучше… — А вдруг уже на кольцевой? — На кольцевой нет наземных станций. Мои слова звучат убедительно, но и рыжий, заметивший, что никто не собирается следовать за ним, повторяет о том, что на улице должно быть безопаснее. — Я с ним согласен, — говорит Тоха. — Фиг поймешь, что там в этих туннелях еще водится. — Это и к улице применимо, — говорю я. — Кто его знает, что вообще произошло и что творится в городе. Да и что ты собираешь делать? Домой идти? Так хорошо знаешь город, что без навигатора сориентируешься и поймешь, куда иди? — Уж лучше по улицам бродить, чем вновь в метро оказаться. Тоха выходит из вагона. Черт меня дернул поехать с ним на этот матч. Некоторые пассажиры следуют его примеру, другие же остаются внутри. Мать Тереза тоже возвращается обратно. — Я не согласен с тем, что на улице безопаснее, чем в поезде, — произносит он для тех, кто остался. — Рельсы ведут в следующий туннель. Предлагаю проехать еще немного, и посмотреть, что там дальше. Может, нам удастся выйти на другой станции, которая окажется безопаснее, чем эта. — А если она будет закрыта, и мы не сможем подняться на поверхность? — спрашивает Вика. — Что тогда делать будем? Поезд уедет, а мы останемся. — Поезд в любом случае должен доехать либо до конечной, либо уехать в депо, — говорит один из фанатов. — Если машинист все еще в своей кабине, то рано или поздно он доедет до того места, где ему придется выйти. — Верно, — поддакивает ему второй фанат, хрустя суставами в кулаках. — Тогда ему от нас деваться будет уже некуда. Народ ободряюще загалдел, идея расправиться с несчастным машинистом — а может и не таким уж и несчастным — многим приходится по душе. Я же еще несколько секунд думаю о том, что мне делать и, проклиная все на свете, схожу на перрон. На улице прохладно, я вдыхаю полной грудью пропитанный каким-то едким запахом воздух. Его привкус остается у меня на языке. Я оглядываюсь, запоминая эту станцию. Вроде бы ничего в ней необычного нет, все как положено: скамейки, разметки на плитках, потолочные указатели. Только вот стрелки на них указывают не на улицы, а на какие-то буквенно-цифровые обозначения. Словно направления в зоны ожидания в аэропорту. — Костя, — зовет меня Вика, — ты не поедешь дальше? Она опасливо озирается по сторонам, но из вагона не выходит, крепко держась за лакированный поручень. В какой-то степени я рад, что мне удалось протащить ее за собой до первого вагона. Чувство, что я кому-то помог, приободряет меня. — Нет, мы с Тохой здесь сойдем. «Пошли с нами», — собираюсь предложить ей я, но Вика, словно предчувствуя это, качает головой. — Мне страшно, я… Я ночью на улице не останусь. Уж лучше в вагоне, — говорит она и добавляет: — В первом же ничего плохого не случилось. Может, здесь все-таки безопасно? Я понимаю, что должен что-то ей на это ответить. В ее глазах столько надежды. Но я не хочу лгать. Я не знаю, где безопаснее, как не знаю, существует ли вообще безопасный путь. Может и хорошо, что язык так и не повернулся позвать ее с собой. Может, в первом вагоне действительно безопаснее, чем на улице, и ей повезет добраться до безопасного места раньше, чем мне. А может и не повезет. — Ладно, тогда…береги себя. Нужно заканчивать этот разговор. Если задержусь на станции еще немного, то рискую отстать от Тохи. Вика улыбается, по-детски поджав губы. Видно, что расставаться ей не хочется, но ничего не поделаешь. — И ты себя. Больше говорить нам не о чем. Возможно, стоит сказать что-то еще, возможно, мы больше не встретимся. И хорошо, если это случится по причине эффекта мегаполиса, а не потому, что кто-то из нас, или же мы оба, умрем сегодня, так и не добравшись до своих домов. Не дожидаясь, когда двери поезда закроются, я разворачиваюсь и ухожу в сторону турникетов, за ними кассы и выход в город. Тихим отзвуком до моих ушей доносится скрип поездных колес — состав продолжает свой путь. Я быстро нагоняю Тоху и остальную группу, они не успели далеко уйти. — Я рад, что ты присоединился к нам, — говорит он, хлопнув меня по плечу. — Давай держаться вместе, чтобы вернуться обратно. Ничего против не имею. И мы продолжаем путь, замыкая группу. Первым, что бросается в глаза — в городе мало света. В уличных фонарях, выстроенных вдоль дороги, он есть, но ни в домах, ни во дворах, ни где-либо еще его больше нет. А еще в городе тихо. Это мы все замечаем и стараемся не шуметь, идем осторожно, чтобы ни на что не наступить и не издать громкого звука. — Самолеты не летают, — замечает Тоха, вглядываясь в темное небо. — И звезд не видно. Разве их не должно быть видно, раз света почти нет? Задираю вверх голову, белых точек на черной пустоте действительно не видно. Но если честно, то и зрение у меня уже не такое, как в школе. Но очков не ношу, для линз морально не готов, а номера подходящих к остановке автобусов еще различаю без прищура, так что… Неужели звезд действительно нет? — Может, мы в каком-то другом мире? — слышу я заданный кем-то впереди вопрос. — Чушь не неси. Других миров нет. — Серьезно? То есть это нормально, когда туннельные монстры едят в метро людей? — Кто сказал, что их съели? — А что тогда с ними случилось? — Не знаю, может они просто упали на рельсы. — Ну да. Все сразу. — А что такого? У всего есть причина и следствие, мы просто не понимаем, что к чему, поэтому не можем дать логических объяснений. — Детективов перечитал? Или мнишь себя детективом? — Ни то и не другое. Просто это…как-то правильно. Считать, что для всего есть логическое объяснение. Возможно, человек, сказавший это, прав. Во всяком случае, думая о том, что все можно объяснить словами, становится легче. Но семена сомнений посажены, напряжение в группе ощущается кожей. Мы идем, пытаясь понять, где находимся. И если для кого-то вид местности навевает какие-то воспоминания, то для меня они ничего не значат. Я не знаю этих домов, мне ни о чем не говорят эти улицы. Даже намека на что-то знакомое в них нет. Из-за фонарных огней дома отбрасывают на дорогу зловещие тени, кажется, у меня начинается паранойя. Я уверен, что за мной наблюдают, я ощущаю на себе посторонние взгляды. И они исходят не из темных окон в многоэтажка, хотя чем черт не шутит, может и из них. Но нет, мне кажется, что за мной наблюдают из теней, из тех мест, куда свет не может попасть. Я перевожу взгляд на Тоху, он напряжен, но вряд ли думает о том же, о чем и я. А мы все идем и идем, пока мне в голову не приходит странная мысль. Хотя нет, не странная. Она вполне логичная. Только почему-то до сих пор не приходила мне в голову. Чувствую себя идиотом, ведь вопрос, который я сейчас собираюсь задать, я должен был задать в самом начале. — А куда мы идем? Останавливаюсь. Вслед за мной останавливаются и другие. Все оборачиваются на меня. — Подальше от метро, — говорит один из них. — А дальше что? — В каком смысле? — Ну уйдем мы от метро… От этого метро, от этой станции. Набредем на другую, и что делать будем? — Пройдем мимо, — отвечает мне другой человек. Всего нас в группе тринадцать мужчин. Ни одной женщины. Хотя и в вагоне их было немного, но, видимо, никто из них не решился идти с этой группой, даже если кто-то и хотел. Женский инстинкт самосохранения, полагаю я. Уж лучше к монстрам в пасть, чем с мужиками в темноту и неизвестность. — Дмитрий сказал, что ему эти места кажутся знакомыми, — вклинивается в разговор Тоха. — Дмитрий? Ну да, конечно, они, наверное, успели познакомиться за те недолгие минуты, что я отсутствовал, болтая с Викой. Пытаюсь отыскать взглядом того, кому принадлежит это имя. Но в темноте увидеть лица других людей сложнее, чем может показаться, даже фонарные столбы с их светом не помогают. — Если пойти в ту сторону, то там окажется парк. А, так Дмитрий, это тот рыжий мужик за которым все и вышли из вагона. — Если это так, то я действительно знаю, где мы находимся. — И где же? — спрашиваю я. Но он мне не отвечает. Отворачивается от меня и продолжает путь. Остальные следуют его примеру. У меня в груди ярость вспыхивает моментальной вспышкой. Какого черта он ведет себя так, словно вообразил себя нашим спасителем? Кто назначил его лидером группы? И почему все идут за ним, полностью доверяя этому незнакомцу свои жизни? Может, я не разглядел его харизму? Что он наплел им за то время, что я стоял на перроне? — Эй, расслабься. — Голос у Тохи тихий и спокойный. Он кладет руку мне на плечо, не сильно сжимает его пальцами. — Все норм. Давай дойдем до парка и посмотрим что там, а потом разделимся с ними и попытаемся хоть куда-нибудь добраться. Если повезет, может, встретим кого, кто скажет, что происходит. И словно в насмешку над этим его планом городскую тишину нарушает странный звук. Ушедшие на несколько метров от нас люди останавливаются и прислушиваются.

Ц-ц-ц… Ц-ц-ц… Ц-ц-ц…