Клоака

— Если ничего не получится — мы умрем. Вика пытается сказать об этом как можно непринужденнее, мол помрем так помрем, но поддергивающееся веко на правом глазу выдает ее волнение с головой. Она нервничает и постоянно оглядывается по сторонам, опасаясь, что кто-то может нас подслушать. Я замечаю ее вредную привычку — она перебирает пальцы, трет их друг о друга и совершенно этого не замечает. Ее нервозность передается мне. — Нет, ну правда, — добавляет она тише. — Чем ближе час Х, тем страшнее мне становится. Может… может стоит соскочить, пока не поздно?.. — А думаешь еще не поздно? Со сбора на заброшенном складе, на который я умудрился попасть по чистой случайности, прошло без малого четыре дня. Почти неделя. И я начал замечать вещи, на которые до этого не обращал внимания. Сторонников у Пастуха больше, чем я мог себе представить. По всему лагерю рассредоточились его глаза и уши. Они следят за всем, что происходит внутри лагеря, и следят за ситуацией снаружи. Имея такую основу для восстания, я почти уверен в положительном результате нашей революции. О чем говорю Вике. — Не зарекайся, — отвечает она чересчур резко. — А то сглазишь. — Ты суеверна? — Нет. — Тогда надень булавку. — Где я ее здесь возьму? — искренне удивляется Вика, а после хмурится и улыбается, прищурив глаза. — Легче футболку наизнанку вывернуть. — А говоришь, что несуеверна. Шутки шутками, но настроение все равно на уровне плинтуса. Даже ниже, чем уровни местных плинтусов, и это тоже шутка. Довольно неудачная, абсолютно не к месту. Напряжение в лагере уже ощущается не только в тяжелом наэлектризованном воздухе, но и в косых взглядах, тяжелых вздохах, в нервных щелканьях пальцами. На всякий случай два дня назад Князь распорядился отобрать у большинства из нас оружие, оставив пистолеты и автоматы только охранникам на постах. Это, кстати, многим не понравилось. А еще стало холодно. Везде. Если раньше от сквозняков и сырости можно было спастись внутри помещений, то после сбоя мы лишились и этого. Тепло, наверное, только в «Раю», девочкам Госпожи замерзнуть не дадут, ведь они единственные оставшиеся здесь обогреватели. Но и к ним, как я слышал, вход закрыт на неопределенный срок. Чтобы про Госпожу не говорили, но свой «товар» она бережет и в обиду не дает никому. — Кость, — зовет Вика, заметив, что я почти не слушаю ее, — может, нам и в самом деле стоит отказаться?.. Она не договаривает, от чего нам следует отказаться, но я все равно качаю головой. Все Викины страхи мне понятны, их природа яснее некуда. В моей груди точно такой же страх воет голодным волком из леса, смотря на зажравшихся хозяйских собак. И зародился он в тот самый момент, когда моя рука была сжата чужой ладонью на заброшенном складе. В тот час я заключил сделку с самим… нет, не с дьяволом. С дьяволом я заключил ее, когда на моем запястье защелкнулся княжеский браслет. Пастух же с дьяволом на одной ступени и близко не стоит, поэтому сделка с ним — сделка человека и черта. Этакого бесеныша, маленького и хитрого. За которым последуешь не из страха, а скорее из любопытства. Или от безысходности. — Пастух ясно дал понять, что либо мы в деле, либо трупы. И отчего-то мне кажется, что Пастух не врал, когда говорил о незавидной судьбе тех, кто решится самоустраниться из его плана. — Он многое поставил на карту и теперь уже не отступит, — говорю я, и добавляю: — И никому не позволит стать пусть даже крохотным, но препятствием на пути к его свободе. Вика кусает нижнюю губу и так глубоко уходит в свои мысли, что не замечает, как кожа начинает кровоточить, покрываясь красными следами от ее зубов. Отвожу взгляд в сторону. От вида крови в последнее время становится не по себе. Впрочем, виной всему может быть и витающий по лагерю смрад. За месяцы, проведенные здесь, я ни разу не задумался о том, куда утекает вода из душевых и куда девается содержимое унитазов после нажатия на смывной клапан. Есть ли в городе канализация, если сам город по своей сути — канализация? Ответа на этот вопрос у меня нет до сих пор, но со сбоя признаки цивилизации начали разрушаться, возвращая нас в примитивизм. — Думаешь, не получится просто отсидеться в сторонке и подождать, пока все не закончится? — спрашивает Вика, дотрагиваясь кончиками пальцев до истерзанных губ. — Если все выйдет, то уйдем со всеми. А если нет… то как бы мы и ни при чем. Я снова качаю головой. — Ты слишком наивна. Наивна, раз веришь, что можно сохранять нейтралитет. Предположим, что мы просто отсидимся в стороне. В случае победы Пастуха, нас заклеймят предателями революции и в лучшем случае сразу убьют. Это будет своеобразным проявлением гуманности. В худшем же нас бросят здесь… оставят гнить без средств к выживанию. С мыслями о том, что жизнь — это борьба, и нам не стоило сидеть в стороне. Если же в этой борьбе победу одержит Князь, то о нашем причастии к восстанию он все равно узнает. И тоже не станет сохранять нам жизни. — Как бы то ни было, — говорю я, поделившись с Викой своими умозаключениями, — исход в любом случае для нас плачевный. Поэтому уж лучше попытаться и пощекотать судьбе пятки, чем ничего не делать и все равно по итогу сгинуть в этом месте. Вика колеблется и вновь кусает губы. Но на этот раз быстро одергивает себя, чувствуя пульсацию на поврежденной коже. — Ай… — выдыхает она, дотрагиваясь до губ. И будто проверяя, действительно ли ей больно, проводит по ним языком. Поговорив еще немного, мы принимаем решение разойтись, чтобы не привлечь к себе ненужного внимания. Вика возвращается на кухню, обещая припрятать для нас с Тохой чего-нибудь посъедобнее. Не знаю даже, что можно считать «съедобным» в условиях жесточайшего дефицита пищевой продукции. Разве что то, что не бегает, не скалится и не пытается тебя укусить, пока ты натачиваешь острие вилки перед попыткой добыть для себя пропитание. Я уже видел, как некоторые начинают отлавливать крыс. Говорят, что очень даже ничего, но попробовать никто не предлагает. Я болтаюсь по лагерю без всяких дел. Понимая, что лучше сидеть где-нибудь в уголке и не показываться другим на глаза, я стараюсь не привлекать к себе внимание и хожу ровно по стеночке от одного здания к другому. Хотя, наверное, наблюдай кто за мной в этот момент, сочтет, что это странно. Если Князь не идиот, то должен был уже заметить перемены, витающие в лагерном воздухе. Такое ведь всегда чувствуется, да? Агрессия со стороны. Если же он все-таки идиот, и ничего не понимает, то земля ему пухом — Пастух и его приближенные разберут лагерь по кирпичикам до самого основания и на это основание плюнут. Смачно, от всей души. Несколько минут спустя я случайно натыкаюсь на Тоху, о чем-то болтающего с парнями из нашей комнаты. Завидев меня, они резко прерывают свой разговор и расходятся, что наводит меня на нехорошие мысли. — И что это было? — спрашиваю я у Тохи, демонстративно провожая спешивших ретироваться людей взглядом. — Это ты мне скажи, — отвечает он грубее обычного. — О чем? — Что происходит? Сердце на миг уходит в пятки. — В каком смысле? — задаю вопрос, стараясь скрыть в голосе дрожь. Неужели о планах Пастуха уже прознали? Тоха лишь раздраженно цокает языком, не замечая, как мне кажется, моего взволнованного вида. — Не притворяйся. Ты в последние дни сам не свой, — говорит Тоха. — Еще и с Викой постоянно о чем-то шепчетесь в стороне. — Мы не шепчемся. Но мое возражение не принимается. — Еще как шепчетесь. Будто парочка малолеток на школьной перемене. И ладно бы, если бы вы по углам зажимались как недотроги, чтоб никто не увидел, так не в этом же дело, да? Костя, что происходит? Тоха смотрит прямо в глаза, желваки на его лице подергиваются в такт моему сердцебиению. Но я стараюсь сохранить остатки самообладания и успокоиться. Тоха ни чего не знает и ни о чем не догадывается. Пастух собрал вокруг себя редкостных молчунов, что, наверное, и правильно. Болтуны-революционеры долго не живут, а революции с такими солдатами не стряпаются. — Ничего не происходит, — повторяю я, хлопнув Тоху по плечу. — С чего ты взял? Молчит. И смотрит так затравленно и недоверчиво, что от его взгляда мне становится не по себе. Пытаюсь перевести все в шутку, но не уверен, что юмор сейчас уместен. — И вообще, я-то хоть с Викой по углам зажимаюсь, а ты чего с этими связался? — Киваю в сторону, в которую недавно ушли наши соседи. — Замышляете чего? Тоха продолжает молчать, но мышцы на его лице расслабляются. — Слушай, — говорю я, собираясь надавить чуть сильнее, — мы же все еще друзья, да? Вместе сюда попали, вместе отсюда и уйдем, верно? Будто нехотя, но Тоха кивает мне. И все рассказывает. В этом была его проблема еще со студенческих времен. Тоха редко мог держаться вне своего круга общения. Ему всегда нужен был кто-то для компании. Тоха не создан для одиночества, без людей он чувствует себя, как мне кажется, отщепенцем. И из-за этого загоняется. Скажем так, за счет своей компании он самоутверждается. — Говорят, что скоро в лагере будет жарко, — произносит он, и мы идем в сторону резервуаров с водой. У них обычно никто не толпится и можно поговорить с глазу на глаз. Однако, к моему удивлению, воду охраняют двое вооруженных автоматами мужчин. Заметив наше приближение, они бросают на нас неодобрительные взгляды и перехватывают поудобнее автоматы, словно предупреждают нас о том, что ближе лучше не подходить. Я толкаю Тоху в сторону, и мы быстро уходим. — Видишь? — спрашивает он. — Что-то грядет. Такое чувство, будто чиркни спичкой, и все на воздух взлетит. Князь оставил оружие только тем, кому доверяет. Ну… так говорят. А все остальные теперь мечутся из стороны в сторону и не знают, как и к кому подступиться. — Но оружие только у охранников. Я бы не назвал их приближенными Князя. К тому же оно им нужно чтобы в случае чего отбиться от «горожан». — Ты в это веришь? — Тоха удивленно вздергивает брови. — Да Князь в штаны наложил при мысли о том, что в лагере поднимут восстание. После его слов у меня заскребло в горле. — Восстание? — Да. Об этом тоже говорят. — Тоха переходит на шепот. — Еду урезали, воду урезали, оружие отобрали. За пределы лагеря нас не выпускают, мы словно заперты здесь. — Так было и до сбоя, — говорю я, но Тоха качает головой. — Да нет же, все было по-другому. Мы хотя бы могли выходить отсюда. Призрачное ощущение свободы. Но Тоху не переубедить. Мне не хочется говорить на эту тему, поэтому перевожу разговор в другое русло. Вспоминаю об обещании Вики стащить для нас с кухни что-нибудь вкусное и говорю об этом. — Вкусное? Надеюсь, оно не будет бегать? — спрашивает Тоха, его губы дергаются в легкой усмешке. — Я подумал об этом же. Атмосфера вокруг нас теплеет, и дальше мы болтаем о всякой чепухе, стараясь ненадолго забыться. И все же его слова не выходят у меня из головы до самого вечера. Если в лагере уже поговаривают о восстании, то эффект неожиданности, о котором так грезит Пастух, нами упущен. До Князя слухи доходят быстро, может поэтому он и отобрал у всех оружие? Не знаю. Но если все так, то наш план придется немного изменить. Хоть идти к Пастуху и рискованно, я не могу заставить себя просто где-то отсиживаться. Лидера революции я нахожу в столовой, куда за неимением продуктов теперь мало кто ходит. Голос Вики доносится из кухни, скрытой от нас выложенной кафелем стеной. Она и еще несколько женщин, что-то обсуждая, смеется. И правильно делает, как мне кажется. Если впасть в уныние от сложившейся ситуации, то можно просто сразу ночью выйти из лагеря на растерзание «горожанам» и не мучиться попытками пережить еще один день. — Я удивлен, — произносит Пастух, предлагая мне сесть напротив него. Выглядит он расслабленно. В руках у него какая-то книжка, в старой истертой обложке без картинки, простого однотонно-синего цвета. — Что-то случилось? Я оглядываюсь. В столовой кроме нас еще пара человек. — Не волнуйся. Просто сядь, давай поговорим. Я отодвигаю стул, стараясь при этом не издавать громких звуков, и сажусь. Пастух использует вместо закладки свернутый в несколько раз конфетный фантик. Он отмечает место, на котором закончил чтение, и откладывает книгу в сторону. Теперь я могу узнать, что он читает роман Виктора Гюго «Отверженные». Интересно, как эта книга, да еще в таком старом издании, сюда попала? — Читал? — Да. Но выбор для чтения в сложившейся ситуации странный. Еще какой. Ведь восстание в романе подавили, а из революционеров выжил лишь один Мариус. Да и на «Друзей азбуки» мы не походим. Но Пастух на мое заявление только улыбается, и вальяжно разваливается на стуле. На секунду мне кажется, будто он хочет обсудить со мной роман, так сказать поболтать на светский манер, но вместо этого вновь задает вопрос. — Так что-то случилось? Я киваю. И рассказываю ему о дошедших до меня слухах. Осторожно, подбирая каждое слово, чтобы чужие уши не услышали компрометирующих нас словосочетаний. Пастух слушает, не перебивая, с его лица не сходит улыбка, значение которой мне непонятно. Что он веселого во всем этом видит? — Мне все это и так известно, — говорит он, когда я заканчиваю свой «доклад». И от его слов испытываю стыд. Так он просто смеялся надо мной! Конечно же он все знает. Глупо было думать, будто Пастух не в курсе происходящего. — Но я искренне тебе благодарен, — добавляет он, словно подбадривая меня. — Знаешь, из всех моих сторонников, которые тоже слышат эти слухи, только ты пришел ко мне. — Наверное им хватает уверенности в том, что тебе все известно. На этот раз Пастух качает головой. — Не в этом дело, — говорит он, но своих слов не поясняет. — Я рад, что ты с нами. Теперь я уверен, что могу поручить тебе важное задание. — Задание? — переспрашиваю я. И чувствую на своей спине чей-то взгляд. Оборачиваюсь и замечаю Вику. Она смотрит в нашу сторону, в ее руках грязное и влажное полотенце. — Верно, — говори т Пастух, и я оборачиваюсь обратно. — Если согласен, то я расскажу, что надо сделать. — Я согласен, — не раздумывая, отвечаю я на предложение. Даже не зная, что должен сделать, я готов к чему угодно. Лиши бы выбраться отсюда. — Мне нравится твоя самоуверенность. Я верю, — произносит Пастух тише, наклоняясь ко мне, — что только у тебя это получится.