Клоака

— Эй, парень, очнись!.. Странное чувство. Вроде бы незнакомец обращается в пустоту, но на каком-то интуитивном уровне я понимаю, что его фраза обращена ко мне. Наверное, это тоже своего рода инстинкт самосохранения. Этакая невидимая глазу антенна где-то в районе затылка, улавливающая любое движение по направлению к тебе и заставляющая волосы шевелиться, словно они — живая часть моего тела. Как хвост у кошки: вроде свое, родное, но какое-то неуместное. — Ты не умер. Открывай глаза. Звучит несколько… раздраженно. Да, пожалуй «раздраженность» верно подобранное слово для интонации, которую я слышу. И слух это первое, что возвращается ко мне, пока кто-то пытается хорошенько меня встряхнуть, приводя в чувство. — Ну, давай!.. В голове звучит собственный, не менее раздраженный голос: «Я очнулся. Отстаньте от меня». Но на деле мне удается лишь что-то промычать. Этого оказывается достаточным для того, чтобы незнакомец, лица которого я до сих пор не вижу, потому что не могу собраться с силами и открыть глаза, помог мне подняться с пола, усаживая на сиденья. Голова раскалывается. — Вот так, парень. Давай, давай, начиная думать своей молодой головой. Не дай мозгу помереть из-за отсутствия дум. Надо запомнить. «Не дай мозгу помереть из-за отсутствия дум». Воодушевляет. Открываю глаза и сразу же пытаюсь избавиться от застилающей взор пелены. Вначале несколько раз моргаю, а потом перехожу к более надежному, проверенному годами способу — тру глаза руками. Тягучая слизь остается на пальцах, и я стараюсь думать, что это — производство моего собственного организма, а не следы жизнедеятельность тоннельного монстра. — Ты только это, не засыпай снова, — говорят мне. — Засыпать нельзя. Можешь не проснуться. Хочется возразить, мол, я же не в холодильнике застрял, а в тоннеле метро! Но во рту пересохло, и из горла вновь вырываются нечленораздельные звуки, похожие на мычание коровы. Моему сердобольному товарищу по несчастью этого оказывается достаточным. Я слышу, как он шаркающей походкой отдаляется от меня, интересуясь самочувствием другого пассажира. А я к этому моменту перестаю видеть вагон размытым пятном, утопающим в белом свете. Состав медленно движется по тоннелю, двери в вагон закрыты, свет в потолочных лампах ярко светит, и единственное, что напоминает о недавно пережитом ужасе — это дорожки подсыхающей слизи на полу и заметно поредевшие ряды среди пассажиров этого вагона. Оглядываюсь, чтобы посмотреть, с кем я остался. Пунцовопятного нет, земля ему пухом. Чуйка у мужика сработала, да не особо помогла в выживании. Девчонок, сидевших напротив, тоже нет. От них остались лишь пакеты из магазинов и разбросанные вещи — яркие тряпки, подходящие для носки в летний сезон. Пьяница, который еще недавно мирно посапывал в начале вагона, оккупировав тройное место справа, выглядит бодрячком, хоть при ходьбе и заметно покачивается из стороны в сторону. Именно он и привел меня в чувство, а теперь беспокойно крутится вокруг женщины под сорок. Ее светлый брючный костюм испорчен темными пятнами, у одной туфли сломался каблук. На голове тоже беда — жесткие волнистые волосы похожи на воронье гнездо. Не в обиду вороньим гнездам. И в любой другой ситуации — я в этом практически уверен — такая, как она, в жизни бы не подала руки такому мужику. Какому «такому»? Пропитого вида, вот какому. Но пьяница помогает ей подняться, а она, нисколько не брезгуя, вкладывает свою ладонь в его. — Вот так, вот так, — говорит мужик, усаживая ее на сиденье. — Дышите глубже, все будет хорошо. Если бы он только знал… не бросался бы так легко словами. Достаю из кармана оберег Митяя, верчу его в руке, не понимая, что же все-таки произошло? Кручу колесико, жму кнопку. Никакого эффекта. Ни вибрации, ни звука. Даже не нагревается, разве что от тепла моей ладони. Может, совпадение? Может, существует какой-то лимит времени, за который эти монстры должны сожрать людей в поезде? И мне просто… повезло? Хотелось бы верить, что побрякушка, которую мне дал Митяй, предназначалась для чего-то другого. Хотелось бы мне верить, что Дмитрий и Семен, находящиеся в нескольких вагонах от меня, не планировали от меня избавиться в этом тоннеле, не дав такую же побрякушку. Хотелось бы мне… верить. Но веры во мне давно уже нет. Никакой. Я с силой сжимаю металлическую коробочку в ладони, и слышу, как от напряжения в челюстях скрипят попавшие друг на друга зубы. Злость. Меня начинает обуревать ярость, которую я, пожалуй, уже давно не испытывал. С того самого момента, как понял, что был предан единственным человеком, которому мог доверять. И которому доверился. Я наблюдаю за оставшимися в вагоне пассажирами, вместе со мной их всего пятеро — хороший получился для тоннельных монстров ужин. Помимо пьяницы и женщины в брючном костюме, еще двое мужчин. Все они возрастные. Ближе к пятидесяти. И если ни у кого из них не было опыта выживания в экстремальных условиях, то… им не выжить. От собственной прямолинейности становится гадко на душе. — Парень, куда это ты?.. — обращается ко мне пьяница, когда, встав с насиженного места, в несколько широких и быстрых шагов, я оказываюсь у дверей, разделяющих мой вагон от двери в другой. Я уже похоронил своих попутчиков, хотя они все еще живы. И мне за это не стыдно. Я не смогу им помочь. Во мне нет ни храбрости, ни альтруизма. Ни желания помогать незнакомцам. Я мог погибнуть уже сотню раз, но все еще жив. Я мог сотню раз сдаться, но плыл по течению и, в конце концов, нашел в себе силы… нет. Нашел для себя причину бороться. Саша. Я должен вытащить брата. — Я иду в первый вагон, — отвечаю я на заданный вопрос и открываю вагонную дверь. ​ К моему удивлению, мои оставшиеся в живых попутчики очень быстро решают следовать за мной. И в следующем вагоне мы оказываемся впятером. В нем никого нет, и я, не замедляя шага, иду дальше. Остальные молча следуют за мной. Это тоже инстинкт? Следовать за тем, кто идет куда-то уверенно и без страха? Или же это человеческая глупость? Ведь уверенный и бесстрашный может идти прямиком в пропасть. И все, кто не может думать своей головой, упадут вместе с ним. В следующем вагоне сидит только один человек — парнишка, на вид лет семнадцати. Сидит на сиденье, подобрав под себя ноги, качается из стороны в сторону и немигающим взглядом смотрит в одну точку. — Эй, ты как? — спрашивает у него пьяница. Женщина в брючном костюме участливо встает рядом, а мужчины оглядываются, вероятнее всего подмечая, что этот вагон мало чем отличался от предыдущего и нашего. На полу поблескивают под лампами дорожки из подсыхающей слизи, вокруг разбросаны вещи тех, кого утащили: сумки, легкая обувь, даже очки. Но мне нет до этого дела, я иду дальше. — Парень, подожди! — говорит мне пьяница. — Его здесь нельзя оставлять. Я не отвечаю. Мысль о том, что мне позволили находиться в этом поезде и заклеймили подстрекателем только для того, чтобы избавиться, пульсирует в висках. Кровь кипит в венах, я это буквально чувствую. Никому из них, ни Семену, ни Дмитрию, ни даже Князю, я в Клоаке больше не нужен… И от неожиданно всплывшего в голове вопроса: «А жив ли еще Саша?», из груди словно исчезают все внутренности. Я останавливаюсь. А если брата уже нет? Если Вано убил его, пока я ждал возможности оказаться в поезде, то… что мне делать дальше?.. Становится тяжелее дышать, и я хватаю ртом воздух в панической попытке не задохнуться. Если Саша уже мертв?.. Опираюсь о колени, никак не могу вздохнуть полной грудью. В носу свербит и глаза наполняются слезами. Чувствую, как на мое плечо опускается чья-то ладонь. Резко поворачиваю голову, смотрю вверх. Пьяница улыбается мне, на его сутулом щетинистом лице появляются морщины. От него исходит кисловатый запах пота и дешевого алкоголя. В глазах плещутся искорки какого-то радушия, словно он говорит мне: «Все будет хорошо». — Ты дыши, парень, дыши, — говорит он. И показывает мне, как я должен дышать. — Вот так. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Медленно, не спеши. Я одергиваю его, сбросив его ладонь со своего плеча. Мне не нужна ничья помощь. И советы мне ничьи не нужны. Злость вновь вскипает в груди и, выпрямляясь, я иду дальше. В следующий вагон. И в этот момент поезд начинает замедлять ход, а из динамиков слышится шуршащий, прерывистый голос машиниста: ​

Просьба…х-х-х… К пасса-а-ажирам… Ш-ш-ш… Незамедлит… Х-х-х… Первый…ва-а-агон… Ш-ш-ш…

​ — Он сказал?.. — Что мы должны идти в первый вагон. Да? Опять вопрос обращен ко мне. Да, я знаю, что означает эта передача. И я знаю, какой ужас ждет нас в дальнейшем, если мы не успеем дойти до первого вагона. — Идите быстрее, если хотите выжить! — говорю я. И на этом все. Я не собираюсь задерживаться, объясняя попадающимся на моем пути людям, что да как. Захотят, пойдут в первый вагон. Затормозят и начнут задумываться над тем, а надо ли им куда-то идти — скатертью дорога. Мой нынешний план еще проще предыдущего. Я угоню поезд. Не знаю, как именно я это сделаю, но я смогу. Избавлюсь от Дмитрия и Семена, вариантов вагон и маленькая тележка. Как бы по-идиотски это не звучало в данный момент. Натравлю на них толпу. Всем расскажу, что это из-за них мы на грани гибели. Конечно, мне могут не поверить. Да, Семен и Дмитрий не станут скрывать, что я с ними заодно. Но я все равно от них избавлюсь. Изобью, выкину наружу. А затем избавлюсь и от машиниста. Или заставлю его под угрозой расправы остановиться на наземной станции и начну гудеть. Та долго и громко, чтобы весь город знал, где я. Чтобы весь лагерь знал, где поезд. Пятый вагон. В нем лишь трое. Они смотрят на нас, зашедших в их вагон людей, с опаской и недоверием. Я бы даже сказал враждебно. Это чувствуется по их напряженным позам, по замерзшим на лицах выражениям не дружелюбности. Я прохожу мимо этих людей, и они отступают в сторону. Но своих взглядов с меня не сводят. Слышу, как пьяница быстро бормочет, что-то им объясняя. Алкоголь вновь бурлит в его крови, и разум его начинает затуманиваться. Это понятно по тому, как сложно излагаются вслух его мысли. Не знаю, прислушаются ли они к его совету последовать за мной или нет, но я не хочу оборачиваться и узнавать это. Четвертый вагон. Людей в нем немного. Семена нет. Позади меня повторяется сюжет из пятого вагона. Третий вагон. Пассажиры уже устремились ко второму вагону, прислушавшись к объявлению машиниста. Второй вагон. В нем никого. Все уже ушли? Или в нем никого не было изначально? Я останавливаюсь перед входом в первый вагон. Всматриваюсь сквозь грязные стекла в то, что происходит по ту сторону, замечаю рыжеволосую макушку Дмитрия… и внутри меня вскипает злость. Я захожу. В голове ни одной адекватной мысли. Я перестаю отдавать отчет своим действиям, стоит только подумать о том, как Семен и Дмитрий отослали меня в последний вагон умирать. Смешно же. Почему же я не задумался об этом раньше? Ни Семен, ни Дмитрий, не доверяют мне, это понятно. Так почему же меня отослали в хвост поезда, вместо того, чтобы оставить в середине? Ответ прост: я им не нужен. Они надеялись, что я там умру. Сам не знаю почему, но именно на Семена я обрушиваю всю свою злость и ярость. Резко оборачиваю его к себе, одной рукой схватив его за плечо, а второй рукой, сжатой в кулак, заезжаю ему по лицу. Удар оказывается настолько сильным и неожиданным для нашего врача, что он теряет равновесие и падает на пол. Дмитрий стоит рядом, не предпринимая никаких попыток остановить меня. — Ну, здравствуй, — говорю я первое, что приходит на ум. Мой голос сипит, тело бьет мелкая дрожь. Костяшки на кулаках так и чешутся заехать по его лицу еще несколько раз. И я не отказываю себе в этом удовольствии. Наклоняюсь, хватаю его за грудки и замахиваюсь для удара. И бью его. Но успеваю нанести лишь один удар, прежде чем донесшийся со стороны голос, окликнувший меня по имени, заставляет меня замереть на месте и вглядываться в лицо Семена. Что я хочу в нем найти? Ответ на то, есть ли у меня слуховые галлюцинации. Ответить на этот вопрос я могу и сам — стоит только повернуть голову и убедиться, что я еще не сошел с ума. Но… я боюсь. Не то увидеть человека, который окликнул меня. Не то… увидеть пустоту. Но Семен смотрит в ту же сторону, до меня и моего рукоприкладства ему нет дела. Стоящий в стороне от нас человек интересует его куда больше. — Костя, — вновь зовут меня. — Отпусти его… И на этот раз я прислушиваюсь к чужому голосу. Мои пальцы разжимаются, и я медленно — даже, наверно, слишком, медленно — оборачиваюсь на голос. Сердце пропускает удар, а после начинает биться так быстро, что собственное сердцебиение приносит физическую боль. — Ни… на?.. — произношу я, растягивая ее имя на два коротеньких слога. Голос звучит неуверенно, но глаза меня не обманывают. Передо мной стоит Нина, такая, какой я ее и запомнил при нашей первой встрече несколько недель назад. Тот же растерянный, но грозный взгляд. Те же нахмуренные светлые брови. Но кое-что все-таки отличало ее от той Нины, которую я отослал к стокам. Которую обещал догнать раньше, чем она окажется в моем убежище. Первое, ее одежда — она была чистой и новой. А второе, это компания из трех мужчин и одной женщины, стоящих рядом с ней. Нина стоит с людьми с военной выправкой, суровыми взглядами и автоматами, которые они в любой момент готовы направить на толпу ничего непонимающих пассажиров. — Костя?.. — произносит она мое имя уже в третий раз. И протягивает мне руку, не прекращая хмуриться. — Ты… еще со мной?..