пять шагов до встречи с тобой.

были ли мы во сне, от которого нельзя проснуться? я умоляю тебя не говорить мне «прощай». я умоляю тебя вернуться ко мне.

Сколько длится этот ад? Хосок не знает. Хосок просто не помнит, ему не нужно помнить. Он совсем не хочет знать. Но Хосок помнит каждый день и каждую ночь. Помнит каждый час. Минуту и секунду. Каждое мгновение — иголка под кожей, которую не вытащить из памяти. В их с Кихёном квартире холодно. Темно — хотя все лампочки работают, стоит нажать на выключатели, и пусто — хотя под ногами мягкий ковёр, очень любимый Кихёном, и огромная кровать с шёлковым и безумно красивым постельным бельём, которое Хосоку очень нравится, и которое Кихён назвал лучшим подарком на их годовщину отношений. За окном — умирающая осень, и отопление давно дали. На Хосоке любимый свитер — подарок от Кихёна на их третью годовщину отношений. И Хосоку больше никогда не будет тепло. Это внутри, под рёбрами, в глубине грудной клетки — это внутри колючий иней и непробиваемый лёд, который Хосок честно хотел разбить (только потому, что так бы хотел Кихён), но лёд никак не разбивался; разбивались только костяшки в кровь, и в самом Хосоке определённо что-то разбивалось. В нём разбивалось, кажется, всё, абсолютно всё кроме льда. В их с Кихёном квартире закончился весь алкоголь. Хотя его никогда не было много; потому что Хосок мало любил лекции о вреде алкоголя от Кихёна, но Хосок очень любил Кихёна и его любое выражение лица, даже раздражённое (Кихён сразу походил на шипящего котёнка), особенно когда в глазах читалось это неприкрытое чувство тревоги и самой настоящей заботы, на какую способен только Ю Кихён. И Шину не сдалась ни одна бутылка мира, даже самая элитная и дорогая; он вообще готов питаться только листьями салата и вставать каждое утро в шесть — лишь бы сжимать в крепких объятиях Ю Кихёна (который всё ещё дуется, будто и правда маленький совсем), и шептать тому на ушко самое нежное «как скажешь, котёнок, только не шипи». В их с Кихёном квартире совсем закончился немногочисленный алкоголь; закончился так же быстро, как и тепло. Батареи, одеяла, горячие чаи, и даже любимый свитер — это всё такое холодное, и у Хосока только один источник тепла. Поэтому Хосоку так холодно теперь. Сколько длится этот ад? У Хосока дрожат пальцы, когда он выводит на пустом тетрадном листе одинокое «17.09». А чуть ниже — «46 дней». Этот ад длится сорок шесть дней. Нет, больше. Сорок шесть дней и семь часов. В голове Хосока кругами бегут цифры, складываются в минуты и рассыпаются; Хосок, кажется, разучился считать (как и дышать сорок шесть дней назад), а, может, это действие алкоголя. Но слеза, неожиданной горячностью опаляющая холодную кожу — вовсе не алкоголь в крови. Она скатывается по щеке, пробегается по искусанным в кровь губам и тихо падает на цифры в тетради, которые тут же едва заметно плывут. И плывут ещё раз, но уже от застилающей глаза пелены слёз. У Хосока пальцы дрожат непрерывно, но он не настолько пьян, чтобы не собраться с мыслями; он не настолько пьян, чтобы не суметь держать ручку в пальцах ровно. Он пьян настолько, что по щекам слёзы, а скачущие буквы сами собой вырисовываются на бумаге. «Сорок шесть дней. Кихён, слышишь, этот ад длится сорок шесть дней. Если бы ты только знал, сколько всего я хочу тебе рассказать. За окном погода ужасная, этой осенью совсем нет солнца, и как только мы с тобой хотели устроить пикник? Этой осенью совсем не видно звёзд, серьёзно, на небе нет звёзд совсем, уже сорок шесть дней, представляешь? И, кажется, у нас в коридоре перегорела лампочка. У меня руки не доходят её починить — а я прямо слышу как ты ругаешься. Не волнуйся, я скоро её починю. И конечно я буду аккуратным. Я ведь не ребёнок, я не споткнусь в темноте. Я знаю, ты будешь недоволен, но я выпил твоё любимое вино. И мой любимый коньяк, о котором ты не знал. Прости и за то и за другое. Я сейчас больше всего на свете хочу увидеть твоё обиженное лицо и получить твоё «наказание» в виде молчанки. Да брось, я всегда знал что ты боишься щекотки. А ещё ты не умеешь долго на меня обижаться, ведь так? Знаешь, у нас включили отопление. И на мне сейчас свитер, тот самый, который подарил ты. Он пахнет тобой. И мне холодно, Кихён, мне правда очень холодно. Я знаю, ты просто ненавидишь, когда я болею, но не волнуйся. Я болен уже. Кажется, неизлечимо и бесповоротно. А помнишь, как я не говорил о том, что ты каждую ночь стягиваешь с меня одеяло? И потом я заболел. А когда ты узнал почему, ты так ругался. Серьёзно, Кихён, это было смешно. Меня одеяла уже тогда не грели, потому что рядом был ты. Ведёшь себя так по-взрослому, но ты такой ребенок. И каждый раз ты обижался даже на то, что я говорю подобное. Кихён, слышишь, ты самый настоящий ребёнок, маленький и хрупкий, такой, которого нужно защищать... А я не сумел защитить. Не ругайся, но я снова курю; я ужасен. Это ведь даже не полпачки в день. Вот сегодня была целая. Или, кажется, две. Мне очень не хватает аромата твоего любимого зелёного чая с воздушным рисом, в нашей квартире теперь только сигаретный дым, прости. Помнишь того котёнка с улицы? Ну того, который совсем похож на тебя (только не возмущайся, он ведь такой же маленький и такой же рыжий). Его вчера забрали наши соседи. Они хорошая пара. А я теперь спокоен. У малыша будет отличная жизнь. Если бы мы его взяли, я бы правда не смог заботиться о нём один. И нет, не потому, что у меня нет опыта, он-то у меня как раз есть (потому что у меня был ты, а ты совсем как котёнок). А потому, что котята не любят запах сигаретного дыма и алкоголя. Нам было бы плохо вместе, ну точно. Кихён. Я хочу твоего чая и поцеловать твои обиженно поджатые губы. Хочу, чтобы мы гладили этого котёнка вместе и смотрели наш любимый фильм. Хочу, чтобы мы снова приготовили пиццу ночью, пусть ты будешь ругаться что она вредная настолько же, как и есть по ночам вообще. Хочу увидеть звёзды вместе с тобой; я правда не вижу их один. Я хочу коснуться хотя бы пальцем твоих волос, и я вру, потому что я хочу зарыться в них всей ладонью и глубоко вдохнуть их запах. Господи, Кихён, как же я хочу тебя обнять. Крепко, но до ужаса бережно, потому что ты у меня самый хрупкий. Ты у меня совсем хрупкий. Ты был хрупким. Хрупким настолько, что не мог не сломаться. Тебя сломали не мои руки — но мои руки тебя не уберегли. Просто этот мир слишком злой, слишком опасный и большой для тебя, а я не сумел спрятать тебя от него. Ты — самое нежное и хрупкое что было в этом мире, и ты — это всё, что существовало в моём мире. Моего мира больше нет. Тебя, Кихён, больше нет. И меня тоже. Прости. Я люблю тебя, и так будет всегда.» Этого хватает, чтобы сорваться на крик. Отчаянный, одинокий по всей своей природе, так похожий на крик раненого зверя. Хосок зарывается пальцами в тёмные волосы, склоняет голову над столом и не видит абсолютно ничего; перед глазами расплывчатая темнота и тающая в ней улыбка Кихёна. Хосок протягивает пальцы в воздух, цепляется за него, но не может поймать ничего кроме холода. Грудь сдавливает очередным хрипом и горло болит от смеси крика, поздней осени и двух пачек сигарет в день. Он забывает поставить точку в конце предложения — но в собственных мыслях он ставит точку слишком резко. Когда внутри всё обрывается и затихает; когда скулящая боль ложится на дно, дышать легче не становится. Становится просто холоднее — становится как в арктических льдах; пусто, безгранично одиноко и несоизмеримо печально. Это всё в Хосоке, это всё — теперь сам Хосок. А он не стальной, он не железный и совсем не каменный. Он не смог защитить Кихёна, и он уж точно не может уберечь себя. Поздняя осень. Ночью особенно холодно; на крыше семнадцатиэтажки порывы грубого ветра особо ощутимы. Свитер Хосока давно был бы бесполезен, если бы он всё ещё не хранил запах Кихёна. Хосок поднимает голову. Он всё ещё не видит звёзд на чёрном небе. Оно совершенно пустое и безучастное, отстранённое и вместе с тем затягивающее настолько, что даже если ты сумеешь дотянуться и коснуться кончиками пальцев — тут же станешь сам таким же. И Хосок когда-то касался собственными пальцами небес — они были прямо перед ним, самых нежных оттенков, такие просящие и открытые, что сопротивляться им было невозможно. Единственными небесами, которых касался Хосок — был Кихён. И утратив небеса собственного мира, Хосок совсем не хочется касаться небес чужих. Ему правда хватает холода, ему сполна пустоты и отчаяния. Ему так много этого всего, что он, кажется, может стать одним целым с пустотой чёрных небес. И он делает шаг вперёд. Один. « — Хосок, ты серьёзно? У тебя даже чая нет! — Кихён хмурится, поджимает губы в свой обычной манере и роется в кухонных шкафчиках, совсем не скрывая своё раздражение, — Ты что, пьёшь один кофе? Хосок, ты вообще представляешь... Кихён наконец глубоко выдыхает и разворачивается к Хосоку лицом, всё ещё демонстративно показывая всё своё раздражение и скрещивая руки на груди. — Ты вообще представляешь, как это вредно? Чрезмерное употребление кофе чревато для сердечно-сосудистой системы, а после ещё и для нервной, ты вообще... — голос у Кихёна вздрагивает, а в глазах так заметна та неподдельная тревога, какую показывать он совсем не хочет, но всё же поднимает ладонь и кончиками пальцев касается хосоковского лба, — Мне кажется, у тебя температура. Сейчас почти три ночи, и какого чёрта мы вообще попёрлись гулять зимой, Шин Хосок? А у тебя даже чая нет! Глаза у Кихёна светло-карие, с цветными проблесками раздражения и переживания, а Хосока это умиляет. Он ловит пальцами чужое запястье и опускает кихёнову ладонь к собственным губам, дышит на бледные тонкие пальцы, и улыбается, глядя проникновенно и даже загадочно: — Как ты собрался мерить мою температуру такими холодными руками? — звучит тихо, будто Хосок говорит совсем не о таких обычных вещах, и Кихён это чувствует прекрасно, потому что вздрагивает в миг и едва заметно заливается краской, на что Хосок тихо смёется и оставляет короткий поцелуй на пальцах Ю, — Мне не холодно. Зато ты замёрз, а тебе нельзя мёрзнуть, заболеешь в любой момент. Шаг на встречу — и Кихён инстинктивно вжимается в кухонную тумбу, взгляд отводит куда-то в сторону, а ладонь из чужих пальцев выдёргивает очень нервно и поспешно, Хосоку всё ещё смешно, поведение Кихёна с каждой секундой умиляет его всё больше, и он не чувствует себя ни капли виноватым, когда упирается ладонями в поверхность тумбы по обе стороны от Кихёна и наклоняется к тому нарочно медленно: — Так что, согреть тебя? У Кихёна мурашки по всей коже, а сердце словно не своё — выводит такие танцы, будто сейчас вообще остановится. Он видит, что Хосок явно издевается, а Хосоку и правда весело. Зато Кихёну, пожалуй, слишком тяжело дышать. — Придурок. Выходит сухо и коротко, Кихён отталкивает Хосока и удаляется куда-то в коридор, а самому Хосоку больше не смешно. Он честно не предполагал, что Кихён воспримет так близко к сердцу подобную глупость. — Кихён, ладно, извини, чего ты обижаешься сразу? Он ловит чужое хрупкое запястье, заставляет парня повернуться лицом к себе, и тут же глотает все слова, тут же отпускает чужую руку и чувствует себя самым большим идиотом на свете. У Кихёна на его красивых глазах слёзы, губы плотно сжаты, а сам он смотрит пронзительно, со всей своей обидой. И выглядит так, будто не выдержит. И он не выдерживает. — Ты самый настоящий придурок. Ты ведь так давно знаешь о моих чувствах и так просто пользуешься ими. Издеваешься подобным образом, сводишь всё к шутке, а я воспринимаю серьёзно, и каждый раз, Хосок, мне больно, мне... мне правда больно. Голос Кихёна срывается, а сам он срывается следом; дрожит всем телом, сдерживает ненавистные слёзы и сжимает руки в кулаки — ему так не хочется выглядеть слабым в глазах Хосока. Но в глазах Хосока самым настоящим слабаком выглядит он сам; ему ведь и правда не хватает уверенности, не хватает решительности и чего-то ещё. Но сейчас всё это совершенно теряет смысл. Руки Хосока сами тянут Кихёна к себе и прижимают к телу так крепко, будто отпускать больше не собираются. — Прекрати дрожать, тебе и так холодно, — Хосок горячим дыханием шепчет в макушку Кихёна и прикрывает глаза, вдыхая запах волос младшего, — Я никогда больше не допущу чтобы тебе было больно, слышишь? Хосок серьёзен как никогда. Он слегка отстраняет младшего от себя, крепко держит того за плечи и... И полностью теряется во влажных светло-карих глазах. — Никогда? — тихо шепчет Кихён, и смотрит совсем как ребёнок, как слабый и наивный ребёнок, и Хосок наконец осознаёт как всё просто. — Никогда, — Шин снова прижимает младшего к себе и улыбается, чувствуя, как тот обнимает в ответ, — Потому что теперь я буду рядом, Кихён. И они оба понимают, как всё легко и просто. Что всё, что было до этого — другая реальность. А в этой, новой реальности, всё наконец встало на свои места.» Два. « — Господи, Шин Хосок, полгода прошло, а в твоей квартире как не было чая, так и нет! — шипит Кихён, не прекращая разбирать пакеты с покупками. — Это потому, что каждый раз когда я тебя привожу к себе, ты его выпиваешь, — шепчет в ответ Хосок, помогая младшему, и не может сдержать улыбки. — Ты что-то сказал? — Кихён вдруг замирает, и отрываясь от своего занятия, поднимает взгляд на старшего, при этом щурится и выглядит так, будто «ещё слово — и ты труп». — Нет, — Хосок ловко отводит взгляд и с удвоенным интересом разглядывает только что приобретённую коробочку чая. Кихёна, в общем-то, устраивает такое развитие событий, и тихо хмыкнув, он продолжает тщательно разбирать продукты по надлежащим им местам. Зато Хосоку быстро наскучивает разглядывать коробочку с чаем — вкусным он всё равно выглядит только тогда, когда уже приготовлен Кихёном; поэтому Хосок беззастенчиво приближается к младшему со спины, и обвивая того руками за талию, преспокойно устраивает подбородок на плече Кихёна и закрывает глаза. Хосоку уютно до тёплых мурашек под кожей, зато самому Кихёну Хосок слишком мешает, и младший рассерженно шипит, но старшего отстранять даже не думает, а почувствовав, как Хосок обнимает крепче, и так тепло выдыхает в шею, Кихён и вовсе опускает руки и не может сдержать улыбки. — Шин Хосок, дай мне разобраться с продуктами. Мне тебе ещё на завтра что-нибудь приготовить нужно, ты же помнишь, что я завтра учусь весь день? А ты сам настолько безрукий, — Кихён поворачивает голову вбок, но встретиться с чужими глазами не получается, так что приходится только тяжело вздохнуть, — ...что кроме кофе готовить ничего не умеешь. А я не могу позволить тебе остаться голодным. И сейчас уже поздно, мне вставать рано, так что я скоро домой пойду. Поэтому надо всё успеть, не мешай. Хосок прекрасно чувствует как младший постепенно раздражается, но выпускать Кихёна из тёплых объятий — выше сил Хосока. Зато Кихён не настроен поддаваться этому (ему самому сложно выбраться из объятий, но он-то знает — стоит затянуть, и они так простоят весь вечер), поэтому он ловко выпутывается из хосоковых рук и как ни в чём не бывало продолжает хозяйничать на кухне. Хосоку всегда очень сложно выпускать Кихёна из рук. Ему всегда очень сложно отпускать Кихёна из своей квартиры и вообще с глаз. Ему слишком сложно не видеть Кихёна днями. Как-то раз они не виделись целую неделю. Потому что у Кихёна учёба, у него подработка и постоянные подготовки к зачётам. А Хосок возвращается домой с работы поздно вечером, уставший и совсем недовольный пустотой квартиры, таким же пустым холодильником и последующими ругательствами Кихёна в сторону Хосока в стиле «Ты опять не ужинал? В смысле кофе пил? Ты что, совсем придурок? Как же ты меня раздражаешь.» Но что поделать — Хосок готовить не умеет совсем. А Кихён готовит просто прекрасно, серьёзно, если он что-то не умеет готовить — то ему хватает пары тренировок, чтобы блюдо вышло потрясающим. Кихён ещё мёрзнет очень часто. Иногда Хосок не спит ночами и думает о том, что там, где-то на другом конце города Кихён — в тёмной комнате и в холодной постели. Хосоку больше всего по ночам хочется греть Кихёна. Кихёну часто снятся кошмары, он спать без света просто не может; а Хосок знает об этом, переживает просто безумно, но что делать совсем не знает. — Оставайся, тогда мы всё успеем приготовить. Кихён фыркает и даже отрывается от дел, чтобы скептически глянуть на Хосока: — Мой универ к твоей квартире, конечно, ближе, но мне ещё материал повторить нужно, а наедине с тобой это делать ну очень трудно, сам знаешь. — Плевать, ты и так знаешь его лучше всех. Ты просто не можешь написать плохо. У Хосока в голове самая серьёзная идея, и отступаться от неё из как-то материала по кихёновой учёбе он не намерен, пусть это даже малость эгоистично. — Оставайся, — повторяет Хосок, и тут же сокращает расстояние между ними, смотрит серьёзно, будто не предлагает, а приказывает. Кихёна раздражает эта привычка Хосока вжимать его во все стены, поверхности, деревья, да во что угодно; так или иначе Кихён сразу чувствует себя неспособным к сопротивлению и неспособным даже на обычные действия. Кихёну, пожалуй, безумно нравится эта привычка Хосока. — Ладно, — сдаётся Кихён слишком быстро, и шумно выдыхает, опуская взгляд, — Только спать пораньше ляжем, мне проспать вообще никак нельзя. Пальцы Хосока цепляют Кихёна за подбородок, приподнимают, вынуждая взгляды встретиться. Хосок всё ещё серьёзен, а у Кихёна от этого зрелища в горле пересыхает. — Ты не понял. Оставайся не только на ночь. Оставайся и на завтрашний день, и на завтрашнюю ночь, слышишь? Просто оставайся. У Кихёна мурашки бегут по всей коже, он сглатывает и приоткрывает рот, тут же забывая, что хотел сказать. Короткие секунды кажутся долгими минутами, но до Кихёна всё-таки доходит смысл сказанного. — Влажная уборка раз в неделю. И посуда в раковине больше суток точно стоять не должна. Хосок улыбается на каждое слово и кивает со всей серьёзностью. Он счастлив настолько, насколько может быть счастлива натура человека вообще. — Я даже цветы поливать буду. — То есть до этого ты их не поливал? — Кихён щурится, а Хосок не может сдержать очередной счастливой улыбки. Для них двоих теперь всё на своих местах.» Три. «Хосоку с каждым днём всё труднее. Это самое безумное и томительное ожидание в его жизни. Ему настолько тяжело, что это, пожалуй, выходит за все грани разумного; Хосоку невероятно трудно сконцентрироваться на чём-то конкретном, он теперь раздражённый и вообще сам не свой. А всё дело в том, что Кихён теперь каждый день рядом. Каждый день Кихён так близко — и вместе с тем ужасно далеко от Хосока. Они встречаются почти год, но не заходили дальше объятий, совместного сна и глубоких поцелуев. У них даже разговоров о чём-то большем не заходило. Кихёну, кажется, вполне нормально, но вот Хосок на пределе. Он на грани каждый раз, когда видит полуобнажённого сонного Кихёна в своей постели, и мечтает о том, чтобы не сорваться. Но чувствует себя самым настоящим ребёнком — Хосок совсем не знает как поговорить с Кихёном об этом, он совсем не знает, как Кихён отнесётся к подобному. И он слишком любит Кихёна чтобы терять того из-за простой оплошности; он совсем не хочет делать Кихёну больно. Кихён просто обожает их совместные вечера — когда они вот так сидят в обнимку и смотрят незамысловатую комедию, едят что-то совместно приготовленное и болтают о самых обычных вещах. Кихён очень любит подобные вечера, и Хосока он любит слишком сильно; в такие моменты Кихён вообще думает о том, что будь он котом, он бы сейчас довольно мурлыкал. И когда на экране бегут титры, Кихён понимает, что спать он точно не хочет, зато поболтать с Хосоком только за. — О чём ты думаешь? — довольно улыбаясь, Кихён устраивается удобнее в чужих объятиях и рассматривает лицо Хосока. Тот выглядит как-то странно. Слишком серьёзно, слишком задумчиво и вообще отстранённо. Кихёна это немного напрягает, но он улыбается чуточку шире, и тут же тычет пальцем в щёку Хосока. — Хён, — дразняще и наиграно, без капли уважения протягивает Кихён, — Что с тобой такое? А Хосоку просто невозможно. В комнате полумрак, в комнате тишина и Кихён с этой своей лисьей улыбкой. Приходится взять себя в руки и глубоко вдохнуть. — Ничего, просто... — выходит как-то слишком тяжело, и Кихён тут же хмурится, ожидая продолжения, — Знаешь, Кихён, просто я устал... Хосок устал сдерживать в своей голове такие желания за которые стыдно; а Кихён только жмёт плечами. — Тогда пойдём спать, — очередная улыбка, и Кихён тянется к губам Хосока за поцелуем. Вот только ладонь старшего ложится на чужие губы, а сам он смотрит потемневшим и очень серьёзным взглядом; Кихёна это удивляет, и даже голос его становится на несколько тонов тише: — Да что с тобой? — Ты даже не представляешь как я устал сходить с ума от тебя. Они оказываются в тёмной спальне слишком спонтанно; у Хосока перед глазами будто пелена, а кровь по венам горячее на несколько градусов. Кихён лежит перед ним на кровати — непонимающий, будто испуганный малость, с застывшим в глазах вопросом. Слова застревают у Хосока в горле, он совсем не может объяснить своё дикое поведение — может только демонстрировать; проходиться влажными поцелуями по бледной шее, жадно сжимать в руках хрупкое тело и бессвязно рычать на чужое ухо что-то очень горячее. Самого Кихёна уже лихорадит; он дрожит от каждого прикосновения губ, пальцев, языка. Он дрожит от Хосока и извивается на кровати будто у него и правда самая настоящая лихорадка. Кихён всё ещё мало понимает, но смутное отчаяние начинает выжигать его изнутри. А самому Хосоку трудно сдерживаться до невозможности; но даже в таком опьянённом и диком состоянии он не хочет причинить Кихёну боли. — Ты доверяешь мне, Кихён? — Хосок шепчет в чужие губы и ощущает почти физическое пламя от прикосновения к ним. — Всегда доверял, — Кихён даже не задумывается над ответом, только тянется губами за новым поцелуем, а пальцами тянется к ужасно лишней сейчас футболке Хосока. Кихёну всё ещё страшно, страшно сквозь всё своё желание и доверие, сквозь всю любовь к Хосоку; а сам Хосок шепчет что-то успокаивающее, и вообще ведёт себя до невозможности терпеливо и аккуратно. До невозможности нежно даже тогда, когда они оба обнажены, когда Кихён смотрит так умоляюще и выгибается на постели, облизывая пересохшие губы. Хосок всё ещё терпелив, когда соблюдает все прелюдии и меры предосторожности — потому что это их первый раз, это первый раз Кихёна, и Хосок сделает его самым лучшим. Поэтому он до дрожи в пальцах терпелив и пытается не слушать такие умоляющие, зазывные стоны Кихёна. Хосок — эталон терпимости, хотя собственное возбуждение сводит с ума и кричит об удовлетворении; а сам Кихён думать о чём-то вообще уже не способен, он просто бессвязно стонет и слёзно умоляет Хосока о большем, лишь отстранённо понимая, как он сам хотел этого всего уже очень давно, просто всегда боялся себе признаться — оттого сейчас сорвался и буквально извивается под Хосоком, прося сотворить с собственным телом самые извращённые вещи. И Хосок, наконец, закусывает губу, закрывает глаза в наслаждении; в Кихёне жарко и узко до невозможности, в нём так, как и должно быть, как и представлял Хосок всё это время. Он даже двигаться не спешит — просто наслаждается моментом, позволяет самому Кихёну привыкнуть, который слишком ярко реагирует, который будто задохнётся сейчас. Кихён на самом деле и правда до безумия чувствительный, у него глаза уже слезятся, но ради Хосока он терпит, и готов терпеть дальше. Сам Хосок это чувствует, и потому испытывает волну самых искренних и тёплых чувств к Кихёну, он шепчет ему на ухо «я так люблю тебя», и, наконец, позволяет себе больше действий. Хосоку никогда и ни с кем не было настолько хорошо — настолько тепло внутри и горячо снаружи одновременно; если бы его попросили описать все свои эмоции он бы просто слов не подобрал, ответил бы что-то короткое по типу «я просто люблю». Кихён отзывается на каждое движение, отвечает на каждое дыхание, стонет в унисон и сжимает в пальцах хосоковы волосы, чтобы затем в порывах боли и наслаждения проходиться короткими ногтями по спине старшего, оставляя ощутимые и заметные следы, от которых Хосок рычит и входит ещё глубже, при этом оставаясь таким же аккуратным; потому что слышит в умоляющих стонах Кихёна яркую нотку боли. Хосок сжимает в ладонях тонкие ноги младшего, и боится не сдержаться; пусть он уже сорвался, но он боится сорваться ещё ниже, боится просто сломать Кихёна пополам. Кихёна, который там самозабвенно выгибается и стонет, запрокидывая голову; который, кажется, совсем не боится быть сломанным. — Прости меня, — Хосок целует макушку Кихёна, который устало расположился на его груди. — За что? — сонно шепчет тот, обнимая старшего чуть крепче и вообще пытаясь прийти в себя. — Тебе было больно. Я совсем не умею сдерживать себя. Кихён в ответ смеётся; тихо и счастливо, и даже умудряется приподняться на кровати, чтобы заглянуть в глаза старшего. — Ты сдерживаешь себя слишком хорошо. — Эй, Ю Кихён, это твой первый раз, куда ты несёшься? — Хосок немало озадачен, но улыбается в ответ и мягко треплет нежно-розовые волосы младшего. А Кихён молчит о том, что ради Хосока он готов вытерпеть и не такое, он молчит о том, что ему и правда было больно; ему даже стыдно признаться в том, что ровно настолько же ему было хорошо. А Хосоку на самом деле слова не нужны, он читает Кихёна как открытую книгу — сам Кихён это знает, поэтому снова улыбается и оставляет мягкий поцелуй на губах старшего.» Четыре. « — Я даже слышать ничего не хочу, заткнись, Хосок, заткнись! Кихён дрожит — то ли от холода, то ли от кипящей в венах злобы и ненависти. Хосок видит, что Кихён дрожит от количества выпитого алкоголя и только терпеливо сжимает зубы, потому что если сорвётся ещё и он — это будет катастрофа. — Ты можешь объяснить в чём дело? — Хосок тянет младшего за запястье, заставляя посмотреть себе в глаза и добиться хоть какого-либо внятного ответа. — Ты всегда был таким идиотом или просто прикидывался? — шипит Кихён, тут же вырывая руку из чужих пальцев и почти отскакивая от Хосока на несколько шагов назад, — Я всё прекрасно знаю, Хосок. — Может и мне позволишь узнать? — хмурится Хосок, тут же сжимая ладони в кулаки и начиная закипать. Кихён всегда пьянеет очень быстро. И в таком состоянии он особенно непредсказуем. А сейчас он просто выводит из себя; Хосок и так на нервах весь вечер был, потому что у Кихёна телефон отключен, а самого его дома нет, и теперь — два часа ночи, Кихён заявился и на ногах еле стоит. Хосок переживает безумно, но совершенно не представляет что думать. — Я предполагал, что мало тебе даю, но ты мог сказать мне хоть что-то, — Кихён вдруг опирается о стену и прячет лицо в ладонях, с каждой секундой начиная дрожать сильнее, — Ты мог бы сказать хоть что-то, а не трахать на стороне этого мальчика, который так похож на шлюху. Кихён наконец поднимает взгляд — полный злобы, самой настоящей обиды и глубокого отчаяния; полный слёз. А Хосок только и может изумлённо повести бровью в попытке понять смысл сказанного. — Что ты сказал? — наконец произносит Хосок, подходя к Кихёну чуть ближе, и тут же щурится, — С чего ты вообще взял, что я тебе изменяю? — Мне рассказали, — рычит Кихён в лицо старшего таким тоном, будто это очевидная истина, и тут же нервно улыбается, — Ты же знаешь, что я ради тебя готов на многое, так почему трахаешься с кем-то другим? Почему ты вообще так поступаешь со мной? Я что, не заслуживаю ни правды, ни твоего нормального отношения? Хосок прекрасно видит, что Кихёна уносит чёрт знает куда, и злится только больше; он вдруг сам издаёт звук, похожий на рычание, и бьёт кулаком в стену в паре сантиметров от лица младшего: — Заткнись и прекрати нести эту чушь, — Хосок шумно выдыхает и пытается прийти в себя, когда видит немалый страх в глазах Кихёна, — Я ни черта не понимаю. Где ты такой бред услышал? Шин вымученно прикрывает глаза и потирает пальцами переносицу. Кихён молчит, всё ещё мало соображая и глотая слёзы этой мерзко-горькой обиды. — Иди сюда, — наконец выдаёт Хосок, протягивая руки к младшему и тут же прижимая того крепко к себе, — Тебе нужно прийти в себя. — Не прикасайся ко мне, — глухо шепчет Кихён и тут же отталкивает Хосока от себя, поднимает взгляд и смотрит очень выразительно, — Я в себе. А ты просто самый настоящий лжец. Я уеду завтра утром. Хосок глубоко выдыхает и наконец берёт себя в руки: — Да чёрта с два ты куда от меня денешься, Ю Кихён. Младший дрожит и вообще находится чёрт знает в каком состоянии, его лихорадит и трясёт, а Хосок только с каждой минутой хмурится сильнее и кутает Кихёна плотнее в одеяло, даже не думая слушать возмущения и протесты. Старший пытается напоить Кихёна горячим чаем — но тот вертит головой и всё ещё смотрит на Хосока как на предателя; у него температура тридцать восемь, но из рук старшего он таблетку на берёт. В конце концов Хосока это выбешивает и он буквально заставляет протестующего Кихёна выпить и чай, и таблетку. Младший сначала возмущается, порывается встать и куда-то уйти, но Хосок терпелив до невозможности; только плотнее кутает Кихёна в одеяло и молчит, сохраняя безразличное выражение лица даже при всех оскорблениях со стороны Кихёна. Результат не заставляет себя ждать — младший наконец перестаёт в бессилии метаться на постели и проваливается в крепкий сон. Хосок наконец позволяет себе улыбнуться и аккуратно устраивается рядом, наслаждаясь видом спящего и такого спокойного Кихёна. Он проводит пальцами по лбу младшего, убирая прядки волос и отмечая, что температура наконец оставила Кихёна в покое, а ещё думает, что завтра они обязательно разберутся. А пока что вид такого уютного младшего клонит Хосока в сон, и тот даже не сопротивляется. Правда длится этот сон, кажется, совсем ничего, и тихий плач в тёмной комнате заставляет Хосока буквально подорваться с постели. Он испуганно вглядывается в темноту, выжидая пока зрение сфокусируется, и тут же тяжело выдыхает. Младший сидит на постели, пряча лицо в ладонях и тихо всхлипывая; у Кихёна не осталось сил на слова и злость, в груди высасывающая пустота и глухая боль. — Кихён, тише, тише... — Хосок аккуратно укладывает младшего обратно, и тут же ложится рядом, крепко обнимая со спины. У Кихёна сил совсем нет, да и кажется, он просто не хочет отталкивать Хосока; рядом с ним намного спокойнее и теплее, какая бы буря боли сейчас не разрывала изнутри. — Зачем? — наконец шепчет Кихён, всхлипывая по-новой, — Неужели тебе со мной так плохо? — С тобой мне лучше всех, Кихён. С тобой мне так хорошо, как не было ни с кем и никогда, — шепчет Хосок очень искренне, прижимая младшего к себе чуть крепче. — Тогда зачем ты... — Прекрати. — Но ведь ты мне изм... — Кихён, замолчи. Я даже мысли о таком никогда не допускал. А ты даже не думай верить в эту чушь, или... — Хосок вдруг отстраняется, и приподнявшись, устремляет взгляд на младшего, — Или ты не доверяешь мне? Кихён всхлипывает снова, и, кусая губу, разворачивается лицом к старшему, тут же встречаясь с ним взглядом. — Всегда доверял, — тихо и неуверенно отвечает он, — Но Минхёк сказал... Хосок издаёт смешок, тут же треплет розовые волосы и укладывается напротив младшего: — И ты устроил эту истерику из-за трепли Минхёка? Ты же знаешь, какой он... шутник. Кихён молчит, насупившись, и впервые задумывается о том, что верить в подобные слова, тем более если они от Минхёка — и правда глупо. — Так ты не... — Боже, Кихён, нет, — шумно выдыхает Хосок, тут же чувствуя небывалое облегчение, — И никогда даже о таком не подумаю, ты меня понял? — Понял, — виновато шепчет Кихён, и сам чувствует невероятное облегчение и тепло, разливающееся в груди. — Вот и отлично, — Хосок тянется к младшему и оставляет короткий поцелуй на его губах, чтобы затем крепко прижать к себе, — А теперь спи. Кихён только кивает, а Хосок улыбается, чувствуя это. И, кажется, снова начинает проваливаться в спокойный сон. — Хосок. — Ну что? — протягивает старший, нехотя открывая глаза. — Я всегда буду верить тебе, а ты... Ты всегда будешь рядом со мной? — Всегда, — тут же выдыхает Хосок. Оба улыбаются в темноте, потому что знают, что так и будет.» Пять. «Хосок суетится не переставая — ищет очередные невесть куда девшиеся таблетки, поправляет одеяло, которое, вообще-то, в этом не нуждается, и просто нервничает. — Хосок, — Кихён слабо цепляется за запястье старшего и мягко улыбается, — Ну прекрати уже. — Да что значит «прекрати»? — Хосок всё так же нервно усаживается рядом с младшим, тут же прикладывая ладонь к его лбу. Так длится уже четыре месяца. Кихён с каждым днём становится всё более прозрачным, хрупким, будто невесомым. Его нежно-розовые волосы создают просто безумный контраст с такой бледной кожей, под которой слишком отчётливо различимы тёмно-синие ветви вен. Хосок сам не свой. Он с работы несётся домой как безумный, либо на эту самую работу вообще не ходит, беря очередной отгул или больничный. А Кихён ругается — «тебя такими темпами уволят, ну что ты со мной как с ребёнком, я поправлюсь скоро.» Но Хосок отмахивается и Кихёна одного просто боится оставлять. Кихён и сам боится оставаться один; но молчит, потому что Хосок и так слишком нервный. — Обычная простуда ведь может длиться четыре месяца, Кихён? — как-то спрашивает Хосок, бережно обнимая младшего. — Конечно может, — кивает Кихён, — И я правда скоро поправлюсь. И оба молчат, потому что обоим не хватает надежды; Кихён и вовсе отчаялся — врачи в больнице качают головой и разводят руками, и всё, что делают — это прописывают бесполезные и очень дорогие таблетки, на которые Хосок тратит практически всю зарплату. А Хосок никогда не был оптимистом, просто он не может поверить в то, что Кихён должен быть таким — мёртвенно-бледным, лежащим в постели почти сутки напролёт, и так слабо улыбающимся. Он встаёт изредка и делает самый вкусный чай; в такие моменты Хосок счастлив по-настоящему, и верит особенно сильно в то, что ещё совсем чуть-чуть и прежний Кихён вернётся — ворчащий на каждую хосокову оплошность, обижающийся на пустяки, но наивный по-детски и самый искренний. Но каждую ночь Хосок себе места не находит и почти до слёз молится о том, чтобы Кихёна перестал мучать очередной приступ то ли температуры, то ли чего похуже. — Хосок, — тихо зовёт младший, и голос его похож на шелест осенней листвы и увядающих цветов, — Простуда в этом году такая живучая. — Ничего, мы её загубим, — тепло улыбается Хосок, мечтая этой улыбкой хоть немного согреть дрожащего Кихёна, а сам отворачивается, не желая показывать младшему одинокую слезу, предательски бегущую по щеке. У Кихёна запястья настолько тонкие, что Хосок боится переломать их каждый раз, когда берет в ладони. У Кихёна рёбра видны настолько хорошо, что их можно пересчитать даже не касаясь; и кожа настолько бледная и тонкая, что Хосок и правда боится, что однажды она просто разорвётся под хрупкими костями. И каждый раз, покрывая коротким поцелуем каждый миллиметр любимого тела, Хосок с искренним страхом спрашивает «не больно?», и Кихён смеётся в ответ, тонкими пальцами зарывается в тёмные волосы старшего и шелестит о том, что тот глупый, раз спрашивает такое — потому что то, что он делает — это самое приятное, что происходит с Кихёном. И Хосок продолжает; сдерживает слёзы каждый раз, касаясь губами так слабо пульсирующих артерий и молится о том, что вот совсем чуть-чуть, и его прежний Кихён вернётся. Но прежний Кихён не возвращается. А Хосок теперь плачет, не в силах скрывать этого — младший похож на угасающий луч и затухающее пламя свечи. Хосок плачет, каждый раз думая о том, как же силён Кихён — тот только улыбается каждый раз, тихо прося Хосока не плакать, потому что «я скоро буду в порядке». Но ничего не в порядке. День за днём — и даже тёплая улыбка Кихёна тускнеет, становится такой слабой и вымученной, что Хосок просит не улыбаться. Кихён больше не улыбается; только глазами, когда Хосок снова целует очень мягко и бережно, будто и правда боясь нечаянно сломать и разрушить Кихёна. — Хосок, а как думаешь, если дотронуться до звезды — она окажется тёплой на ощупь? Голос Кихёна звучит бесцветно. Каждое слово ему даётся с трудом, со странным хрипом из хрупкой груди. — Если этой звезды коснёшься именно ты, то непременно, — у Хосока снова плывёт перед глазами из-за пелены слёз, и он улыбается сквозь боль, когда видит слабую улыбку на бледных губах младшего. Кихён теряется с каждым днём, с каждой минутой. Он просто теряет цвет и самого себя в чёрно-белой пыли, окончательно и бесповоротно — Хосоку даже касаться младшего страшно каждый раз, но он не отходит ни на шаг, только молча лежит рядом, прижимая к себе хрупкое тело. И искренне боясь, что оно рассыпется, растворится прямо в руках. Одним пасмурным, туманным и бесконечно тихим утром так и случается. Хосок теряет рассудок и смысл собственной жизни, когда не чувствует слабого дыхания из тонких бледных губ.» Всего пять шагов. Хосоку хватает всего пяти шагов чтобы слиться с чёрными ледяными небесами. Он совсем не боится боли, потому что он знает — он летит не вниз, не на грязный асфальт и холодную землю. Он летит наверх — прямо к звёздам и небесам, которые, наконец, улыбнутся и потеплеют. Потому что где-то там Кихён — где-то там он улыбается так же тепло и по-цветному, так же живо и правильно, как он должен улыбаться всегда. «Просто подожди немного. Если в следующей жизни я стану звездой — то я всегда буду освещать твой путь и согревать тебя. Просто подожди чуть-чуть. Потому что больше никогда я не отпущу тебя.»