Клоака

​ «Пожалуй, Вика мне нравилась». Такая вот мысль внезапно посещает мою голову в перерыве между сном и…сном. Да, она мне нравилась. Чем? Сложно ответить. Не сказать, что красавица неземная, но что-то в чертах ее лица меня цепляло. Поначалу. А потом я просто привык к ней. К ее внешности, к ее голосу, к россыпи веснушек на щеках и носу, и к рыжим волосам. К нашим разговорам. Благодаря ей мне удавалось отвлечься и забыть о том, что мир не ограничивается лагерем и городом вокруг нас. Но иногда мне все равно казалось, что другой жизни, которая была у меня там, на поверхности, никогда не существовало. Будто все, что происходило когда-то там, лишь плод моего воображения. Больного воображения. Ведь когда люди начинают рассуждать на тему того, а существуют ли они на самом деле, можно с уверенностью заявить, что в момент, когда подобные мысли посещают их головы, они начинают сходить с ума. Терять рассудок. В убежище Пастуха темно и сыро, затхлый запах, пропитавший стены, уже никогда не выветрится, даже если все вокруг промыть хлоркой. Но стоит отдать Пастуху должное, он подготовился на случай неудачи: здесь есть еда, немного питьевой воды, какие-никакие удобства. И если бы он только был более удачлив… но удача улыбнулась мне. И только мне. Поэтому я уже несколько дней бревном лежу в этой каморке, в ожидании, что вот-вот за мной придут. И я наконец-то услышу шаги, эхом разносящиеся по стокам, и даже не попытаюсь сбежать — сил для этого попросту нет. Но время идет, а за мной никто не приходит. Может, меня и не ищут вовсе? Стараясь заполнить образовавшуюся во времени пустоту, я постоянно думаю о чем-то и мыслями часто возвращаюсь в лагерь. Даже во сне брожу между домов, вглядываясь в лица людей, в надежде кого-то среди них отыскать. Но кого? Этот вопрос я часто задаю сам себе во сне, но, к сожалению, мне еще ни разу не удалось найти на него ответ. Возможно, я ищу в лагере Тоху. Оставленный по ту сторону стены друг частенько появляется в моих мыслях. Жив ли он? Или умер? Стоило ли искать его, перед тем, как покинуть лагерь? Или же я все сделал правильно — что сбежал один? Самобичевание то еще дельце. Вроде бы и вреда особого не приносит, но и пользы никакой. Еще я думаю о Вике. Ее бледное лицо с широко раскрытыми глазами навечно отпечаталось в моей памяти. Я все еще чувствую разлетевшийся по комнате запах, когда пуля пробила ее затылок и наружу брызнула кровь: красная и липкая. В комнате запахло железом. И чем-то приторно сладким. Но сладость эта для обоняния была до тошноты противна, и я не сразу понял, что ощутил в тот момент запах смерти. Чужой смерти. Хотя поначалу решил, что это я — мертвец. Из мыслей меня выдергивает тихий писк. В который раз уже эта крыса прибегает сюда и проверяет, не сдох ли я? Или же она возвращается раз за разом в надежде, что я ушел? Может, эта каморка была ее домом, пока Пастух не забрал ее себе в личное пользование? Пастух… Что же ты был за человек? Мне об этом теперь ни за что не узнать. И вряд ли кто-то сможет мне рассказать о нем, даже если я когда-нибудь найду в себе силы спросить: «А ты знал человека, зовущего себя Пастухом?». Пастух. Невероятный то был человек, ведь откровенно называя себя «пастухом», он умудрился не только собрать вокруг себя целую толпу — «стадо» — но и повести нас за собой на верную смерть. Пастух. Опасный ты был человек. Возможно, даже опаснее самого Князя. Может, по этой причине вы и оказались по разные стороны? Крыса вновь пищит. Представляю, как в этот момент она вглядывается в темноту своими круглыми черными глазками-бусинами, шевелит носом и длинными усами. Нет, наверное, эта каморка не была ее домом, а крыса, приходящая сюда время от времени — разведчик. Как те малыши у муравьев или ос, да даже у воробьев — смельчаки, готовые ради своей стаи на все. Этот грызун проверяет: жив ли я, и не пора ли их семейству потрапезничать. Что они там едят у людей в первую очередь? Носы и уши, кажется, потому что в них хрящи. А кто не любит грызть хрящи, обсасывая их, отщипывая зубами кусочки плоти? Есть ли на хрящах мясо?.. От подобных мыслей желудок начинает сводить судорогой и меня тошнит от голода. Я не спешу уничтожать запасы Пастуха. Кто знает, сколько еще дней или даже недель мне придется провести в этом месте? Это удручает. Может, стоило погибнуть с остальными? Глядишь, очнулся бы в каком-нибудь другом мире, более интересном, чем этот… Стал бы рыцарем на службе у красивой принцессы или героем, которому судьбой начертано свергнуть короля тьмы. Интересно, книги с этим сюжетом еще популярны или их время прошло? А какую книгу я читал последней?.. Уже и не вспомнить. Ни автора, ни сюжета. Даже цвет обложки не помню. Была она мягкой или твердой? Или это вообще была электронная книга? Почитать бы сейчас что-нибудь… С мыслями о книгах я в очередной раз заснул. Проснулся через какое-то время, не зная точно, сколько проспал. На этот раз сон мой был спокойным, без сновидений. В убежище Пастуха по-прежнему темно — я принципиально не трачу батарейку в фонарике, — свежий воздух практически не доходит до этого места и, сетуя на собственную беспечность, я решаю побродить по тоннелям. Убеждаю себя, что раз выжил в лагере, то становиться едой для крыс как-то не серьезно, то надо знать пути отступления на случай… На всякий случай. Оказывается, из стоков есть несколько выходов, но не через все из них мне удается пролезть. Запомнив, где находится «главный вход», я бреду к следующему и выхожу на небольшую площадку. Кажется, за чертой города. Идет дождь. Вокруг много деревьев, настоящих деревьев, что в этот момент меня удивляет. Как же они растут без солнца? Без нормальной земли? Без удобрений? И можно ли сказать им «спасибо» за кислород?.. Или кислород не так производится?.. Что там должно происходить? Фотосинтез. Да, кажется, это называется фотосинтез. Разве он возможен в подобных условиях?.. От заумностей, возникающих в голове, начинает болеть в висках. Лучше о подобном вообще не думать, чтобы сохранить остатки рассудка. Черт с ними, с этими деревьями. Или Бог с ними, с этими деревьями. Кому как больше нравится. Передо мной открывается вид на город. Он словно бескрайний, уносится куда-то вдаль, и расползающийся по улицам туман лишь укрепляет в моем сознании мысль, что у всего этого нет ни края, ни конца. Но это все обманчиво, серость вокруг лишь угнетает своим видом, а от холодного ветра и промокающей под дождем одеждой становится зябко. Тело бьет мелкая дрожь. Я вижу город таким, каким его еще ни разу не видел, он словно весь лежит передо мной, и от осознания этого становится дурно. Этот город не бескрайний, он ограничен. И из него не выбраться. Экраны наверху мерцают, предвещая скорое отключение. И видя в этом знак, я быстро возвращаюсь обратно в сток. Быстрым шагом спешу к ставшей такой родной каморке и замираю на месте, замечая в ней постороннего. — Костя!.. Прикрываю глаза ладонью, щурюсь, пытаясь убедиться в том, что уши не обманули меня, и я действительно услышал голос Тохи. Меня ослепляет свет от фонарика, который он держит в руках, и на какой-то короткий миг сердце из груди перемещается в пятки, видимо считая, что там, в ногах, безопаснее. Хотя в ногах правды нет, как говорится… — Наконец-то я тебя нашел!.. Луч света направляют вниз, а меня сжимают в крепких дружеских объятиях. — Уж думал, помер!.. Глазам не поверил, когда увидел тебя у решетки в сток! Последующий час мы обмениваемся информацией. Точнее Тоха рассказывает мне о том, что происходило в лагере после того, как я благополучно сбежал из него. — Князь лютует не по-детски, — говорит Тоха, нервно играясь со своим фонариком. Для надежности он был направлен в потолок, чтобы его яркий свет не привлекал к нам изголодавшихся крыс. — Знаешь, из-за чего лютует? Спрашивать об этом надо осторожно, словно вопрос задан так, невзначай, и ответ на него меня вовсе не интересует. — Я слышал, что во время той неразберихи, — так Тоха описывает нашу революцию, — в его кабинете кто-то хозяйничал. — Да что ты… — Представляешь? О моем тайном задании Тоха не знал. Ну… я надеюсь, что он не знал и до сих пор не знает. Потому что это из-за меня Князь лютует, и это я тот самый воришка, хозяйничавший в его кабинете. — А кто это был ты не в курсе? — спрашиваю я у Тохи. И он пожимает плечами. — Никто не знает. Или же Князь об этом не распространяется. — А что-то забрали? — Ну… об этом тоже ни слова, — говорит он, почесав затылок. — Но ясен пень, что у него жетоны свистнули. — Думаешь? — А что еще? К слову… — Тоха прокашливается, прочищая горло. — Как бы тебе сказать?.. Догадываюсь, что разговор коснется Вики, но вида не подаю. А в глубине души боюсь, что сейчас он скажет: «Я тут за тобой, ты уж извини». — Вика мертва, — наконец произносит он. И будто виня себя в чем-то, извиняется. Не уверен в том, как правильно реагировать на неожиданную новость, которую я и так уже знал. Удивиться? Признаться, что знаю об ее смерти? Актер из меня никудышный, а если признаюсь, то придется объясняться, откуда я это знаю. — Как ты тут оказался? — спрашиваю я в итоге. Не хочу говорить о Вике. — Эм. я ушел. — Ушел? — Да, из лагеря. Сбежал под шумок. Многие разбежались, когда увидели, что у Князя крыша начала скатываться. — Скатываться? — Да. — То есть до конца она еще не поехала? Тоха хмыкает, оценивая шутку. Но шутка не смешная, мы оба это понимаем. Он рассказывает о сбежавших, о том, как многие решили, что за пределами лагеря безопаснее, чем внутри его стен, где вооруженные автоматами и пистолетами люди слетают с катушек от осознания собственного превосходства. От власти, которое дает им оружие. — Я считаю, — говорит Тоха, — что тот, кто стыбзил у Князя жетоны, поступил необдуманно и глупо. — Почему? — Потому что никто из нас не знает, что делать, когда соберешь выкуп на свою свободу. А раз так, то все эти жетоны — куча бесполезного хлама. Это так. — При нас, если хорошо подумать, вообще никому не удалось собрать нужное количество жетонов. Это тоже правда. — Не может же Князь быть единственным, кто знает, как отсюда выбраться, — предполагаю я. Хотя, если флэшка, которую я забрал, была в единственном экземпляре и, потеряв ее, Князь так бесится, то мое предположение вполне может оказаться ошибочным. — Я уверен, что есть те, кто знает, — говорит Тоха, понизив голос. — И нам нужно их найти. — Нам?.. — Конечно нам!.. — его голос звучит несколько обиженно. И даже возмущенно. — Или ты дальше решил играть соло? — Мы не музыканты, — говорю я, но понимаю, что в одиночку мне будет сложно. Я не знаю, что делать с флэшкой. Как просить за нее свободу? Моей задачей было ее выкрасть, пока Пастух и остальные «шумели» в лагере. После я должен был отдать ее Пастуху, а дальше он должен был привести нас на поверхность. План трещал по швам с самого начала, но устав от борьбы за жизнь… устав от жизни в лагере… мы все на него согласились. И что теперь? Я почти уверен, что Вика не доложила обо мне Князю, ведь она предлагала мне бросить эту затею, говорила, что закроет на нее глаза. Но если Князь, найдя ее труп в своем кабинете, и пересчитав тех, кто остался в лагере, составил список, кого нужно найти…. на кого пало его подозрение. И если такой список уже существует, то я в него попал. Если сунусь в лагерь и меня не пристрелят в первую же минуту — так, веселья ради — то есть мизерный шанс выбить себе встречу с Князем. Но что я ему скажу? «Эй, у меня тут твоя вещица. Тебе она вроде как нужна. Давай обмен?» Князь не согласится на мои условия. И если меня не пристрелят в ту же секунду, как я озвучу свой «баш на баш», меня будут пытать. Такой план тоже не годится. — Костя?.. — М-м?.. — Ты о чем задумался? — Да так, думаю, как выбираться будем. Кажется, мои слова его успокоили. Неужели Тоха решил, что я выгоню его, и действительно буду пытаться спастись один? — Вместе сюда попали, вместе отсюда и уйдем, верно? — спрашивает он, напоминая мне произнесенные мной же слова. Верно, вместе мы сможем отсюда сбежать. Главное держаться друг друга.