Техасский сын

Бобби и его девочка ничего не имели, они были беглецами, Которые так любили друг друга, что все, чего они хотели, была боль, и они нашли ее.

В свой двадцать четвертый день рождения Малия поняла, что у нее задержка. Они были в Миннесоте уже месяц, она вертела в липких после детской фруктовой каши руках упаковку «тампакс», сидя на бортике обклеенной резиновыми осьминогами ванны, и думала о том, что знает о детях-погодках, материнстве и Скотте. Тогда вышло, что о Скотте она не знала больше ничего. В двадцать они были на побережье Атлантики, Скотт держал ее за руку, пока они лениво плелись по желтому пляжу с оставленными на песке детскими лопатками и забитыми пустыми упаковками крабовых чипсов мусорными баками. - Хочу уехать, - сказала она ему, когда Скотт остановился у повозки с сушеными кальмарами, чтобы взять пиво. - Мы не можем. Мы нужны им, - он ободряюще гладил указательным пальцем ее ладонь. - Ни одна война не длится вечно. Кто-нибудь должен победить, и это будем мы. Главное, что мы вместе. Все остальное не важно. «Нет, важно», - хотелось добавить ей, но она промолчала. Они были в типичном южном хостеле с мокрыми пластиковыми стульями и пересушенными пальмами на заднем дворе в паре миль от мексиканской границы, когда она сказала ему, что беременна. Они ничего не знали о том, как быть родителями. Они работали на полставки в сетевом общепите, выжимали сцепление на полосе «без декларируемых предметов» на американской стороне пропускного пункта таможни США между Сан-Диего и Тихуаной и снимали жилье в латинских кондоминиумах с каучсерферами и миссионерами-баптистами из Панамы. Это не были условия для ребенка. Они взяли перерыв и собирались перебраться в Ривербэнк, в Калифорнию. Сейчас Малия думает, что уже тогда все началось. Сегодня Рождество: заваленный снегом Мус-Лейк пахнет мандаринами, вишневым глинтвейном и распродажными рождественскими елками. - Здесь мы в безопасности, - сказал Скотт, когда они заехали на территорию округа и свернули за указателем «добро пожаловать в Миннесоту», обогнав «фольксваген» с вымазанными молочным шоколадом детьми на заднем сидении. В округе их прикрывает армейский друг Брэйден - коп-янки, которого все зовут по фамилии и который ненавидит младенцев и женщин, не воевавших в Афгане. Он торчит у них пятничными вечерами за жаренными крыльями с горчицей и бейсболом и дает ей советы относительно прожарки и положения жены в семье. - Он помогает нам, мы должны быть благодарны. Ты привыкнешь. Кэл в толстом зимнем комбинезоне засыпает в рюкзаке-кенгуру, пока Малия вталкивает обмороженные руки в карманы и вспоминает семью, забивающую минивэн лыжами и рождественской едой в контейнерах у дома с надувными пингвинами, мигающей гирляндой и омелой над крыльцом. На них были санта-клауссные шапки и одинаковые свитера с оленями. Они обсуждали каникулы во Франции, поющего о приключениях Мэкки-Ножа Фрэнка Синатру и игры в дороге. Малия заходит под горящий неоном козырек автомастерской и ныряет в желтую полоску света между дверью и косяком с метриками. Внутри пахнет сыростью, пенорезиной и эспрессо, по висящему в углу телеку транслируют бокс. Кроме Скотта, никого нет. Он стоит спиной у грузовика под откинутым вверх капотом, копаясь в движке, на футболке под влажной смуглой шеей расплылось мокрое пятно. Он оборачивается, когда Малия останавливается возле него. - Я ждала тебя, - говорит она, попутно обнимая Кэла и стараясь найти в себе силы, чтобы выдержать взгляд Скотта. В лучшие дни они втроем собираются за завтраком: Скотт, пододвинув ногой складной табурет к стульчику для кормления и опустившись на него, самолетиком ведет ложку с морковным пюре в рот хохочущему Кэлу. Тогда на его покрытой щетиной и несмываемым южным загаром щеке ненадолго выступает ямочка того мужчины, которому она отдала все, что у нее было. - Я должен закончить с ремонтом. Амортизаторы сильно износились, нужно больше времени. - Прямо в Рождество? Тут работы еще на пару часов. - Мне не приходится выбирать, Малия, - раздраженно обрывает он. - Нам нужны деньги, и я не могу пренебрегать любой лишней работой. Только не сейчас. - Потом может быть уже поздно, - она разворачивается на пятках отсыревших от снега демисезонных ботинок и бросает на сабвуфер упакованный в бумагу подарок. Это магнитола в его новый-старый пикап с авторынка машин с пробегом. Малия спиной ощущает, что он на нее смотрит. - С Рождеством. Подумала, тебе понравится. Утром у нее поднимается температура. В Мус-Лейке буря из разряда тех, что показывают в новостях, когда из снега торчат крыши автомобилей с застывшими стеклоочистителями, а дети катаются на санках прямо посреди проезжей части с обмотанными вокруг лиц шарфами. Электронный градусник показывает 104.1, Кэл на хрустящем коврике с Симбой пытается одновременно запихнуть в рот кулак и пластмассовый кубик. Скотта нет: у дома расчищенная подъездная дорожка, в кухне нетронутая яичница с горчицей и запах его тела. Малия опирается на столешницу с рассыпанными по ней шоколадными шариками «Коко попс» для Кэла и скользит ладонью к животу. - Мы справимся, - говорит она и заставляет себя в это поверить. Она решается через пару недель, когда живот начинает округляться и майки натягиваются над маленьким бугорком снизу, оголяя полоску бледной кожи. Малия оттягивает вниз один из свитеров Питера для гольфа и наклоняется к Кэлу, чтобы вытереть ему рот. - Нам пора взять паузу, - она достает Кэла из стульчика и облизывает его ладошки, когда Скотт отрывается от тарелки с жареной фасолью и поднимает на нее глаза. Они все покраснели от сварки, концентрации бензина в помещении автомастерской и ночной внеурочной работы. - Хочешь уйти? - По-моему, это ты хочешь, чтобы я ушла. - У меня нет времени на ссоры, Малия, - Скотт устало трет переносицу и поднимается со стула, проскоблив пластиковой ножкой по полу. От него пахнет мускусом, сигаретами «Голливуд» и чем-то таким, от чего Малии хочется разреветься. Чем-то вроде соленого запаха его волос или нагретого под термобельем тела. - К чему все это? Мус-Лейк, попытки сделать вид, что мы можем жить нормально после всего, что с нами было? Типа мы среднестатистическая американская семья, такие же, как сотни других. Но это полная херня, Скотт, ты сам в это веришь? Здесь мы не то что не семья, мы даже не можем быть собой! - Здесь есть те, кто сможет защитить тебя и нашего сына, если меня не будет рядом. Это то, что меня волнует. - Мне не нужна чья-либо защита, ясно? Хватит все время говорить мне об этом. Мне не нужны безопасность и водительские права на новое имя. Мне нужен ты. Кэл на ее руках начинает хныкать, и Скотт берет его к себе. Малия отворачивается, складывая руки под грудью. - Посмотри на меня. Малия, - зовет он, прижимаясь ладонью к ее боку и разворачивая ее к себе. - Это все еще я. Ты можешь рассказать мне. Она качает головой и следом ощущает, как его сухие пальцы ложатся на ее щеку. Она не сразу осознает, что он стирает слезы. Потом он находит двойку на сгибе ее среднего пальца и сплетает ладони, поглаживая вытатуированную цифру подушечкой большого и делая то же самое с надписью «Митчелл» на указательном. - А ты? Ты можешь мне рассказать? Он не отвечает, тогда Малия выворачивается из-под его руки и предплечьем вытирает мокрую щеку. - Не такое будущее я представляла для нас четверых, - выпаливает она и уже после понимает, что сказала это вслух. - Четверых? Как давно? - спрашивает Скотт, опуская Кэла на детский коврик и снова поворачиваясь к ней. Одному богу известно, что он об этом думает. - Где-то четыре месяца. Я думаю, в том мотеле в Канзасе, - говорит она и вспоминает холодную душевую кабину с забитым чужими крашенными волосами сливом и то, как проревела всю ночь, прижимаясь к теплому тельцу Кэла и ненавидя Скотта за то, что сделал ее слабой. Он подходит к ней и сгребает в объятия, прижимаясь губами к ее влажному лицу. Если бы они могли стать одним целым, Малия бы этого хотела. Тогда она не позволила бы ему снова уйти. - Я устала, - говорит она ему в грудь. - Я устала все время думать о том, что случится, если нас найдут и здесь. Я устала думать о тех сводках про убийства в Маленькой Италии, деле в суде и насколько далеко все это зашло. Я устала думать, что кто-то может отнять у меня Кэла или я потеряю его так же, как мы потеряли Иззи. Просто потому, что мы всем перешли дорогу. Я устала думать о том, что не знаю тебя. Я устала от этого дерьма, - Малия всхлипывает, стискивая его футболку со спины. - Скажи мне, что ты знаешь, что делать. Ребенок скоро родится, и тогда все станет еще труднее. Не делай того, что сделал Стайлз. Скажи, что я могу доверять тебе. Скотт обхватывает ее лицо ладонями и прижимается лбом к ее лбу. - Я не Стайлз, слышишь? В те несколько минут, когда Митчелл был жив, я думал о том, как мы смогли его таким сделать. И сколько еще нам придется пройти, прежде чем мы сумеем принять то, что с нами случилось, чтобы снова увидеть кого-то похожего, с маленькими ручками и ножками. Я знаю, что последние месяцы были нелегкими. Мне... мне тяжело прийти в себя. И есть много ужасных вещей, о которых я должен был тебе рассказать, но что так и не смог сделать и не могу до сих пор. Мне нужно время, Малия. Мне нужно больше времени, потому что это оказалось сложнее. Я бывал в автомастерской всю ночь, чтобы не думать о том, что я могу причинить тебе боль. Как было в Канзасе. Как было до этого и после. Ты знаешь, что я люблю тебя, Малия, - говорит Скотт и облепляет руками ее живот, опускаясь на колени. - Прости, что напугал тебя и заставил маму волноваться. Прости, маленький. Малия накрывает его ладони своими и замечает ползущего к ним Кэла. Скотт подхватывает его на руки, и он оказывается зажатым между ними. Мягкие темные волоски закручиваются на его затылке, и Малия проводит по ним рукой. - Мне кажется, будет девочка. Назовем ее Иззи. \\ Люди живут на островах, потому что им нравится сама мысль, что можно выйти из дома и улыбнуться тому, что видишь. Они селятся в пределах досягаемости запахов с пляжа и кубинского рынка на побережье Атлантики, где бесплатно дают уроки сальсы и жарят квангу в банановых листьях. Кэл, в ситцевой белой майке, с болтающимся на смуглой шее ожерельем из ракушек, выбегает из их одноэтажной блочной хижины с протянутыми над верандой бумажными фонариками, и его голые ножки вязнут в песке. Скотт идет вдоль берега в сомбреро, под расстегнутой рубашкой блестит его поджарое вспотевшее тело. Ближе к их дому он что-то говорит Кэлу, потрепав его по взлохмаченной кудрявой макушке, потом подходит к Малии и нагибается, чтобы поцеловать ее. От него тянет маслом и жареными лепешками. Она облизывает губы. - Привет, - говорит Скотт, стирая пот со лба и приоткрывая лицо их дочери, спящей у груди Малии с зажатым в крошечном кулачке грызунком. Возле у комариной сетки покачивается бамбуковая люлька и сохнут серфы, мокрые купальники болтаются на пластиковых стульях. - Привет, - отвечает она, и ее голос тонет в шуме ползущих на песок волн. У вспенившейся кромки Кэл собирает ракушки, его майка намокла в соленой воде, на плечах размазан крем от загара. В соседнем доме на углях жарят свинину и фахитас, и запахи ананасов и папайи тянутся по всему побережью под Боба Марли с пластинки. - Мы дома, - говорит Малия, опираясь головой с повязанной на ней банданой на плечо своего мужа и поудобнее перехватывая двухмесячную Иззи на руках. «Nada, nada», - бормочет кто-то под помехи в эфире радиоприемника, присев перед ним на корточки на левой веранде, закрытой засушенными листьями пальмы и клеенкой от тропических ливней. – Adajo del pueblos! Рука Малии проскальзывает между горячими ладонями Скотта, и она ощущает, как он сжимает ее. - Мы дома, - соглашается он.